La Divina Commedia

This is the complete Commedia — Inferno, Purgatorio, and Paradiso — with Dante’s Italian on the left of every tercet and Dmitry Min’s Russian on the right. Min (1818–1885) translated the poem in Dante’s own metre, line for line, between 1855 and his death; the Purgatorio and Paradiso appeared posthumously in 1902 and 1904. His spelling has been modernised by rule from the pre-1918 orthography of those editions. The alignment is structural: line by line within each canto, three lines to a row, so a reader learning Italian can always find the Russian for the verse in front of them.

Both texts are in the public domain. The Italian is Project Gutenberg ebook 1012; Min’s translation is transcribed by Lib.ru/Классика from the 1855, 1902 and 1904 editions. The small numbers in the margin count the lines of each canto.

The same edition is available from First Pair Press as an Obsidian vault and as an Emacs Info bundle, both with four English and five Russian translations that can stand beside the Italian, and a dictionary that analyses every Italian word — elisions, truncations, and Dante’s old spellings restored to their modern headword — with English and Russian senses.

Inferno

Thirty-four cantos: the descent through the nine circles, from the dark wood on the night before Good Friday to the frozen centre of the earth.

1 Inferno · Canto I

Nel mezzo del cammin di nostra vita
mi ritrovai per una selva oscura,
ché la diritta via era smarrita.

В средине нашей жизненной дороги,
Объятый сном, я в темный лес вступил,
Путь истинный утратив в час тревоги.

Ahi quanto a dir qual era è cosa dura
esta selva selvaggia e aspra e forte
che nel pensier rinova la paura!

Ах! тяжело сказать, как страшен был
Сей лес, столь дикий, столь густой и лютый,
Что в мыслях он мой страх возобновил.

Tant’ è amara che poco è più morte;
ma per trattar del ben ch’i’ vi trovai,
dirò de l’altre cose ch’i’ v’ho scorte.

И смерть лишь малым горше этой смуты!
Но чтоб сказать о благости небес,
Все разскажу, что видел в те минуты.

Io non so ben ridir com’ i’ v’intrai,
tant’ era pien di sonno a quel punto
che la verace via abbandonai.

И сам не знаю, как вошел я в лес:
В такой глубокий сон я погрузился
В тот миг, когда путь истинный исчез.

Ma poi ch’i’ fui al piè d’un colle giunto,
là dove terminava quella valle
che m’avea di paura il cor compunto,

Когда ж вблизи холма я пробудился,
Где той юдоли положен предел,
В которой ужас в сердце мне вселился,–

guardai in alto e vidi le sue spalle
vestite già de’ raggi del pianeta
che mena dritto altrui per ogne calle.

Я, вверх взглянув, главу холма узрел
В лучах планеты, что прямой дорогой
Ведет людей к свершенью добрых дел.

Allor fu la paura un poco queta,
che nel lago del cor m’era durata
la notte ch’i’ passai con tanta pieta.

Тогда на время смолк мой страх, так много.
Над морем сердца бушевавший в ночь,
Что протекла с толикою тревогой.

E come quei che con lena affannata,
uscito fuor del pelago a la riva,
si volge a l’acqua perigliosa e guata,

И как успевши бурю превозмочь,
Ступив чуть дышущий на брег из моря,
С опасных волн очей не сводит прочь:

così l’animo mio, ch’ancor fuggiva,
si volse a retro a rimirar lo passo
che non lasciò già mai persona viva.

Так я, в душе еще со страхом споря,
Взглянул назад и взор вперил туда,
Где из живых никто не шел без горя.

Poi ch’èi posato un poco il corpo lasso,
ripresi via per la piaggia diserta,
sì che ’l piè fermo sempre era ’l più basso.

И отдохнув в пустыне от труда,
Я вновь пошел, и мой оплот опорный
В ноге, стоящей ниже, был всегда.

Ed ecco, quasi al cominciar de l’erta,
una lonza leggera e presta molto,
che di pel macolato era coverta;

И вот, почти в начале крути горной,
Покрытый пестрой шкурою, кружась,
Несется Барс и легкий и проворный.

e non mi si partia dinanzi al volto,
anzi ’mpediva tanto il mio cammino,
ch’i’ fui per ritornar più volte vòlto.

Чудовище не убегало с глаз;
Но до того мне путь мой преграждало,
Что вниз сбежать я помышлял не раз.

Temp’ era dal principio del mattino,
e ’l sol montava ’n sù con quelle stelle
ch’eran con lui quando l’amor divino

Уж ден светал и солнце в путь вступало
С толпою звезд, как в миг, когда оно
Вдруг от любви божественной прияло

mosse di prima quelle cose belle;
sì ch’a bene sperar m’era cagione
di quella fiera a la gaetta pelle

Свой первый ход, красой озарено;
И все надеждою тогда мне льстило:
Животного роскошное руно,

l’ora del tempo e la dolce stagione;
ma non sì che paura non mi desse
la vista che m’apparve d’un leone.

Час утренний и юное светило.
Но снова страх мне в сердце пробудил
Свирепый Лев, представший с гордой силой.

Questi parea che contra me venisse
con la test’ alta e con rabbiosa fame,
sì che parea che l’aere ne tremesse.

Он на меня, казалось, выходил,
Голодный, злой, с главою величавой,
И, мнилось, воздух в трепет приводил.

Ed una lupa, che di tutte brame
sembiava carca ne la sua magrezza,
e molte genti fé già viver grame,

Он шел с Волчицей, тощей и лукавой,
Что, в худобе полна желаний всех,
Для многих в жизни сей была отравой.

questa mi porse tanto di gravezza
con la paura ch’uscia di sua vista,
ch’io perdei la speranza de l’altezza.

Она являла столько мне помех,
Что, устрашен наружностью суровой,
Терял надежду я взойдти на верх.

E qual è quei che volontieri acquista,
e giugne ’l tempo che perder lo face,
che ’n tutti suoi pensier piange e s’attrista;

И как скупец, копить всегда готовый,
Когда придет утраты страшный час,
Грустит и плачет с каждой мыслью новой:

tal mi fece la bestia sanza pace,
che, venendomi ’ncontro, a poco a poco
mi ripigneva là dove ’l sol tace.

Так зверь во мне спокойствие потряс,
И, идя мне на встречу, гнал всечасно
Меня в тот край, где солнца луч угас.

Mentre ch’i’ rovinava in basso loco,
dinanzi a li occhi mi si fu offerto
chi per lungo silenzio parea fioco.

Пока стремглав я падал в мрак ужасный,
Глазам моим предстал нежданный друг,
От долгого молчания безгласный.

Quando vidi costui nel gran diserto,
«Miserere di me», gridai a lui,
«qual che tu sii, od ombra od omo certo!».

“Помилуй ты меня!” вскричал я вдруг,
Когда узрел его в пустынном поле,
“О кто б ты ни был: человек, иль дух?”

Rispuosemi: «Non omo, omo già fui,
e li parenti miei furon lombardi,
mantoani per patrïa ambedui.

И он: “Я дух, не человек я боле;
Родителей Ломбардцев я имел,
Но в Мантуе рожденных в бедной доле.

Nacqui sub Iulio, ancor che fosse tardi,
e vissi a Roma sotto ’l buono Augusto
nel tempo de li dèi falsi e bugiardi.

Sub Julio я поздно свет узрел,
И в Риме жил в век Августов счастливый;
Во дни богов в лжеверье я коснел.

Poeta fui, e cantai di quel giusto
figliuol d’Anchise che venne di Troia,
poi che ’l superbo Ilïón fu combusto.

Я был поэт, и мной воспет правдивый
Анхизов сын, воздвигший новый град,
Когда сожжен был Илион кичливый.

Ma tu perché ritorni a tanta noia?
perché non sali il dilettoso monte
ch’è principio e cagion di tutta gioia?».

Но ты за чем бежишь в сей мрак назад?
Что не спешишь на радостные горы,
К началу и причине всех отрад?”

«Or se’ tu quel Virgilio e quella fonte
che spandi di parlar sì largo fiume?»,
rispuos’ io lui con vergognosa fronte.

– ” О, ты ль Виргилий, тот поток, который
Рекой широкой катит волны слов?”
Я отвечал, склонив стыдливо взоры.

«O de li altri poeti onore e lume,
vagliami ’l lungo studio e ’l grande amore
che m’ha fatto cercar lo tuo volume.

“О дивный свет, о честь других певцов!
Будь благ ко мне за долгое ученье
И за любовь к красе твоих стихов.

Tu se’ lo mio maestro e ’l mio autore,
tu se’ solo colui da cu’ io tolsi
lo bello stilo che m’ha fatto onore.

Ты автор мой, наставник в песнопенье;
Ты был один, у коего я взял
Прекрасный стиль, снискавший мне хваленье.

Vedi la bestia per cu’ io mi volsi;
aiutami da lei, famoso saggio,
ch’ella mi fa tremar le vene e i polsi».

Взгляни: вот зверь, пред ним же я бежал….
Спаси меня, о мудрый, в сей долине….
Он в жилах, в сердце кровь мне взволновал.

«A te convien tenere altro vïaggio»,
rispuose, poi che lagrimar mi vide,
«se vuo’ campar d’esto loco selvaggio;

– “Держать ты должен путь другой отныне,”
Он отвечал, увидев скорбь мою,
“Коль умереть не хочешь здесь в пустыне.

ché questa bestia, per la qual tu gride,
non lascia altrui passar per la sua via,
ma tanto lo ’mpedisce che l’uccide;

Сей лютый зверь, смутивший грудь твою,
В пути своем других не пропускает,
Но, путь пресекши, губит всех в бою.

e ha natura sì malvagia e ria,
che mai non empie la bramosa voglia,
e dopo ’l pasto ha più fame che pria.

И свойством он столь вредным обладает,
Что, в алчности ничем не утолен,
Вслед за едой еще сильней алкает.

Molti son li animali a cui s’ammoglia,
e più saranno ancora, infin che ’l veltro
verrà, che la farà morir con doglia.

Он с множеством животных сопряжен,
И с многими еще совокупится;
Но близок Пес, пред кем издохнет он.

Questi non ciberà terra né peltro,
ma sapïenza, amore e virtute,
e sua nazion sarà tra feltro e feltro.

Не медь с землей Псу в пищу обратится,
Но добродетель, мудрость и любовь;
Меж Фельтро и меж Фельтро Пес родится.

Di quella umile Italia fia salute
per cui morì la vergine Cammilla,
Eurialo e Turno e Niso di ferute.

Италию рабу спасет он вновь,
В честь коей дева умерла Камилла,
Турн, Эвриад и Низ пролили кровь.

Questi la caccerà per ogne villa,
fin che l’avrà rimessa ne lo ’nferno,
là onde ’nvidia prima dipartilla.

Из града в град помчит Волчицу сила,
Доколь ее не заключит в аду,
Откуда зависть в мир ее пустила.

Ond’ io per lo tuo me’ penso e discerno
che tu mi segui, e io sarò tua guida,
e trarrotti di qui per loco etterno;

Так верь же мне не к своему вреду:
Иди за мною; в область роковую,
Твой вождь, отсель тебя я поведу.

ove udirai le disperate strida,
vedrai li antichi spiriti dolenti,
ch’a la seconda morte ciascun grida;

Услышишь скорбь отчаянную, злую;
Сонм древних душ увидишь в той стране,
Вотще зовущих смерть себе вторую.

e vederai color che son contenti
nel foco, perché speran di venire
quando che sia a le beate genti.

Узришь и тих, которые в огне
Живут надеждою, что к эмпирею
Когда-нибудь взнесутся и они.

A le quai poi se tu vorrai salire,
anima fia a ciò più di me degna:
con lei ti lascerò nel mio partire;

Но в эмпиреи я ввесть тебя не смею:
Там есть душа достойнее стократ;
Я, разлучась, тебя оставлю с нею.

ché quello imperador che là sù regna,
perch’ i’ fu’ ribellante a la sua legge,
non vuol che ’n sua città per me si vegna.

Зане Монарх, чью власть как супостат
Я не познал, мне ныне воспрещает
Ввести тебя в Его священный град.

In tutte parti impera e quivi regge;
quivi è la sua città e l’alto seggio:
oh felice colui cu’ ivi elegge!».

Он Царь везде, но там Он управляет:
Там град Его и неприступный свет;
О счастлив тот, кто в град Его вступает!”

E io a lui: «Poeta, io ti richeggio
per quello Dio che tu non conoscesti,
acciò ch’io fugga questo male e peggio,

И я: “Молю я сам тебя, поэт,
Тем Господом, Его ж ты не прославил,–
Да избегу и сих и горших бед,–

che tu mi meni là dov’ or dicesti,
sì ch’io veggia la porta di san Pietro
e color cui tu fai cotanto mesti».

Веди в тот край, куда ты путь направил:
И вознесусь к вратам Петра святым,
И тех узрю, чью скорбь ты мне представил.”

Allor si mosse, e io li tenni dietro.

Здесь он пошел, и я во след за ним.

2 Inferno · Canto II

Lo giorno se n’andava, e l’aere bruno
toglieva li animai che sono in terra
da le fatiche loro; e io sol uno

День отходил и сумрак пал в долины,
Всем на земле дозволив отдохнуть
От их трудов; лишь я один единый

m’apparecchiava a sostener la guerra
sì del cammino e sì de la pietate,
che ritrarrà la mente che non erra.

Готовился на брань – в опасный путь,
На труд, на скорбь, о чем разсказ правдивый
Из памяти дерзаю почерпнуть.

O muse, o alto ingegno, or m’aiutate;
o mente che scrivesti ciò ch’io vidi,
qui si parrà la tua nobilitate.

О высший дух, о музы, к вам призывы!
О гений, все, что зрел я, опиши,
Да явится полет твой горделивый!

Io cominciai: «Poeta che mi guidi,
guarda la mia virtù s’ell’ è possente,
prima ch’a l’alto passo tu mi fidi.

Я начал так: “Всю мощь моей души
Сперва измерь, поэт-путеводитель;
Потом со мной в отважный путь спеши.

Tu dici che di Silvïo il parente,
corruttibile ancora, ad immortale
secolo andò, e fu sensibilmente.

Ты говорил, что Сильвиев родитель,
Еще живой и тленный, низходил
Свидетелем в подземную обитель.

Però, se l’avversario d’ogne male
cortese i fu, pensando l’alto effetto
ch’uscir dovea di lui, e ’l chi e ’l quale

Но если жребий так ему судил,
То вспомнив, сколько приобрел он славы
И кто сей муж я как правдив он был,–

non pare indegno ad omo d’intelletto;
ch’e’ fu de l’alma Roma e di suo impero
ne l’empireo ciel per padre eletto:

Почтет его достойным разум здравый:
Он избран был, чтоб некогда создать
Великия Рим и быть отцем державы,–

la quale e ’l quale, a voler dir lo vero,
fu stabilita per lo loco santo
u’ siede il successor del maggior Piero.

Державы той, где – подлинно сказать – *
Престол священный сам Господь поставил
Наместникам Петровым возседать.

Per quest’ andata onde li dai tu vanto,
intese cose che furon cagione
di sua vittoria e del papale ammanto.

В сем странствии – ты им его прославил –
Узнал он путь к победе над врагом
И тем тиару папам предоставил.

Andovvi poi lo Vas d’elezïone,
per recarne conforto a quella fede
ch’è principio a la via di salvazione.

28……………………………………………..
…………………………………………………
…………………………………………………

Ma io, perché venirvi? o chi ’l concede?
Io non Enëa, io non Paulo sono;
me degno a ciò né io né altri ’l crede.

Но мне ль идти? кто дал мне позволенье?
И так, коль дерзкий подвиг сотворю,
Страшусь, в безумие он мне вменится.

Per che, se del venire io m’abbandono,
temo che la venuta non sia folle.
Se’ savio; intendi me’ ch’i’ non ragiono».

Мудрец, ясней поймешь, чем говорю.”
Как тот, кто хочет, но начат страшится,
Полн новых дум, меняет замысл свой,

E qual è quei che disvuol ciò che volle
e per novi pensier cangia proposta,
sì che dal cominciar tutto si tolle,

Отвергнув то, на что хотел решиться:
Так я томился в мрачной дебри той,
И мысль свою, обдумав, кинул снова,

tal mi fec’ ïo ’n quella oscura costa,
perché, pensando, consumai la ’mpresa
che fu nel cominciar cotanto tosta.

Хоть предан был вначале ей одной.
“Коль я проник вполне в значенье слова,”
Великодушного сказала тень,

«S’i’ ho ben la parola tua intesa»,
rispuose del magnanimo quell’ ombra,
«l’anima tua è da viltade offesa;

“Твоя душа познать боязнь готова.
Боязнь людей отводит каждый день
От честных подвигов, как призрак ложный

la qual molte fïate l’omo ingombra
sì che d’onrata impresa lo rivolve,
come falso veder bestia quand’ ombra.

Страшит коня, когда ложится тень.
Но выслушай – и страх разсей тревожный,–
Что моего пришествия вина

Da questa tema acciò che tu ti solve,
dirotti perch’ io venni e quel ch’io ’ntesi
nel primo punto che di te mi dolve.

И что открыл мне жребий непреложный.
Я с теми был, чья участь не полна;
Там, слыша голос Вестницы прекрасной,

Io era tra color che son sospesi,
e donna mi chiamò beata e bella,
tal che di comandare io la richiesi.

Я вопросил: что повелит она?
Светлей звезды в очах горел луч ясный,
И тихим, стройным языком в ответ

Lucevan li occhi suoi più che la stella;
e cominciommi a dir soave e piana,
con angelica voce, in sua favella:

Она рекла как ангел сладкогласный:
“О Мантуи приветливый поэт,
Чья слава свет наполнила далеко

“O anima cortese mantoana,
di cui la fama ancor nel mondo dura,
e durerà quanto ’l mondo lontana,

И будет в нем, пока продлится свет!
Любимец мой, но не любимец рока,
Препону встретил на брегу пустом

l’amico mio, e non de la ventura,
ne la diserta piaggia è impedito
sì nel cammin, che vòlt’ è per paura;

И вспять бежит испуганный жестоко.
И я страшусь: так сбился он на нем,
Что уж не поздно-ль я пришла с спасеньем,

e temo che non sia già sì smarrito,
ch’io mi sia tardi al soccorso levata,
per quel ch’i’ ho di lui nel cielo udito.

Как в небесах была мне весть о том.
Подвигнись в путь и мудрым убежденьем
Все для его спасенья уготовь:

Or movi, e con la tua parola ornata
e con ciò c’ha mestieri al suo campare,
l’aiuta sì ch’i’ ne sia consolata.

Избавь его и будь мне утешеньем,
Я, Беатриче, умоляю вновь……
…………………………………………………

I’ son Beatrice che ti faccio andare;
vegno del loco ove tornar disio;
amor mi mosse, che mi fa parlare.

…………………………………………………
Там, пред моим Владыкой, с состраданьем,
Поэт, я часто похвалюсь тобой.”

Quando sarò dinanzi al segnor mio,
di te mi loderò sovente a lui”.
Tacette allora, e poi comincia’ io:

Умолкла тут, я начал я воззваньем
“О благодать, которою одной
Наш смертный род превысил все творенья

“O donna di virtù sola per cui
l’umana spezie eccede ogne contento
di quel ciel c’ha minor li cerchi sui,

Под небом, что свершает круг меньшой!
Так сладостны твои мне повеленья,
Что я готов немедля их свершить;

tanto m’aggrada il tuo comandamento,
che l’ubidir, se già fosse, m’è tardi;
più non t’è uo’ ch’aprirmi il tuo talento.

Не повторяй же своего моленья.
Но объясни: как можешь низходить
Без трепета в всемирную средину

Ma dimmi la cagion che non ti guardi
de lo scender qua giuso in questo centro
de l’ampio loco ove tornar tu ardi”.

От горних стран, куда горишь парить?” –
85.– “Когда желаешь знать тому причину,”
Она рекла, “короткий дам ответ,

“Da che tu vuo’ saver cotanto a dentro,
dirotti brievemente”, mi rispuose,
“perch’ i’ non temo di venir qua entro.

Почто без страха к вам схожу в пучину.
Страшиться должно лишь того, что вред
Наносит нам: какой же страх безплодней,

Temer si dee di sole quelle cose
c’hanno potenza di fare altrui male;
de l’altre no, ché non son paurose.

Как не боязнь того, в чем страха нет?
Так создана я благостью Господней,
Что ваша скорбь меня не тяготит

I’ son fatta da Dio, sua mercé, tale,
che la vostra miseria non mi tange,
né fiamma d’esto ’ncendio non m’assale.

И не вредит мне пламень преисподней.
Там некая Заступница скорбит
О том, к кому тебя я посылаю,

Donna è gentil nel ciel che si compiange
di questo ’mpedimento ov’ io ti mando,
sì che duro giudicio là sù frange.

И для нея жестокий суд разбит.
Она, воздвигши Лючию….
Рекла: Твой верный ждет тебя в слезах,

Questa chiese Lucia in suo dimando
e disse:—Or ha bisogno il tuo fedele
di te, e io a te lo raccomando—.

И я отсель его тебе вверяю.
И Лючия, жестокосердых враг,
Подвигшись, мне вещала там, где вечно

Lucia, nimica di ciascun crudele,
si mosse, e venne al loco dov’ i’ era,
che mi sedea con l’antica Rachele.

С Рахилью древней возсежу в лучах:
“О Беатриче, гимн Творцу сердечный!
Спаси того, кто так тебя любил,

Disse:—Beatrice, loda di Dio vera,
ché non soccorri quei che t’amò tanto,
ch’uscì per te de la volgare schiera?

Что для тебя стал чужд толпе безпечной.
Не слышишь ли, как плач его уныл?
Не зришь ли смерть, с которой он сразился

Non odi tu la pieta del suo pianto,
non vedi tu la morte che ’l combatte
su la fiumana ove ’l mar non ha vanto?—.

В реке, пред ней же океан без сил?
Никто так быстро в мире не стремился
От гибели, иль к выгодам своим,

Al mondo non fur mai persone ratte
a far lor pro o a fuggir lor danno,
com’ io, dopo cotai parole fatte,

Как мой полет от слов тех ускорился
С скамьи блаженной к пропастям земным –
Ты дал мне веру мудрыми словами,

venni qua giù del mio beato scanno,
fidandomi del tuo parlare onesto,
ch’onora te e quei ch’udito l’hanno”.

И честь тебе и тем, кто внемлет им!”
Потом, сказав мне это, со слезами
Взор лучезарный возвела горе,

Poscia che m’ebbe ragionato questo,
li occhi lucenti lagrimando volse,
per che mi fece del venir più presto.

И я потек быстрейшими стопами.
И, как желала, прибыл к той поре,
Когда сей зверь пресек в пустынном поле

E venni a te così com’ ella volse:
d’inanzi a quella fiera ti levai
che del bel monte il corto andar ti tolse.

Твой краткий путь к прекрасной той горе.
Так чтож? за чем, за чем же медлит боле?
Что на сердце питаешь низкий страх?

Dunque: che è? perché, perché restai,
perché tanta viltà nel core allette,
perché ardire e franchezza non hai,

Что сделалось с отвагой, с доброй волей….
……………………………………………………
…………………………………………………

poscia che tai tre donne benedette
curan di te ne la corte del cielo,
e ’l mio parlar tanto ben ti promette?».

…………………………………………………?”
И как цветочки, стужею ночною
Согбенные, в сребре дневных лучей

Quali fioretti dal notturno gelo
chinati e chiusi, poi che ’l sol li ’mbianca,
si drizzan tutti aperti in loro stelo,

Встают, раскрывшись, на ветвях главою:
Так я воздвигся доблестью моей;
Столь дивная влилась мне в грудь отвага,

tal mi fec’ io di mia virtude stanca,
e tanto buono ardire al cor mi corse,
ch’i’ cominciai come persona franca:

Что начал я, как сбросив груз цепей:
“О слава ей, подательнице блага!
О честь тебе, что правым словесам

«Oh pietosa colei che mi soccorse!
e te cortese ch’ubidisti tosto
a le vere parole che ti porse!

Уверовал и не замедлил шага!
Так сердце мне с желаньем по стопам
Твоим идти возжег ты мудрым словом,

Tu m’hai con disiderio il cor disposto
sì al venir con le parole tue,
ch’i’ son tornato nel primo proposto.

Что к первой мысли возвращаюсь сам.
Идем: крепка надежда в сердце новом –
Ты вождь, учитель, ты мой властелин!”

Or va, ch’un sol volere è d’ambedue:
tu duca, tu segnore e tu maestro».
Così li dissi; e poi che mosso fue,

Так я сказал, и под его покровом
Низшел путем лесистым в мрак пучин.
Вечер 25 Марта, или, по Филалетесу, 8 Апреля.

intrai per lo cammino alto e silvestro.

3 Inferno · Canto III

‘Per me si va ne la città dolente,
per me si va ne l’etterno dolore,
per me si va tra la perduta gente.

Здесь мною входят в скорбный град к мученьям,
Здесь мною входят к муке вековой,
Здесь мною входят к падшим поколеньям.

Giustizia mosse il mio alto fattore;
fecemi la divina podestate,
la somma sapïenza e ’l primo amore.

Подвинут правдой вечный Зодчий мой:
Господня сила, разум всемогущий
И первые любови дух святой

Dinanzi a me non fuor cose create
se non etterne, e io etterno duro.
Lasciate ogne speranza, voi ch’intrate’.

Меня создали прежде твари сущей,
Но после вечных, и мне века нет.
Оставь надежду всяк, сюда идущий! –

Queste parole di colore oscuro
vid’ ïo scritte al sommo d’una porta;
per ch’io: «Maestro, il senso lor m’è duro».

В таких словах, имевших темный цвет,
Я надпись зрел над входом в область казни
И рек: “Жесток мне смысл её, поэт!”

Ed elli a me, come persona accorta:
«Qui si convien lasciare ogne sospetto;
ogne viltà convien che qui sia morta.

И как мудрец, вещал он, полн приязни:
“Здесь места нет сомненьям никаким,
Здесь да умрет вся суетность боязни.

Noi siam venuti al loco ov’ i’ t’ho detto
che tu vedrai le genti dolorose
c’hanno perduto il ben de l’intelletto».

Вот край, где мы, как я сказал, узрим
Злосчастный род, утративший душею
Свет разума со благом пресвятым.” –

E poi che la sua mano a la mia puose
con lieto volto, ond’ io mi confortai,
mi mise dentro a le segrete cose.

И длань мою прияв своей рукою*
Лицем спокойным дух мой ободрил
И к тайнам пропасти вступил со мною.

Quivi sospiri, pianti e alti guai
risonavan per l’aere sanza stelle,
per ch’io al cominciar ne lagrimai.

Там в воздухе без солнца и светил
Грохочат в бездне вздохи, плач и крики,
И я заплакал, лишь туда вступил.

Diverse lingue, orribili favelle,
parole di dolore, accenti d’ira,
voci alte e fioche, e suon di man con elle

Смесь языков, речей ужасных клики,
Порывы гнева, страшной боли стон
И с плеском рук то хриплый глас, то дикий,

facevano un tumulto, il qual s’aggira
sempre in quell’ aura sanza tempo tinta,
come la rena quando turbo spira.

Раждают гул, и в век кружится он
В пучине, мглой без времени покрытой,
Как прах, когда крутится аквилон.

E io ch’avea d’error la testa cinta,
dissi: «Maestro, che è quel ch’i’ odo?
e che gent’ è che par nel duol sì vinta?».

И я, с главою ужасом повитой,
Спросил: “Учитель мой, что слышу я?
Кто сей народ, так горестью убитый?” –

Ed elli a me: «Questo misero modo
tegnon l’anime triste di coloro
che visser sanza ’nfamia e sanza lodo.

И он в ответ: “Казнь гнусная сия
Карает тот печальный род………………..
……………………………………………………………….

Mischiate sono a quel cattivo coro
de li angeli che non furon ribelli
né fur fedeli a Dio, ma per sé fuoro.

С ним смешаны злых аггелов те хоры,
Что за себя стояли за одних,
……………………………………………………………….

Caccianli i ciel per non esser men belli,
né lo profondo inferno li riceve,
ch’alcuna gloria i rei avrebber d’elli».

………………………………………………………….
……………………………………………………………….
……………………………………………”

E io: «Maestro, che è tanto greve
a lor che lamentar li fa sì forte?».
Rispuose: «Dicerolti molto breve.

– “Учитель,” я спросил, какое ж бремя
Их вынуждает к жалобам таким?” –
И он: “Для них не стану тратить время,,

Questi non hanno speranza di morte,
e la lor cieca vita è tanto bassa,
che ’nvidïosi son d’ogne altra sorte.

Надежда смерти не блестит слепым,
А жизнь слепая так невыносима,
Что участь каждая завидна им,

Fama di loro il mondo esser non lassa;
misericordia e giustizia li sdegna:
non ragioniam di lor, ma guarda e passa».

Их в мире след исчез быстрее дыма;
Нет состраданья к ним, их суд презрел,
Что говорят об них? взгляни и – мимо!”

E io, che riguardai, vidi una ’nsegna
che girando correva tanto ratta,
che d’ogne posa mi parea indegna;

И я, взглянувши, знамя там узрел:
Оно, бежа, взвивалося так сильно,
Что, мнилось, отдых – не ему в удел.

e dietro le venìa sì lunga tratta
di gente, ch’i’ non averei creduto
che morte tanta n’avesse disfatta.

За ним бежал строй мертвых столь обильный,
Что верить я не мог, чтоб жребий сверг
Такое множество во мрак могильный.

Poscia ch’io v’ebbi alcun riconosciuto,
vidi e conobbi l’ombra di colui
che fece per viltade il gran rifiuto.

И я, узнав там некоторых, вверх
Взглянул и видел тень того, который
Из низости великий дар отверг,

Incontanente intesi e certo fui
che questa era la setta d’i cattivi,
a Dio spiacenti e a’ nemici sui.

Вмиг понял я – в том убеждались взоры –
Что эту чернь……………………….
……………………………………………………………….

Questi sciaurati, che mai non fur vivi,
erano ignudi e stimolati molto
da mosconi e da vespe ch’eran ivi.

Презренный род, не живший никогда,
Нагой и бледный, был язвим роями
И мух и ос, слетавшихся туда.

Elle rigavan lor di sangue il volto,
che, mischiato di lagrime, a’ lor piedi
da fastidiosi vermi era ricolto.

По лицам их катилась кровь струями,
И, смешана с потоком слез, в пыли,
У ног, съедалась гнусными червями.

E poi ch’a riguardar oltre mi diedi,
vidi genti a la riva d’un gran fiume;
per ch’io dissi: «Maestro, or mi concedi

И я, напрягши зрение, вдали
Узрел толпу на берегу великой
Реки и молвил: “Вождь, благоволи

ch’i’ sappia quali sono, e qual costume
le fa di trapassar parer sì pronte,
com’ i’ discerno per lo fioco lume».

Мне объяснить: что значить сонм толикой
И что влечет его со всех сторон,
Как вижу я сквозь мрак в долине дикой?” –

Ed elli a me: «Le cose ti fier conte
quando noi fermerem li nostri passi
su la trista riviera d’Acheronte».

– “О том узнаешь,” отвечал мне он,
Когда достигнем берега крутова,
Где разлился болотом Ахерон.” –

Allor con li occhi vergognosi e bassi,
temendo no ’l mio dir li fosse grave,
infino al fiume del parlar mi trassi.

И взор смущенный я потупил снова
И, чтоб вождя не оскорбить, к брегам
Реки я шел, не говоря ни слова.

Ed ecco verso noi venir per nave
un vecchio, bianco per antico pelo,
gridando: «Guai a voi, anime prave!

И вот в ладье гребет на встречу нам
Старик суровый с древними власами,
Крича: “О горе, злые, горе вам!

Non isperate mai veder lo cielo:
i’ vegno per menarvi a l’altra riva
ne le tenebre etterne, in caldo e ’n gelo.

Здесь навсегда проститесь с небесами:
Иду повергнуть вас на том краю
В тьму вечную и в жар и хлад со льдами.

E tu che se’ costì, anima viva,
pàrtiti da cotesti che son morti».
Ma poi che vide ch’io non mi partiva,

А ты, душа живая, в сем строю,
Разстанься с этой мертвою толпою!”
Но увидав, что недвижим стою:

disse: «Per altra via, per altri porti
verrai a piaggia, non qui, per passare:
più lieve legno convien che ti porti».

“Другям путем,” сказал, “другой волною,
Не здесь, проникнешь ты в печальный край:
Легчайший челн помчит тебя стрелою.”

E ’l duca lui: «Caron, non ti crucciare:
vuolsi così colà dove si puote
ciò che si vuole, e più non dimandare».

И вождь ему: “Харом, не воспрещай!
Так там хотят, где каждое желанье
Уж есть закон: старик, не вопрошай!” –

Quinci fuor quete le lanose gote
al nocchier de la livida palude,
che ’ntorno a li occhi avea di fiamme rote.

Косматых щек тут стихло колыханье
У кормщика, но огненных колес
Усилилось вокруг очей сверканье.

Ma quell’ anime, ch’eran lasse e nude,
cangiar colore e dibattero i denti,
ratto che ’nteser le parole crude.

Тут сонм теней, взволнованный хаос,
В лице смутился, застучал зубами,
Едва Харон суд грозный произнес,–

Bestemmiavano Dio e lor parenti,
l’umana spezie e ’l loco e ’l tempo e ’l seme
di lor semenza e di lor nascimenti.

И проклинал родителей хулами,
Весь род людей, рожденья место, час
И семя семени с их племенами.

Poi si ritrasser tutte quante insieme,
forte piangendo, a la riva malvagia
ch’attende ciascun uom che Dio non teme.

Потом все тени, в сонм един столпясь,
На взрыд взрыдали на брегу жестоком,
Где будет всяк, в ком Божий страх угас.

Caron dimonio, con occhi di bragia
loro accennando, tutte le raccoglie;
batte col remo qualunque s’adagia.

Харон же, бес, как угль сверкая оком,
Маня, в ладью вгоняет сонм теней,
Разит веслом отсталых над потоком.

Come d’autunno si levan le foglie
l’una appresso de l’altra, fin che ’l ramo
vede a la terra tutte le sue spoglie,

Как осенью в лесу кружит борей
За листом лист, доколь его порывы
Не сбросят в прах всей роскоши ветвей:

similemente il mal seme d’Adamo
gittansi di quel lito ad una ad una,
per cenni come augel per suo richiamo.

Подобно род Адамов нечестивый,
За тенью тень, метался с берегов,
На знак гребца, как сокол на призывы.

Così sen vanno su per l’onda bruna,
e avanti che sien di là discese,
anche di qua nuova schiera s’auna.

Так все плывут по мутной мгле валов,
И прежде чем взойдут на берег сонный,
На той стране уж новый сонм готов.

«Figliuol mio», disse ’l maestro cortese,
«quelli che muoion ne l’ira di Dio
tutti convegnon qui d’ogne paese;

“Мой сын,” сказал учитель благосклонный,
“Пред Господом умершие в грехах
Из всех земель парят к реке бездонной

e pronti sono a trapassar lo rio,
ché la divina giustizia li sprona,
sì che la tema si volve in disio.

И чрез нее торопятся в слезах;
Их правосудье Божье побуждает
Так, что в желанье превратился страх.

Quinci non passa mai anima buona;
e però, se Caron di te si lagna,
ben puoi sapere omai che ’l suo dir suona».

Душа благая в ад не проникает,
И если здесь так встречен ты гребцем,
То сам поймешь, что крик сей означает.” –

Finito questo, la buia campagna
tremò sì forte, che de lo spavento
la mente di sudore ancor mi bagna.

Умолк. Тогда весь мрачный дол кругом
Потрясся так, что хладный пот доныне
Меня кропит, лишь вспомню я о том.

La terra lagrimosa diede vento,
che balenò una luce vermiglia
la qual mi vinse ciascun sentimento;

Промчался вихрь по слезной сей долине,
Багровый луч сверкнул со всех сторон
И, чувств лишась, в отчаянной пучине

e caddi come l’uom cui sonno piglia.

Я пал как тот, кого объемлет сон.

4 Inferno · Canto IV

Ruppemi l’alto sonno ne la testa
un greve truono, sì ch’io mi riscossi
come persona ch’è per forza desta;

Громовый гул нарушил сон смущенный
В моей главе и, вздрогнув, я вскочил,
Как человек, насильно пробужденный.

e l’occhio riposato intorno mossi,
dritto levato, e fiso riguardai
per conoscer lo loco dov’ io fossi.

И, успокоясь, взор я вкругь водил
И вглядывался пристально с стремнины,
Чтоб опознать то место, где я был.

Vero è che ’n su la proda mi trovai
de la valle d’abisso dolorosa
che ’ntrono accoglie d’infiniti guai.

И точно, был я на краю долины
Ужасных бездн, где вечно грохотал
Немолчный гром от криков злой кручины.

Oscura e profonda era e nebulosa
tanto che, per ficcar lo viso a fondo,
io non vi discernea alcuna cosa.

Так был глубок и темен сей провал,
Что я, вперив глаза в туман, под мглою
В нем ничего на дне не различал.

«Or discendiam qua giù nel cieco mondo»,
cominciò il poeta tutto smorto.
«Io sarò primo, e tu sarai secondo».

“Теперь сойду в слепой сей мир с тобою,”
Весь побледнев, так начал мой поэт:
“Пойду я первый, ты или за мною.”

E io, che del color mi fui accorto,
dissi: «Come verrò, se tu paventi
che suoli al mio dubbiare esser conforto?».

Но я, узрев, как он бледнел, в ответ:
“О как пойду, коль духом упадаешь,
И ты, моя опора против бед!”

Ed elli a me: «L’angoscia de le genti
che son qua giù, nel viso mi dipigne
quella pietà che tu per tema senti.

И он мне: “Казнь племен, в чей мир вступаешь,
Мне жалостью смутила ясный взгляд,
А ты за ужас скорбь мою считаешь.

Andiam, ché la via lunga ne sospigne».
Così si mise e così mi fé intrare
nel primo cerchio che l’abisso cigne.

Идем: вам путь чрез тысячи преград.”
Так он пошел, так ввел меня в мгновенье
В круг первый, коим опоясан ад.

Quivi, secondo che per ascoltare,
non avea pianto mai che di sospiri
che l’aura etterna facevan tremare;

Там – сколько я разслушать мог в томленье –
Не плач, по вздохов раздавался звук
И воздух вечный приводил в волненье.

ciò avvenia di duol sanza martìri,
ch’avean le turbe, ch’eran molte e grandi,
d’infanti e di femmine e di viri.

И был то глас печали, но не мук,
Из уст детей, мужей и жен, в долине
В больших толпах теснившихся вокруг.

Lo buon maestro a me: «Tu non dimandi
che spiriti son questi che tu vedi?
Or vo’ che sappi, innanzi che più andi,

Тут добрый вождь: “Почто ж не спросишь ныне,
Кто духи те, которых видишь там?
Узнай, пока придем мы к их дружине:

ch’ei non peccaro; e s’elli hanno mercedi,
non basta, perché non ebber battesmo,
ch’è porta de la fede che tu credi;

Безгрешные, за то лишь небесам
Они чужды, что не спаслись крещеньем,–
Сей дверью веры, как ты знаешь сам.

e s’e’ furon dinanzi al cristianesmo,
non adorar debitamente a Dio:
e di questi cotai son io medesmo.

До христианства жив, они с смиреньем,
Как надлежит, не пали пред Творцем;
И к ним и я причтен святым веленьем.

Per tai difetti, non per altro rio,
semo perduti, e sol di tanto offesi
che sanza speme vivemo in disio».

Сим недостатком, не другим грехом,
Погибли мы и только тем страдаем,
Что без надежд желанием живем.”

Gran duol mi prese al cor quando lo ’ntesi,
però che gente di molto valore
conobbi che ’n quel limbo eran sospesi.

Великой скорбью на сердце снедаем,
А видел здесь, у роковой межи,
Толпу теней, отвергнутую раем.

«Dimmi, maestro mio, dimmi, segnore»,
comincia’ io per voler esser certo
di quella fede che vince ogne errore:

“Скажи, мой вождь, учитель мои, скажи!”
Так начал я, да утвержуся в вере,
Разсеявшей сомненье каждой лжи:

«uscicci mai alcuno, o per suo merto
o per altrui, che poi fosse beato?».
E quei che ’ntese il mio parlar coverto,

“Отверз-ли кто себе к блаженству двери
Заслугою своей, или чужой?”
И, тайну слов постигнув в полной мере,

rispuose: «Io era nuovo in questo stato,
quando ci vidi venire un possente,
con segno di vittoria coronato.

Он рек: “Я внове с этой был толпой,
Когда притек Царь силы, пламенея
Венцем победы, и вознес с Собой

Trasseci l’ombra del primo parente,
d’Abèl suo figlio e quella di Noè,
di Moïsè legista e ubidente;

Тень праотца к блаженствам эмпирея
И Авеля и Ноя и закон
Создавшого владыку Моисея.

Abraàm patrïarca e Davìd re,
Israèl con lo padre e co’ suoi nati
e con Rachele, per cui tanto fé,

Был Авраам, был царь Давид спасен,
С отцем Израиль и с детьми своими
Рахиль, для ней же столько сделал он,

e altri molti, e feceli beati.
E vo’ che sappi che, dinanzi ad essi,
spiriti umani non eran salvati».

И многие соделались святыми*
Но знай, до них никто из всех людей
Не пощажен судьбами всеблагими.”

Non lasciavam l’andar perch’ ei dicessi,
ma passavam la selva tuttavia,
la selva, dico, di spiriti spessi.

Так говоря, мы шли стезей своей
И проходили темный лес высокий,
Лес, говорю, безчисленных теней

Non era lunga ancor la nostra via
di qua dal sonno, quand’ io vidi un foco
ch’emisperio di tenebre vincia.

Еще наш путь отвел нас недалеко
От высоты, когда я огнь узрел,
Полуобъятый сводом мглы глубокой.

Di lungi n’eravamo ancora un poco,
ma non sì ch’io non discernessi in parte
ch’orrevol gente possedea quel loco.

Еще далеко он от нас горел,
Но разсмотреть я мог уж с разстоянья
Почтенный сонм, занявший сей предел.

«O tu ch’onori scïenzïa e arte,
questi chi son c’hanno cotanta onranza,
che dal modo de li altri li diparte?».

“Честь каждого искусства и познанья!
Кто сей народ, возмогший приобресть
Такой почет от прочого собранья?”

E quelli a me: «L’onrata nominanza
che di lor suona sù ne la tua vita,
grazïa acquista in ciel che sì li avanza».

И он в ответ: “Их имена и честь,
Что в жизни той звучат об них молвою,
Склонили небо так их предпочесть.”

Intanto voce fu per me udita:
«Onorate l’altissimo poeta;
l’ombra sua torna, ch’era dipartita».

Меж тем раздался голос надо мною:
“ВозДанте честь певцу высоких дум!
Отшедший дух нам возвращен судьбою.”

Poi che la voce fu restata e queta,
vidi quattro grand’ ombre a noi venire:
sembianz’ avevan né trista né lieta.

И вот четыре призрака на шум
К нам двинулись, чтоб ввесть в свою обитель:
Был образ их ни светел ни угрюм.

Lo buon maestro cominciò a dire:
«Mira colui con quella spada in mano,
che vien dinanzi ai tre sì come sire:

Тогда так начал мой благий учитель:
“Узри того, что шествует с мечем,
Ведя других как некий повелитель.

quelli è Omero poeta sovrano;
l’altro è Orazio satiro che vene;
Ovidio è ’l terzo, e l’ultimo Lucano.

То сам Гомер, поэтов царь; потом
Гораций, бич испорченному нраву;
Назон с Луканом вслед идут вдвоем.

Però che ciascun meco si convene
nel nome che sonò la voce sola,
fannomi onore, e di ciò fanno bene».

Одно нам имя всем снискало славу,
Как здесь о том вещал один глагол;
Затем и честь мне воздают по праву.”

Così vid’ i’ adunar la bella scola
di quel segnor de l’altissimo canto
che sovra li altri com’ aquila vola.

Так собрались певцы прекрасных школ
Вокруг отца высокого творенья,
Что выше всех летает как орел.

Da ch’ebber ragionato insieme alquanto,
volsersi a me con salutevol cenno,
e ’l mio maestro sorrise di tanto;

Поговорив друг с другом, знак почтенья
Мне воздали они: учитель мой
На то смотрел с улыбкой одобренья.

e più d’onore ancora assai mi fenno,
ch’e’ sì mi fecer de la loro schiera,
sì ch’io fui sesto tra cotanto senno.

И был почтен я высшей похвалой:
Поставленный в их сонме, полном чести,
Я был шестым средь мудрости такой.

Così andammo infino a la lumera,
parlando cose che ’l tacere è bello,
sì com’ era ’l parlar colà dov’ era.

Так к свету шли мы шесть певцев все вместе,
Беседуя, но сказанных речей
Не привожу, в своем приличных месте.

Venimmo al piè d’un nobile castello,
sette volte cerchiato d’alte mura,
difeso intorno d’un bel fiumicello.

Вблизи от нас был дивный град теней,
Семь раз венчанный гордыми стенами,
И вкруг него прекрасных волн ручей.

Questo passammo come terra dura;
per sette porte intrai con questi savi:
giugnemmo in prato di fresca verdura.

Пройдя поток как сушу с мудрецами,
Чрез семь ворот вошли мы в град, где луг
Муравчатый открылся перед нами.

Genti v’eran con occhi tardi e gravi,
di grande autorità ne’ lor sembianti:
parlavan rado, con voci soavi.

С величием там тени бродят вкруг,
И строгое медлительно их око
И сладостен речей их редких звук.

Traemmoci così da l’un de’ canti,
in loco aperto, luminoso e alto,
sì che veder si potien tutti quanti.

Там, в стороне, взошли мы на высокий,
Открытый всюду, озаренный дол,
Откол всех я видеть мог далеко.

Colà diritto, sovra ’l verde smalto,
mi fuor mostrati li spiriti magni,
che del vedere in me stesso m’essalto.

На бархате лугов, я там нашел
Великих сонм, скитавшийся пред нами,
И, видя их, в восторг я вдруг пришел.

I’ vidi Eletra con molti compagni,
tra ’ quai conobbi Ettòr ed Enea,
Cesare armato con li occhi grifagni.

Электра там со многими друзьями,
Меж коих был и Гектор и Эней
И Цезарь, тень с сокольими очами.

Vidi Cammilla e la Pantasilea;
da l’altra parte vidi ’l re Latino
che con Lavina sua figlia sedea.

Камилла там, Пентезился с ней,
И царь Латин, поодаль возседавший
С Лавинией, со дщерию своей.

Vidi quel Bruto che cacciò Tarquino,
Lucrezia, Iulia, Marzïa e Corniglia;
e solo, in parte, vidi ’l Saladino.

Там был и Брут, Тарквиния изгнавший,
Лукреция с Корнельей средь подруг
И Саладин, вдали от всех мечтавший.

Poi ch’innalzai un poco più le ciglia,
vidi ’l maestro di color che sanno
seder tra filosofica famiglia.

Я взор возвел и мне явился дух –
Учитель тех, что в мудрость ум вперяют,
И с ним семья философов вокруг.

Tutti lo miran, tutti onor li fanno:
quivi vid’ ïo Socrate e Platone,
che ’nnanzi a li altri più presso li stanno;

Все чтут его, все на него взирают;
Один Сократ с Платоном от других
К нему всех ближе место занимают.

Democrito che ’l mondo a caso pone,
Dïogenès, Anassagora e Tale,
Empedoclès, Eraclito e Zenone;

И Демокрит, что мир судьбой воздвиг,
И Диоген, Зенон с Анаксагором,
И Эмпедокд, Орфей, Эвклид меж них;

e vidi il buono accoglitor del quale,
Dïascoride dico; e vidi Orfeo,
Tulïo e Lino e Seneca morale;

Диоскорид, прославившийся сбором,
И Цицерон и Ливий и Фалес
И моралист Сенека перед взором;

Euclide geomètra e Tolomeo,
Ipocràte, Avicenna e Galïeno,
Averoìs, che ’l gran comento feo.

И Птоломей, измеритель небес,
И Гиппократ, с Галеном, с Авиценной,
И, толкователь слов, Аверроэс.

Io non posso ritrar di tutti a pieno,
però che sì mi caccia il lungo tema,
che molte volte al fatto il dir vien meno.

Но кто ж исчислит весь их сонм почтенный?
Мой долгий труд торопит так меня,
Что часто речь полна несовершенно.

La sesta compagnia in due si scema:
per altra via mi mena il savio duca,
fuor de la queta, ne l’aura che trema.

Тут лик шести умалился двумя,
И я вошел, вслед за моим поэтом,
Из тишины туда, где вихрь, шумя,

E vegno in parte ove non è che luca.

Кружит в стране, неозаренной светом.

5 Inferno · Canto V

Così discesi del cerchio primaio
giù nel secondo, che men loco cinghia
e tanto più dolor, che punge a guaio.

Так с первой мы спустилися ступени
Вниз во второй, пространством меньший, крут,
Где больше мук, от них же воют тени.

Stavvi Minòs orribilmente, e ringhia:
essamina le colpe ne l’intrata;
giudica e manda secondo ch’avvinghia.

Скрежещет там Минос, ужасный дух,
Изследует грехи у входа, судит
И шлет, смотря как обовьется вкруг.

Dico che quando l’anima mal nata
li vien dinanzi, tutta si confessa;
e quel conoscitor de le peccata

Я говорю: едва к нему прибудет
На покаянье злая тень и сей
Всех прегрешений ведатель разсудит:

vede qual loco d’inferno è da essa;
cignesi con la coda tante volte
quantunque gradi vuol che giù sia messa.

Какое место в аде выбрать ей,–
Хвост столько раз он вкруг себя свивает,
На сколько вниз низпасть ей ступеней.

Sempre dinanzi a lui ne stanno molte:
vanno a vicenda ciascuna al giudizio,
dicono e odono e poi son giù volte.

Всегда пред ним их множество стенает:
Тень каждая ждет в очередь суда,–
Поведает, услышит, исчезает.

«O tu che vieni al doloroso ospizio»,
disse Minòs a me quando mi vide,
lasciando l’atto di cotanto offizio,

“О ты, пришлец в дом скорби и стыда!”
Узрев меня, вскричал Минос ужасный,
Прервав заботу тяжкого труда:

«guarda com’ entri e di cui tu ti fide;
non t’inganni l’ampiezza de l’intrare!».
E ’l duca mio a lui: «Perché pur gride?

“Взгляни, с кем ты дерзнул в сей путь опасный:
Пространством врат себя не обольщай!” –
И вождь ему: “К чему ж твой крик напрасный?

Non impedir lo suo fatale andare:
vuolsi così colà dove si puote
ciò che si vuole, e più non dimandare».

Путь роковой ему не воспрещай!
Так там хотят, где каждое желанье
Уж есть закон: Минос, не вопрошай!” –

Or incomincian le dolenti note
a farmisi sentire; or son venuto
là dove molto pianto mi percuote.

Здесь явственней услышал я стенанье
Печальных душ: я был в стране теней,
Где так пронзило слух мой их рыданье.

Io venni in loco d’ogne luce muto,
che mugghia come fa mar per tempesta,
se da contrari venti è combattuto.

Я был в краю, где смолкнул свет лучей,
Где воздух воет, как в час бури море,
Когда сразятся ветры средь зыбей.

La bufera infernal, che mai non resta,
mena li spirti con la sua rapina;
voltando e percotendo li molesta.

Подземный вихрь, бушуя на просторе,
С толпою душ кружится в царстве мглы:
Разя, вращая, умножает горе.

Quando giungon davanti a la ruina,
quivi le strida, il compianto, il lamento;
bestemmian quivi la virtù divina.

Когда ж примчить к окраине скалы,
Со всех сторон тут плач и стон и крики,
На промысел божественный хулы.

Intesi ch’a così fatto tormento
enno dannati i peccator carnali,
che la ragion sommettono al talento.

И я узнал, что казни столь великой
Обречены плотские те слепцы,
Что разум свой затмили страстью дикой.

E come li stornei ne portan l’ali
nel freddo tempo, a schiera larga e piena,
così quel fiato li spiriti mali

И как густой станицею скворцы
Летят, когда зимы приходит время:
Так буйный ветр несет во все концы,

di qua, di là, di giù, di sù li mena;
nulla speranza li conforta mai,
non che di posa, ma di minor pena.

Туда, сюда, вниз, к верху, злое племя;
Найдти покой надежды все прошли,
Не облегчается страдании бремя!

E come i gru van cantando lor lai,
faccendo in aere di sé lunga riga,
così vid’ io venir, traendo guai,

И как, крича печально, журавли
Несутся в небе длинною чертою:
Так поднята тем ветром от земли

ombre portate da la detta briga;
per ch’i’ dissi: «Maestro, chi son quelle
genti che l’aura nera sì gastiga?».

Толпа теней и нет конца их вою. –
И я спросил: “Какой ужасный грех
Казнится здесь под темнотой ночною”?

«La prima di color di cui novelle
tu vuo’ saper», mi disse quelli allotta,
«fu imperadrice di molte favelle.

И мне учитель: “Первая из тех, .
О коих ты желаешь знать, когда-то
Владычица земных наречий всех,–

A vizio di lussuria fu sì rotta,
che libito fé licito in sua legge,
per tòrre il biasmo in che era condotta.

Так сладострастием была объята,
Что, скрыть желая срам свой от граждан,
Решилась быть потворницей разврата,

Ell’ è Semiramìs, di cui si legge
che succedette a Nino e fu sua sposa:
tenne la terra che ’l Soldan corregge.

Семирамиду видишь сквозь туман;
Наследовав от Нина силу власти,
Царила там, где злобствует султан.

L’altra è colei che s’ancise amorosa,
e ruppe fede al cener di Sicheo;
poi è Cleopatràs lussurïosa.

Другая грудь пронзила в дикой страсти,
Сихею данный позабыв обет;
С ней Клеопатра, жертва сладострастий.”

Elena vedi, per cui tanto reo
tempo si volse, e vedi ’l grande Achille,
che con amore al fine combatteo.

Елена здесь, причина стольких бед;
Здесь тот Ахилл, воитель быстроногий,
Что был сражен любовью средь побед;

Vedi Parìs, Tristano»; e più di mille
ombre mostrommi e nominommi a dito,
ch’amor di nostra vita dipartille.

Здесь и Парис, здесь и Тристан, и много
Мне указал и назвал он теней,
Низвергнутых в сей мир любовью строгой.

Poscia ch’io ebbi ’l mio dottore udito
nomar le donne antiche e ’ cavalieri,
pietà mi giunse, e fui quasi smarrito.

Пока мой вождь мне исчислял царей
И рыцарей и дев, мне стало больно
И обморок мрачил мне свет очей.

I’ cominciai: «Poeta, volontieri
parlerei a quei due che ’nsieme vanno,
e paion sì al vento esser leggeri».

“Поэтъ”, я начал, “мысль моя невольно
Устремлена к чете, парящей там,
С которой вихрь так мчится произвольно.”

Ed elli a me: «Vedrai quando saranno
più presso a noi; e tu allor li priega
per quello amor che i mena, ed ei verranno».

И он: “Дождись, когда примчатся к нам:
Тогда моли любовью, их ведущей,–
И прилетят они к твоим мольбам.–

Sì tosto come il vento a noi li piega,
mossi la voce: «O anime affannate,
venite a noi parlar, s’altri nol niega!».

Как скоро к нам принес их ветр ревущий,
Я поднял глас: “Не скрой своей тоски,
Чета теней, коль то велит Всесущий!”

Quali colombe dal disio chiamate
con l’ali alzate e ferme al dolce nido
vegnon per l’aere, dal voler portate;

Как, на призыв желанья, голубки
Летят к гнезду на сладостное лоно,
Простерши крылья, нежны и легки:

cotali uscir de la schiera ov’ è Dido,
a noi venendo per l’aere maligno,
sì forte fu l’affettüoso grido.

Так, разлучась с толпою, где Дидона,
Сквозь мрак тлетворный к нам примчались вновь:
Так силен зов сердечного был стона!

«O animal grazïoso e benigno
che visitando vai per l’aere perso
noi che tignemmo il mondo di sanguigno,

“О существо, постигшее любовь!
О ты, который здесь во тьме кромешной
Увидел нас, проливших в мире кровь!

se fosse amico il re de l’universo,
noi pregheremmo lui de la tua pace,
poi c’hai pietà del nostro mal perverso.

Когда б Господь внимал молитве грешной,
Молили б мы послать тебе покой
За грусть о нашей скорби неутешной.

Di quel che udire e che parlar vi piace,
noi udiremo e parleremo a voi,
mentre che ’l vento, come fa, ci tace.

Что скажешь нам? что хочешь знать? открой:
Все выскажем и выслушаем вскоре,
Пока замолк на время ветра вой.

Siede la terra dove nata fui
su la marina dove ’l Po discende
per aver pace co’ seguaci sui.

Лежит страна, где я жила на горе,
У взморья, там, где мира колыбель
Находит По со спутниками в море.

Amor, ch’al cor gentil ratto s’apprende,
prese costui de la bella persona
che mi fu tolta; e ’l modo ancor m’offende.

Любовь, сердец прекрасных связь и цель,
Моей красой его обворожила
И я, лишась её, грущу досель.

Amor, ch’a nullo amato amar perdona,
mi prese del costui piacer sì forte,
che, come vedi, ancor non m’abbandona.

Любовь, любимому любить судила
И так меня с ним страстью увлекла,
Что, видишь, я и здесь не разлюбила.

Amor condusse noi ad una morte.
Caina attende chi a vita ci spense».
Queste parole da lor ci fuor porte.

Любовь к одной нас смерти привела;
Того, кем мы убиты, ждут в Каине!”
Так нам одна из двух теней рекла.

Quand’ io intesi quell’ anime offense,
china’ il viso, e tanto il tenni basso,
fin che ’l poeta mi disse: «Che pense?».

Склонив чело, внимал я о причине .
Мучений их, не подымал главы,
Пока мой вождь: “О чем ты мыслишь ныне?”

Quando rispuosi, cominciai: «Oh lasso,
quanti dolci pensier, quanto disio
menò costoro al doloroso passo!».

И, дав ответ, я продолжал: “Увы!
Как много сладких дум, какия грезы
Их низвели в мученьям сей толпы?”

Poi mi rivolsi a loro e parla’ io,
e cominciai: «Francesca, i tuoi martìri
a lagrimar mi fanno tristo e pio.

И к ним потом: “Твоей судьбы угрозы
И горестный, Франческа, твой разсказ
В очах рождает состраданья слезы.

Ma dimmi: al tempo d’i dolci sospiri,
a che e come concedette amore
che conosceste i dubbiosi disiri?».

Но объясни: томлений в сладкий час
Чрез что и как неясные влеченья
Уразуметь страсть научила вас?”

E quella a me: «Nessun maggior dolore
che ricordarsi del tempo felice
ne la miseria; e ciò sa ’l tuo dottore.

И мне она: “Нет большого мученья,
Как о поре счастливой вспоминать
В несчастии: твой вождь того же мненья.

Ma s’a conoscer la prima radice
del nostro amor tu hai cotanto affetto,
dirò come colui che piange e dice.

Ты хочешь страсти первый корень знать?
Скажу, как тот, который весть печали
И говорит и должен сам рыдать.

Noi leggiavamo un giorno per diletto
di Lancialotto come amor lo strinse;
soli eravamo e sanza alcun sospetto.

Однажды мы, в миг счастия, читали,
Как Ланчелот в безумии любил:
Опасности быть вместе мы не знали.

Per più fïate li occhi ci sospinse
quella lettura, e scolorocci il viso;
ma solo un punto fu quel che ci vinse.

Не раз в лице румянца гаснул пыл
И взор его встречал мой взор безпечный;
Но злой роман в тот миг нас победил,

Quando leggemmo il disïato riso
esser basciato da cotanto amante,
questi, che mai da me non fia diviso,

Когда прочли, как поцелуй сердечный
Был приманен улыбкою к устам,
И тот, с кем я уж не разстанусь вечно,

la bocca mi basciò tutto tremante.
Galeotto fu ’l libro e chi lo scrisse:
quel giorno più non vi leggemmo avante».

Затрепетав, к моим приникнул сам….
Был Галеотто автор книги гнусной!….
В тот день мы дальше не читали там!”

Mentre che l’uno spirto questo disse,
l’altro piangëa; sì che di pietade
io venni men così com’ io morisse.

Так дух один сказал, меж тем так грустно
Рыдал другой, что в скорби наконец
Я обомлел от повести изустной

E caddi come corpo morto cade.

И пал без чувств, как падает мертвец.

6 Inferno · Canto VI

Al tornar de la mente, che si chiuse
dinanzi a la pietà d’i due cognati,
che di trestizia tutto mi confuse,

С возвратом чувств, к которым вход закрылся
При виде мук двух родственных теней,
Когда печалью весь я возмутился,–

novi tormenti e novi tormentati
mi veggio intorno, come ch’io mi mova
e ch’io mi volga, e come che io guati.

Иных скорбящих, ряд иных скорбей
Я зрел везде, куда ни обращался,
Куда ни шел, ни устремлял очей.

Io sono al terzo cerchio, de la piova
etterna, maladetta, fredda e greve;
regola e qualità mai non l’è nova.

Я был в кругу, где ливень проливался
Проклятый, хладный, вечный: никогда
Ни в мере он ни в свойствах не менялся.

Grandine grossa, acqua tinta e neve
per l’aere tenebroso si riversa;
pute la terra che questo riceve.

Град крупный, снег и мутная вода
Во мраке там шумят однообразно;
Земля, приняв их, там смердит всегда.

Cerbero, fiera crudele e diversa,
con tre gole caninamente latra
sovra la gente che quivi è sommersa.

Там Цербер, зверь свирепый, безобразный,
По-песьи лает пастию тройной
На грешный род, увязший в тине грязной.

Li occhi ha vermigli, la barba unta e atra,
e ’l ventre largo, e unghiate le mani;
graffia li spirti ed iscoia ed isquatra.

Он, с толстым чревом, с сальной бородой,
С когтьми на лапах, с красными глазами,
Хватает злых, рвет кожу с них долой.

Urlar li fa la pioggia come cani;
de l’un de’ lati fanno a l’altro schermo;
volgonsi spesso i miseri profani.

Как псы там воют души в грязной яме:
Спасая бок один другим, не раз
Перевернутся с горькими слезами.

Quando ci scorse Cerbero, il gran vermo,
le bocche aperse e mostrocci le sanne;
non avea membro che tenesse fermo.

Червь исполинский, лишь завидел нас,
Клыкастые три пасти вдруг разинул;
От бешенства все члены он потряс.

E ’l duca mio distese le sue spanne,
prese la terra, e con piene le pugna
la gittò dentro a le bramose canne.

Тогда моя вождь персты свои раздвинул,
Схватил земли и смрадной грязи ком
В зев ненасытный полной горстью кинул.

Qual è quel cane ch’abbaiando agogna,
e si racqueta poi che ’l pasto morde,
ché solo a divorarlo intende e pugna,

Как пес голодный воет и потом
Стихает, стиснув кость зубами злыми,
И давится и борется с врагом:

cotai si fecer quelle facce lorde
de lo demonio Cerbero, che ’ntrona
l’anime sì, ch’esser vorrebber sorde.

Так, сжав добычу челюстьми тройными,
Сей Цербер-бес столь яростно взревел,
Что грешники желали б быть глухими.

Noi passavam su per l’ombre che adona
la greve pioggia, e ponavam le piante
sovra lor vanità che par persona.

Чрез сонм теней, над коим дождь шумел,
Мы шли и, молча, ноги поставляли
На призрак их, имевший образ тел.

Elle giacean per terra tutte quante,
fuor d’una ch’a seder si levò, ratto
ch’ella ci vide passarsi davante.

Простертые, все на земле лежали;
Один лишь дух привстал и сел, сквозь сон
Узрев, что мимо путь свой мы держали.

«O tu che se’ per questo ’nferno tratto»,
mi disse, «riconoscimi, se sai:
tu fosti, prima ch’io disfatto, fatto».

“О ты, ведомый в бездну,” молвил он,
“Узнай меня, коль не забыл в разлуке:
Ты создан прежде, чем я погублен.”

E io a lui: «L’angoscia che tu hai
forse ti tira fuor de la mia mente,
sì che non par ch’i’ ti vedessi mai.

И я: “Твой лик так исказили муки,
Что ты исчез из памяти моей
И слов твоих мне незнакомы звуки.

Ma dimmi chi tu se’ che ’n sì dolente
loco se’ messo, e hai sì fatta pena,
che, s’altra è maggio, nulla è sì spiacente».

Скажи ж, кто ты, гнетомый мукой сей,
Хоть, может быть, не самою ужасной,
Но чья-же казнь презренное твоей?” –

Ed elli a me: «La tua città, ch’è piena
d’invidia sì che già trabocca il sacco,
seco mi tenne in la vita serena.

И он: “Твой град, полн зависти опасной,–
Сосуд, готовый литься чрез край –,
Меня в себе лелеял в жизни ясной.

Voi cittadini mi chiamaste Ciacco:
per la dannosa colpa de la gola,
come tu vedi, a la pioggia mi fiacco.

У вас, граждан, Чиакком прозван я:
За гнусный грех обжорства, в низкой доле,
Ты видишь, ливень здесь крушит меня.

E io anima trista non son sola,
ché tutte queste a simil pena stanno
per simil colpa». E più non fé parola.

И, злая тень, я не одна в сем поле;
Но та же казнь здесь скопищу всему
За грех подобный!” – И ни слова боле.

Io li rispuosi: «Ciacco, il tuo affanno
mi pesa sì, ch’a lagrimar mi ’nvita;
ma dimmi, se tu sai, a che verranno

“До слез, Чиакко,” я сказал ему,
“Растроган я твоим страданьем в аде;
Но, если знаешь, возвести: к чему

li cittadin de la città partita;
s’alcun v’è giusto; e dimmi la cagione
per che l’ha tanta discordia assalita».

Дойдут граждане в раздробленном граде?
Кто прав из них? скажи причину нам,
Как партии досель в таком разладе?”

E quelli a me: «Dopo lunga tencione
verranno al sangue, e la parte selvaggia
caccerà l’altra con molta offensione.

A он в ответ: “По долгим распрям там
Дойдут до крови: партия лесная,
Изгнав другую, навлечет ей срам.

Poi appresso convien che questa caggia
infra tre soli, e che l’altra sormonti
con la forza di tal che testé piaggia.

Но чрез три солнца победит другая,
Изгнав лесных при помощи того,
Что лавирует, берег обгибая.

Alte terrà lungo tempo le fronti,
tenendo l’altra sotto gravi pesi,
come che di ciò pianga o che n’aonti.

Чело подняв до неба самого,
Они врагу тяжелый гнет предпишут,
Хоть негодуй, хоть плачь он оттого.

Giusti son due, e non vi sono intesi;
superbia, invidia e avarizia sono
le tre faville c’hanno i cuori accesi».

Два правых там, но слова их не слышат:
Гордыня, зависть, скупость – это три
Те искры, ими же сердца там пышат.”

Qui puose fine al lagrimabil suono.
E io a lui: «Ancor vo’ che mi ’nsegni
e che di più parlar mi facci dono.

Он смолк, терзаем горестью внутри,
И я: “Еще спрошу я у собрата,
Два слова лишь еще мне подари:

Farinata e ’l Tegghiaio, che fuor sì degni,
Iacopo Rusticucci, Arrigo e ’l Mosca
e li altri ch’a ben far puoser li ’ngegni,

Друзья добра, Теггьяио, Фарината
И Рустикуччи, Моска и Арриг
И прочие гонители разврата –

dimmi ove sono e fa ch’io li conosca;
ché gran disio mi stringe di savere
se ’l ciel li addolcia o lo ’nferno li attosca».

Ах, где они? поведай мне об них!
Узнать об них горю от нетерпенья –
В аду ль скорбят, иль рай лелеет их?” –

E quelli: «Ei son tra l’anime più nere;
diverse colpe giù li grava al fondo:
se tanto scendi, là i potrai vedere.

И он: “В числе чернейших! преступленья
Различные их повлекли ко дну:
Низшед туда, увидишь их мученья.

Ma quando tu sarai nel dolce mondo,
priegoti ch’a la mente altrui mi rechi:
più non ti dico e più non ti rispondo».

А как придешь в ту сладкую страну,
Молю: пусть вспомнят обо мне живые.
Довольно! дождь меня гнетет ко сну.” –

Li diritti occhi torse allora in biechi;
guardommi un poco e poi chinò la testa:
cadde con essa a par de li altri ciechi.

Тут, искосив глаза свои прямые,
Он на меня взглянул, главу склонил
И пал лицем как прочие слепые.

E ’l duca disse a me: «Più non si desta
di qua dal suon de l’angelica tromba,
quando verrà la nimica podesta:

И вождь сказал: “Надолго он почил:
Звук ангельской трубы его разбудит,
Когда придет Владыка грозных сил.

ciascun rivederà la trista tomba,
ripiglierà sua carne e sua figura,
udirà quel ch’in etterno rimbomba».

На гроб печальный всех тот звук осудит,
Все восприимут плоть и образ свой,
Услышат то, что в век греметь им будет.”

Sì trapassammo per sozza mistura
de l’ombre e de la pioggia, a passi lenti,
toccando un poco la vita futura;

Мы тихо шли под бурей дождевой,’
Топча в грязи теней густые кучи
И говоря о жизни неземной.

per ch’io dissi: «Maestro, esti tormenti
crescerann’ ei dopo la gran sentenza,
o fier minori, o saran sì cocenti?».

И я: “Учитель, меры злоподучий
Умножатся ль в день страшного суда,
Умалются, иль будут столько ж жгучи?” –

Ed elli a me: «Ritorna a tua scïenza,
che vuol, quanto la cosa è più perfetta,
più senta il bene, e così la doglienza.

А он: “К науке обратись, туда,
Где сказано, что чем кто совершенней,
Тем больше зрит он благ, или вреда.

Tutto che questa gente maladetta
in vera perfezion già mai non vada,
di là più che di qua essere aspetta».

Хотя сей род, проклятый в злой геенне,
В век совершен не может быть вполне,
Ждет тем не мене казни утонченней.”

Noi aggirammo a tondo quella strada,
parlando più assai ch’i’ non ridico;
venimmo al punto dove si digrada:

Мы обогнули путь сей в тишине,
То говоря, чего здесь не замечу;
Когда ж пришли, где сходят к глубине,–

quivi trovammo Pluto, il gran nemico.

Враг смертных, Плутус, нам предстал на встречу.

7 Inferno · Canto VII

«Pape Satàn, pape Satàn aleppe!»,
cominciò Pluto con la voce chioccia;
e quel savio gentil, che tutto seppe,

“Pape Satan, pape Satan aleppe!”
Так Плутус хриплым голосом вскричал;
Но мой мудрец, с кем шел я в сем вертепе,

disse per confortarmi: «Non ti noccia
la tua paura; ché, poder ch’elli abbia,
non ci torrà lo scender questa roccia».

Как человек всеведущий, сказал:
“Не бойся! сколько б ни имел он власти,
Не преградит нам схода с этих скал.”

Poi si rivolse a quella ’nfiata labbia,
e disse: «Taci, maladetto lupo!
consuma dentro te con la tua rabbia.

Потом, к надутой обратившись пасти,
Вскричал: “Молчать, проклятый волк, молчать!
В самом себе сгорай от лютой страсти!

Non è sanza cagion l’andare al cupo:
vuolsi ne l’alto, là dove Michele
fé la vendetta del superbo strupo».

Не без причин схожу я в эту падь:
Так там хотят, где мщеньем Михаила
Сокрушена крамольной силы рать.”

Quali dal vento le gonfiate vele
caggiono avvolte, poi che l’alber fiacca,
tal cadde a terra la fiera crudele.

Как, спутавшись, надутые ветрила
Падут, как скоро мачту их снесло:
Так рухнула чудовищная сила.

Così scendemmo ne la quarta lacca,
pigliando più de la dolente ripa
che ’l mal de l’universo tutto insacca.

Тут мы вошли в четвертое русло,
Сходя все ниже страшною дорогой
К брегам, вместившим всей вселенной зла.

Ahi giustizia di Dio! tante chi stipa
nove travaglie e pene quant’ io viddi?
e perché nostra colpa sì ne scipa?

О Боже правый! Кто сберет так много,
Как здесь я зрел, мучений и забот?
Почто наш грех карает нас так строго?

Come fa l’onda là sovra Cariddi,
che si frange con quella in cui s’intoppa,
così convien che qui la gente riddi.

Как над Харибдой мчит водоворот
Валы к валам, дробя их в споре дивом:
Так адский здесь кружится хоровод.

Qui vid’ i’ gente più ch’altrove troppa,
e d’una parte e d’altra, con grand’ urli,
voltando pesi per forza di poppa.

Нигде я не был в сонме столь великом!
Здесь, с двух сторон, всем суждено вращать
Пред грудью камни с воплем, с страшным криком,

Percotëansi ’ncontro; e poscia pur lì
si rivolgea ciascun, voltando a retro,
gridando: «Perché tieni?» e «Perché burli?».

Сшибаются два строя и опять
Катят назад, крича друг другу с гневом:
“За чем бурлить?” – “А для чего держать?” –

Così tornavan per lo cerchio tetro
da ogne mano a l’opposito punto,
gridandosi anche loro ontoso metro;

Так с двух концев – на правом и на левом –
По кругу мрачному, подъемля стон,
Вращаются с презрительным напевом.

poi si volgea ciascun, quand’ era giunto,
per lo suo mezzo cerchio a l’altra giostra.
E io, ch’avea lo cor quasi compunto,

И каждый, путь свершивши, принужден.
Катить назад полкругом в бой злословный.
И я, до сердца скорбью потрясен,

dissi: «Maestro mio, or mi dimostra
che gente è questa, e se tutti fuor cherci
questi chercuti a la sinistra nostra».

Спросил: “Мой вождь, кто этот род виновный?
Скажи мне: те постриженцы кругом,
Что слева, все ли из семьи духовной?”

Ed elli a me: «Tutti quanti fuor guerci
sì de la mente in la vita primaia,
che con misura nullo spendio ferci.

И вождь в ответ: “Все, все они умом
В их прежней жизни столько были слепы,
Что никогда не знали мер ни в чем.

Assai la voce lor chiaro l’abbaia,
quando vegnono a’ due punti del cerchio
dove colpa contraria li dispaia.

О том ясней твердит их вой свирепый,
Лишь с двух сторон сойдутся там вдали,
Где их грехи рождают спор нелепый.

Questi fuor cherci, che non han coperchio
piloso al capo, e papi e cardinali,
in cui usa avarizia il suo soperchio».

Здесь кардиналы, папы здесь в пыли,–
Духовный клир с печатью постриженья:
Все в скупости безмерной жизнь вели.” –

E io: «Maestro, tra questi cotali
dovre’ io ben riconoscere alcuni
che furo immondi di cotesti mali».

49.– “Мой вождь,” спросил я с чувством омерзенья,
Могу ли я узнать хоть одного
В сей сволочи, вращающей каменья?” –

Ed elli a me: «Vano pensiero aduni:
la sconoscente vita che i fé sozzi,
ad ogne conoscenza or li fa bruni.

А он: “Мечта пустая! до того
Их всех затмил мрак жизни их постылый,
Что ты узнать не можешь никого.

In etterno verranno a li due cozzi:
questi resurgeranno del sepulcro
col pugno chiuso, e questi coi crin mozzi.

На вечный спор направлены их силы:
Те без волос, а эти, сжав кулак,
В великий день возстанут из могилы.

Mal dare e mal tener lo mondo pulcro
ha tolto loro, e posti a questa zuffa:
qual ella sia, parole non ci appulcro.

Здесь, обратив свет лучший в вечный мрак,
Они теперь идут стеной на стену. –
И кто ж поймет смысл их безумных драк?

Or puoi, figliuol, veder la corta buffa
d’i ben che son commessi a la fortuna,
per che l’umana gente si rabbuffa;

Вот здесь, мой сын, вполне познай измену
Даров, Фортуне вверенных судьбой,
Которым смертный дал такую цену.

ché tutto l’oro ch’è sotto la luna
e che già fu, di quest’ anime stanche
non poterebbe farne posare una».

Когда б собрать все злато под луной,
То и оно не даст пребыть в покое
Из этих душ усталых ни одной!”

«Maestro mio», diss’ io, «or mi dì anche:
questa fortuna di che tu mi tocche,
che è, che i ben del mondo ha sì tra branche?».

– “Учитель,” я спросил, “но что ж такое
Фортуна, если у нея в когтях,
Как намекнул ты, блого все земное?” –

E quelli a me: «Oh creature sciocche,
quanta ignoranza è quella che v’offende!
Or vo’ che tu mia sentenza ne ’mbocche.

А он: “В каком невежестве, в потьмах,
Безумные, ваш род досель блуждает?
Храни жь мое учение в устах.

Colui lo cui saver tutto trascende,
fece li cieli e diè lor chi conduce
sì, ch’ogne parte ad ogne parte splende,

Тот, Чья премудрость миром управляет,
Создавши небо, дал ему вождей,
Да каждой части каждая сияет,

distribuendo igualmente la luce.
Similemente a li splendor mondani
ordinò general ministra e duce

Распределяя равный свет лучей.
Так и земному блеску от начала
Он дал вождя, владычицу вещей,

che permutasse a tempo li ben vani
di gente in gente e d’uno in altro sangue,
oltre la difension d’i senni umani;

Чтоб в род и род, из крови в кров меняла
Блеск суетный земного бытия
И ваше знание в ничто вменила.

per ch’una gente impera e l’altra langue,
seguendo lo giudicio di costei,
che è occulto come in erba l’angue.

За тем одним сей грозный судия
Готовит честь, другим позор, тревоги,
Скрываяся как под травой змея.

Vostro saver non ha contasto a lei:
questa provede, giudica, e persegue
suo regno come il loro li altri dèi.

Ваш разум ей не пресечет дороги:
Она провидит, правит, судит свет,
Как сферами другие правят боги.

Le sue permutazion non hanno triegue:
necessità la fa esser veloce;
sì spesso vien chi vicenda consegue.

В её пременах перемежки нет;
Необходимость бег ей ускоряет,
За счастьем горе посылая вслед.

Quest’ è colei ch’è tanto posta in croce
pur da color che le dovrien dar lode,
dandole biasmo a torto e mala voce;

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

ma ella s’è beata e ciò non ode:
con l’altre prime creature lieta
volve sua spera e beata si gode.

Она ж не внемлет жалобам людским:
Блаженная, как первые творенья,
Вращает в славе шаром роковым.–

Or discendiamo omai a maggior pieta;
già ogne stella cade che saliva
quand’ io mi mossi, e ’l troppo star si vieta».

Теперь сойдем в круг большого мученья?
Хор звезд, всходивших в час, как мы пошли,
Склоняется: пойдем без замедленья.” –

Noi ricidemmo il cerchio a l’altra riva
sovr’ una fonte che bolle e riversa
per un fossato che da lei deriva.

Мы пересекли этот круг и шли
К другому брегу, где поток тлетворный
Бежал, кипя и роя грудь земли

L’acqua era buia assai più che persa;
e noi, in compagnia de l’onde bige,
intrammo giù per una via diversa.

Волною больше мутною, чем черной,
И, по теченью мертвого ручья,
С трудом мы вниз сошли дорогой горной.

In la palude va c’ha nome Stige
questo tristo ruscel, quand’ è disceso
al piè de le maligne piagge grige.

В болото, Стикс, вливалася струя
Печальных вод, свергавшихся с стремнины
В зловредные и мрачные края.

E io, che di mirare stava inteso,
vidi genti fangose in quel pantano,
ignude tutte, con sembiante offeso.

И я, взглянув на грязные пучины,
Увидел в них несметные полки
Теней нагих и гневных от кручины.

Queste si percotean non pur con mano,
ma con la testa e col petto e coi piedi,
troncandosi co’ denti a brano a brano.

Ногами, грудью, головой с тоски
Они дрались, не только что руками,
Зубами грызли плоть в куски, в куски.

Lo buon maestro disse: «Figlio, or vedi
l’anime di color cui vinse l’ira;
e anche vo’ che tu per certo credi

И вождь: “Мой сын, стоишь ты пред тенями,
Которых гнев привел в такой раздор,
И верь ты мне, что даже под волнами

che sotto l’acqua è gente che sospira,
e fanno pullular quest’ acqua al summo,
come l’occhio ti dice, u’ che s’aggira.

Вздыхает их неистовый собор
И пузыри вздувает в сей трясине,
Как зришь везде, куда направишь взор.

Fitti nel limo dicon: “Tristi fummo
ne l’aere dolce che dal sol s’allegra,
portando dentro accidïoso fummo:

Прислушайся, как вопят в адской тине;
“Мы были злы в веселой жизни той,
“Тая в себе дым медленный, и ныне

or ci attristiam ne la belletta negra”.
Quest’ inno si gorgoglian ne la strozza,
ché dir nol posson con parola integra».

“Томимся здесь под тиною густой!”
Так в их гортанях клокотали клики,
Захлебываясь черною водой. –

Così girammo de la lorda pozza
grand’ arco tra la ripa secca e ’l mézzo,
con li occhi vòlti a chi del fango ingozza.

Меж озером и брегом круг великий
Мы описали, с горестью сердец
Смотря на грешных, издававших крики,

Venimmo al piè d’una torre al da sezzo.

Пока достигли башни наконец.

8 Inferno · Canto VIII

Io dico, seguitando, ch’assai prima
che noi fossimo al piè de l’alta torre,
li occhi nostri n’andar suso a la cima

Я продолжаю. Прежде, чем мы были
У основанья грозной башни сей,
В её вершине взор наш приманили

per due fiammette che i vedemmo porre,
e un’altra da lungi render cenno,
tanto ch’a pena il potea l’occhio tòrre.

Два огонька, блеснувшие на ней;
Знак подавал им пламень одинокий
В дали, едва доступной для очей.

E io mi volsi al mar di tutto ’l senno;
dissi: «Questo che dice? e che risponde
quell’ altro foco? e chi son quei che ’l fenno?».

И, в море знаний погружая око,
Спросил я: “Вождь, кто знаки подает?
Что огонькам ответил огнь далекий?”

Ed elli a me: «Su per le sucide onde
già scorgere puoi quello che s’aspetta,
se ’l fummo del pantan nol ti nasconde».

И вождь в ответь: “Над зыбью грязных вод
Не видишь ли, кто мчится к нам стрелою?
Иль для тебя он скрыт в дыму болот?”

Corda non pinse mai da sé saetta
che sì corresse via per l’aere snella,
com’ io vidi una nave piccioletta

Лук с тетивы с подобной быстротою
Не мечет стрел на воздух никогда,
С какой, я зрел, над мутною волною

venir per l’acqua verso noi in quella,
sotto ’l governo d’un sol galeoto,
che gridava: «Or se’ giunta, anima fella!».

На встречу к нам стремился челн тогда;
Его рулем один лишь кормщик правил,
Крича: “Злой дух, пришел и ты сюда?” –

«Flegïàs, Flegïàs, tu gridi a vòto»,
disse lo mio segnore, «a questa volta:
più non ci avrai che sol passando il loto».

– “Флегъяс, Флегъяс! ты к нам вотще направил,”
Сказал мой вождь: “свой крик на этот раз:
Мы здесь за тем, чтоб нас ты переправил.” –

Qual è colui che grande inganno ascolta
che li sia fatto, e poi se ne rammarca,
fecesi Flegïàs ne l’ira accolta.

22, Как злится тот, кто выслушал разсказ
О том, какой над ним обман свершился,
Так бешенством объят был Флегиас.

Lo duca mio discese ne la barca,
e poi mi fece intrare appresso lui;
e sol quand’ io fui dentro parve carca.

Вождь сел в ладью, за ним и я спустился,
И лишь тогда, как сел я близ вождя,
Летучий челн, казалось, нагрузился.

Tosto che ’l duca e io nel legno fui,
segando se ne va l’antica prora
de l’acqua più che non suol con altrui.

И лишь мы сели, древняя ладья
Как молния помчалась издалека,
Зыбь глубже, чем когда нибудь, браздя.

Mentre noi corravam la morta gora,
dinanzi mi si fece un pien di fango,
e disse: «Chi se’ tu che vieni anzi ora?».

Так плыли мы вдоль мертвого потока;
Вдруг весь в грязи дух выплыл из ручья,
Вскричав: “Кто ты, идущий прежде срока?” –

E io a lui: «S’i’ vegno, non rimango;
ma tu chi se’, che sì se’ fatto brutto?».
Rispuose: «Vedi che son un che piango».

А я: “Иду, но не останусь я;
Но кто ты сам, весь в тине, безобразный?” –
И он: “Ты видишь: плачет тень моя!” –

E io a lui: «Con piangere e con lutto,
spirito maladetto, ti rimani;
ch’i’ ti conosco, ancor sie lordo tutto».

–“Так плачь же, дух проклятый, безотвязный!”
Воскликнул я: “и множь печаль свою!
Теперь узнал я, кто ты, призрак грязный!”

Allor distese al legno ambo le mani;
per che ’l maestro accorto lo sospinse,
dicendo: «Via costà con li altri cani!».

Тогда схватил руками он ладью*
Но оттолкнул его мой вождь, взывая:
“Прочь, к псам другим! или в свою семью!”

Lo collo poi con le braccia mi cinse;
basciommi ’l volto e disse: «Alma sdegnosa,
benedetta colei che ’n te s’incinse!

Потом, обняв меня, в уста лобзая,
Сказал мне: “Будь благословенна в век
Зачавшая тебя, душа живая!

Quei fu al mondo persona orgogliosa;
bontà non è che sua memoria fregi:
così s’è l’ombra sua qui furïosa.

Он на земле был гордый человек:
Жизнь не украсив добрыми делами,
Теперь нам путь он в бешенстве пресек.

Quanti si tegnon or là sù gran regi
che qui staranno come porci in brago,
di sé lasciando orribili dispregi!».

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

E io: «Maestro, molto sarei vago
di vederlo attuffare in questa broda
prima che noi uscissimo del lago».

И я: “Мой вождь, желал бы я взглянуть,
Как страшный грешник в волны погрузится,
Пока наш челн окончит дальный путь.” –

Ed elli a me: «Avante che la proda
ti si lasci veder, tu sarai sazio:
di tal disïo convien che tu goda».

И мне учитель: “Прежде, чем домчится
Ладья к брегам, дождешься ты конца:
Сим зрелищем ты должен насладиться.”

Dopo ciò poco vid’ io quello strazio
far di costui a le fangose genti,
che Dio ancor ne lodo e ne ringrazio.

Тут видел я, как душу гордеца
Толпы теней, терзая, в глубь умчали,
За что досель благодарю Творца.

Tutti gridavano: «A Filippo Argenti!»;
e ’l fiorentino spirito bizzarro
in sé medesmo si volvea co’ denti.

“Филипп Ардженти, к нам!” они кричали,
А дух безумный флорентинца сам
Себя зубами грыз и рвал с печали.

Quivi il lasciammo, che più non ne narro;
ma ne l’orecchie mi percosse un duolo,
per ch’io avante l’occhio intento sbarro.

Но замолчим, его оставим там! –
Тут страшный вопль пронзил мне слух: заране
Взирать не стало сил моим очам.

Lo buon maestro disse: «Omai, figliuolo,
s’appressa la città c’ha nome Dite,
coi gravi cittadin, col grande stuolo».

И вождь: “Мой сын, уж виден град в тумане,
Зовомый Дис, где, воя и стеня,
Проклятые столпилися граждане.”

E io: «Maestro, già le sue meschite
là entro certe ne la valle cerno,
vermiglie come se di foco uscite

И я: “Уже предстали пред меня
Багровые мечети в дымном смраде,
Возставшия как будто из огня.

fossero». Ed ei mi disse: «Il foco etterno
ch’entro l’affoca le dimostra rosse,
come tu vedi in questo basso inferno».

И вождь: “Горит огнь вечный в их ограде,
И раскаляет стены проклятых,
Как видишь ты в глубоком этом аде.” –

Noi pur giugnemmo dentro a l’alte fosse
che vallan quella terra sconsolata:
le mura mi parean che ferro fosse.

Меж тем челнок глубоких рвов достиг,
Облегших вкруг твердыни безутешной;
Железными почел я стены их.

Non sanza prima far grande aggirata,
venimmo in parte dove il nocchier forte
«Usciteci», gridò: «qui è l’intrata».

Челн, сделав круг великий, в тьме кромешной,
Причалил там, где мощный кормщик-бес:
“Вот дверь!” вскричал: “идите вон поспешно!”.

Io vidi più di mille in su le porte
da ciel piovuti, che stizzosamente
dicean: «Chi è costui che sanza morte

Над входом в град, я зрел, тьмы тем с небес
Низринутых, которые сурово
Вопили: “Кто вступает в царство слез ?

va per lo regno de la morta gente?».
E ’l savio mio maestro fece segno
di voler lor parlar segretamente.

Живой кто входит к мертвым, странник новый?”
Но мудрый мой наставник подал знак,
Что хочет тайное сказать им слово.

Allor chiusero un poco il gran disdegno
e disser: «Vien tu solo, e quei sen vada
che sì ardito intrò per questo regno.

Тогда, на миг притихнув, молвил враг:
“Войди один, а он да удалится,
Он, что так смело входит в вечный мрак.

Sol si ritorni per la folle strada:
pruovi, se sa; ché tu qui rimarrai,
che li ha’ iscorta sì buia contrada».

Пусть он путем безумным возвратится,
И без тебя – тебя мы впустим в град –
Коль знает, пусть в обратный путь стремится.”

Pensa, lettor, se io mi sconfortai
nel suon de le parole maladette,
ché non credetti ritornarci mai.

Читатель, сам подумай, как объят
Я страхом был от грозных слов: обратно
Не думал я уже придти назад.

«O caro duca mio, che più di sette
volte m’hai sicurtà renduta e tratto
d’alto periglio che ’ncontra mi stette,

“О милый вождь, который семикратно
Спасал меня и избавлял в беде,
Где погибал уже я невозвратно,–

non mi lasciar», diss’ io, «così disfatto;
e se ’l passar più oltre ci è negato,
ritroviam l’orme nostre insieme ratto».

Не кинь меня,” я рек, “в такой нужде,
И, если ад идти мне не дозволил,
Пойдем назад! будь мне щитом везде!”

E quel segnor che lì m’avea menato,
mi disse: «Non temer; ché ’l nostro passo
non ci può tòrre alcun: da tal n’è dato.

Но он, мой вождь, мне в сердце бодрость пролил,
Сказав: “Будь смел! дороги роковой
Нам не прервут; так жребий соизволил.

Ma qui m’attendi, e lo spirito lasso
conforta e ciba di speranza buona,
ch’i’ non ti lascerò nel mondo basso».

Жди тут меня и дух унылый свой
Крепи, питай надеждою благою:
В сем мире я не разлучусь с тобой.

Così sen va, e quivi m’abbandona
lo dolce padre, e io rimagno in forse,
che sì e no nel capo mi tenciona.

С моим отцем разстался я с тоскою:
В моей главе, исполненной тревог,
И да и нет сражались меж собою.

Udir non potti quello ch’a lor porse;
ma ei non stette là con essi guari,
che ciascun dentro a pruova si ricorse.

Что рек он им, разслушать я не мог,
Но он не долго с ними находился,
Как все враги укрылись за порог

Chiuser le porte que’ nostri avversari
nel petto al mio segnor, che fuor rimase
e rivolsesi a me con passi rari.

И вход ему пред грудью затворился;
Владыка мой оставлен был совне
И медленно ко мне он возвратился.

Li occhi a la terra e le ciglia avea rase
d’ogne baldanza, e dicea ne’ sospiri:
«Chi m’ha negate le dolenti case!».

Потупив взор, утративший вполне
Все мужество, он говорил, вздыхая:
“Кто в дом скорбей пресек дорогу мне?”

E a me disse: «Tu, perch’ io m’adiri,
non sbigottir, ch’io vincerò la prova,
qual ch’a la difension dentro s’aggiri.

И мне потом: “Мой гнев в лице читая,
Ты не страшись: мы победим их хор,
Чтоб ни творил он, град свой охраняя.

Questa lor tracotanza non è nova;
ché già l’usaro a men segreta porta,
la qual sanza serrame ancor si trova.

Уже не нов такой его отпор:
Он явлен был у врат первоначальных,
Что каждому отворены с тех пор.

Sovr’ essa vedestù la scritta morta:
e già di qua da lei discende l’erta,
passando per li cerchi sanza scorta,

Над ними зрел ты надпись слов печальных;
И уж оттоль низходит в глубь теперь
И, без вождя, грядет в пучинах дальных

tal che per lui ne fia la terra aperta».

Тот, кто для нас развернет в крепость дверь.”

9 Inferno · Canto IX

Quel color che viltà di fuor mi pinse
veggendo il duca mio tornare in volta,
più tosto dentro il suo novo ristrinse.

Едва мой вождь заметил цвет боязни
В моем лице, он тотчас сумрак свой
Прогнал с чела улыбкою приязни.

Attento si fermò com’ uom ch’ascolta;
ché l’occhio nol potea menare a lunga
per l’aere nero e per la nebbia folta.

Как внемлющий, стоял он предо мной,
За тем что в даль не мог вперить он взоры
Сквозь воздух черный и туман густой.

«Pur a noi converrà vincer la punga»,
cominciò el, «se non . . . Tal ne s’offerse.
Oh quanto tarda a me ch’altri qui giunga!».

“Мы сокрушим их адские затворы….
А если…. нет…. ведь тот мне обещал …
Как медлить он, помощник наш нескорый!”

I’ vidi ben sì com’ ei ricoperse
lo cominciar con l’altro che poi venne,
che fur parole a le prime diverse;

Я видел ясно, как он прикрывал
Последним то, что высказал сначала,
И речи первой смысл иной давал.

ma nondimen paura il suo dir dienne,
perch’ io traeva la parola tronca
forse a peggior sentenzia che non tenne.

Тем больший страх мне речь его внушала,
Что тайный смысл отыскивал я в ней,
Быть может, худший, чем она скрывала.

«In questo fondo de la trista conca
discende mai alcun del primo grado,
che sol per pena ha la speranza cionca?».

“На дно печальной раковины сей
Сходили ль прежде души с той ступени,
Где без надежд вздыхает сонм теней?” –

Questa question fec’ io; e quei «Di rado
incontra», mi rispuose, «che di noi
faccia il cammino alcun per qual io vado.

Так я спросил; а он: “Из нашей сени
В глубокий ад, в который ты вступил,
Не многия досель сходили тени.

Ver è ch’altra fïata qua giù fui,
congiurato da quella Eritón cruda
che richiamava l’ombre a’ corpi sui.

Но я в сей град однажды призван был
Волшебницей, что силу чар имела
В плоть облекать отшедших в мрак могил.

Di poco era di me la carne nuda,
ch’ella mi fece intrar dentr’ a quel muro,
per trarne un spirto del cerchio di Giuda.

Едва сложил с себя я узы тела,
Как тень извлечь она велела мне
Из темного Иудина предела.

Quell’ è ’l più basso loco e ’l più oscuro,
e ’l più lontan dal ciel che tutto gira:
ben so ’l cammin; però ti fa sicuro.

Сей мрачный круг лежит на самом дне,
Всех далее от высочайшей сферы;
И так смелей! я знаю путь вполне.

Questa palude che ’l gran puzzo spira
cigne dintorno la città dolente,
u’ non potemo intrare omai sanz’ ira».

Обвит болотом, в смрадном дыме серы,
Сей град скорбей, куда без гнева нам
Нельзя войти в подземные пещеры.” –

E altro disse, ma non l’ho a mente;
però che l’occhio m’avea tutto tratto
ver’ l’alta torre a la cima rovente,

Что рек еще, теперь не вспомню сам:
Мой взор, мой ум тогда манили стены
Высокой башни к огненным зубцам,

dove in un punto furon dritte ratto
tre furïe infernal di sangue tinte,
che membra feminine avieno e atto,

Где вознеслись три Фурии геенны,
Имевшия свирепых женщин вид
И кровию обрызганные члены.

e con idre verdissime eran cinte;
serpentelli e ceraste avien per crine,
onde le fiere tempie erano avvinte.

Их пояс был из гидр зеленых свить;
Не волосы им обвивали лицы,
Но аспиды, керасты Эвменид.

E quei, che ben conobbe le meschine
de la regina de l’etterno pianto,
«Guarda», mi disse, «le feroci Erine.

И он, узнав служительниц царицы
Рыданий вечных, тихо молвил мне:
“Вот Фурии, три стража сей темницы.

Quest’ è Megera dal sinistro canto;
quella che piange dal destro è Aletto;
Tesifón è nel mezzo»; e tacque a tanto.

Мегера там на левой стороне,
Алекто справа плачет в горе диком,
А Тизифона между них!” – Они

Con l’unghie si fendea ciascuna il petto;
battiensi a palme e gridavan sì alto,
ch’i’ mi strinsi al poeta per sospetto.

Когтями перси раздирали с криком,
Стуча в ладони с бешенством таким,
Что, в ужасе, к певцу припал я ликом.

«Vegna Medusa: sì ’l farem di smalto»,
dicevan tutte riguardando in giuso;
«mal non vengiammo in Tesëo l’assalto».

“Медуза, к нам! их в камень превратим !
Так, вниз глядя; из всей взывали мочи:
“Позор, когда Тезею не отмстим!”

«Volgiti ’n dietro e tien lo viso chiuso;
ché se ’l Gorgón si mostra e tu ’l vedessi,
nulla sarebbe di tornar mai suso».

55.– “О, отвратись! закрой руками очи!
Когда узришь Горгону пред собой,
Уж не придешь назад из вечной ночи.” –

Così disse ’l maestro; ed elli stessi
mi volse, e non si tenne a le mie mani,
che con le sue ancor non mi chiudessi.

Так вождь сказал и к ним меня спиной
Сам обратил и, к моему спасенью,
Закрыл мне очи собственной рукой. –

O voi ch’avete li ’ntelletti sani,
mirate la dottrina che s’asconde
sotto ’l velame de li versi strani.

О вы, чей ум способен к размышленью,
Под покрывалом странных сих стихов
Сокрытому дивитеся ученью!–

E già venìa su per le torbide onde
un fracasso d’un suon, pien di spavento,
per cui tremavano amendue le sponde,

И вот по гребням вспененных валов
Пронесся треск со звуком, полным страха,
Потрясший высь обоих берегов.

non altrimenti fatto che d’un vento
impetüoso per li avversi ardori,
che fier la selva e sanz’ alcun rattento

Так вихрь, рожден борьбой жаров из праха.
Неистовый несется прямо в лес
И, на него обрушившись, с размаха

li rami schianta, abbatte e porta fori;
dinanzi polveroso va superbo,
e fa fuggir le fiere e li pastori.

Ломает ветви, валит пни древес
И, пастухов гоня с полей со стадом,
Уходит, горд, пыль взвивший до небес.

Li occhi mi sciolse e disse: «Or drizza il nerbo
del viso su per quella schiuma antica
per indi ove quel fummo è più acerbo».

Тогда мой вождь: “Проникни смелым взглядом
Над пеной древних волн до рубежа,
Где дым с болот встает острейшим чадом.”

Come le rane innanzi a la nimica
biscia per l’acqua si dileguan tutte,
fin ch’a la terra ciascuna s’abbica,

Как мечутся лягушки от ужа,
Их недруга, и кучей в тине лужи
Лежат на дне: так, воя и дрожа

vid’ io più di mille anime distrutte
fuggir così dinanzi ad un ch’al passo
passava Stige con le piante asciutte.

От ужаса – я видел – мчались души,
Смущенные явлением того,
Что проходил по Стиксу как по суше.

Dal volto rimovea quell’ aere grasso,
menando la sinistra innanzi spesso;
e sol di quell’ angoscia parea lasso.

Он шуйцей гнал от лика своего
Густой туман, мглу черную как смолу,
И мрак, казалось” утомлял его.

Ben m’accorsi ch’elli era da ciel messo,
e volsimi al maestro; e quei fé segno
ch’i’ stessi queto ed inchinassi ad esso.

Я понял вмиг, что он смирит крамолу,
И на вождя взглянул: он дал мне знак,
Чтоб я молчал и взор потупил долу.

Ahi quanto mi parea pien di disdegno!
Venne a la porta e con una verghetta
l’aperse, che non v’ebbe alcun ritegno.

О, как разгневан был горящий зрак!
Достигнув врат, он жезл подъял железный
И вмиг пред ним разверз их лютый враг.

«O cacciati del ciel, gente dispetta»,
cominciò elli in su l’orribil soglia,
«ond’ esta oltracotanza in voi s’alletta?

“О подлый род, изгнанный с тверди звездной!”
На страшном праге рек он им в ответ:
“Кто в вас возжог дух злобы безполезной?

Perché recalcitrate a quella voglia
a cui non puote il fin mai esser mozzo,
e che più volte v’ha cresciuta doglia?

Что попирать ту волю, тот завет,
Что пред собой все сокрушает грани?
Колико крат то было вам во вред?

Che giova ne le fata dar di cozzo?
Cerbero vostro, se ben vi ricorda,
ne porta ancor pelato il mento e ’l gozzo».

За чем рога уставили для браня?
Не ваш ли пес – о вспомни, дерзкий род!–
Несет на вые след могучей длани?”

Poi si rivolse per la strada lorda,
e non fé motto a noi, ma fé sembiante
d’omo cui altra cura stringa e morda

Он вспять отшел путем нечистых вод,
Не обменясь в тот миг ни словом с нами,
Как человек, под бременем забот,

che quella di colui che li è davante;
e noi movemmo i piedi inver’ la terra,
sicuri appresso le parole sante.

Не зрит того, что пред его очами. –
И в крепость мы направили стопы,
Подкреплены святыми словесами.

Dentro li ’ntrammo sanz’ alcuna guerra;
e io, ch’avea di riguardar disio
la condizion che tal fortezza serra,

Тут нам никто не возбранял тропы,
И я, вступив в пределы стен высоких,
Чтоб видеть казнь томящейся толпы,

com’ io fui dentro, l’occhio intorno invio:
e veggio ad ogne man grande campagna,
piena di duolo e di tormento rio.

Окинул взором край пучин глубоких
И зрел со всех сторон простор полян,
Исполненных скорбей и мук жестоких.

Sì come ad Arli, ove Rodano stagna,
sì com’ a Pola, presso del Carnaro
ch’Italia chiude e suoi termini bagna,

Как близко Арля, где не быстр Родан,
Иль как у Полы, где залив Кварнары
Грань омывает италийских стран,–

fanno i sepulcri tutt’ il loco varo,
così facevan quivi d’ogne parte,
salvo che ’l modo v’era più amaro;

Могилами изрыты крутояры:
Такую здесь увидел я страну,
Но вид её был полон горшей кары.

ché tra li avelli fiamme erano sparte,
per le quali eran sì del tutto accesi,
che ferro più non chiede verun’ arte.

Огонь, змеясь между могил по дну,
Их раскалял с такой ужасной силой,
Как никогда не плавят сталь в горну.

Tutti li lor coperchi eran sospesi,
e fuor n’uscivan sì duri lamenti,
che ben parean di miseri e d’offesi.

Покров висел над каждою могилой
И вопль глухой к нам несся из могил,
И этот вопль был плач толпы унылой.

E io: «Maestro, quai son quelle genti
che, seppellite dentro da quell’ arche,
si fan sentir coi sospiri dolenti?».

“Учитель мой, кто это,” я спросил:
“Казнится здесь под сводами так строго?
И почему их голос так уныл?”

E quelli a me: «Qui son li eresïarche
con lor seguaci, d’ogne setta, e molto
più che non credi son le tombe carche.

И он: “Здесь казнь еретикам от Бога!
Здесь секты всех родов подъемлют стон!
Ты не поверишь мне, как здесь их много!

Simile qui con simile è sepolto,
e i monimenti son più e men caldi».
E poi ch’a la man destra si fu vòlto,

С подобным здесь подобный заключен
И разный жар вмещают их гробницы.”
И, повернув на право, вышед он

passammo tra i martìri e li alti spaldi.

Меж полем мук и крепких стен бойницы.”

10 Inferno · Canto X

Ora sen va per un secreto calle,
tra ’l muro de la terra e li martìri,
lo mio maestro, e io dopo le spalle.

Вот узкою тропинкой, меж стенами
Сей крепости и зрелищем скорбей,
Пошел мой вождь, а я за раменами.

«O virtù somma, che per li empi giri
mi volvi», cominciai, «com’ a te piace,
parlami, e sodisfammi a’ miei disiri.

“О высший ум, с кем в адской бездне сей
Вращаюсь я, твоей покорный воле,–
Наставь меня премудростью своей.

La gente che per li sepolcri giace
potrebbesi veder? già son levati
tutt’ i coperchi, e nessun guardia face».

Могу ль узреть” спросил я: “в этом поле
Томящихся в могилах? крыши с них
Приподняты и стражи нет уж боле.”

E quelli a me: «Tutti saran serrati
quando di Iosafàt qui torneranno
coi corpi che là sù hanno lasciati.

А он в ответ: “Запрутся все в тот миг,
Когда придут с полей Иосафата
И принесут тела из недр земных.

Suo cimitero da questa parte hanno
con Epicuro tutti suoi seguaci,
che l’anima col corpo morta fanno.

Тут погребен со школою разврата
Тот Эпикур, который мир учил,
Что с телом дух погибнет без возврата.

Però a la dimanda che mi faci
quinc’ entro satisfatto sarà tosto,
e al disio ancor che tu mi taci».

Здесь твой вопрос, что мне ты предложил,
А вместе с тем и тайное сомненье
Сейчас решатся в лоне сих могил.”

E io: «Buon duca, non tegno riposto
a te mio cuor se non per dicer poco,
e tu m’hai non pur mo a ciò disposto».

Но я: “Мои вождь, души моей мышленье
Я утаил для краткости в речах,
К чему ты сам давал мне наставленье.” –

«O Tosco che per la città del foco
vivo ten vai così parlando onesto,
piacciati di restare in questo loco.

– “Тосканец, ты, что в огненных стенах
Живой ведешь беседу так прекрасно,
Благоволи помедлить в сих местах!

La tua loquela ti fa manifesto
di quella nobil patrïa natio,
a la qual forse fui troppo molesto».

Звук слов твоих мне обнаружил ясно, ’
Что в благородной ты стране возник,
Где, может быть, клянут меня напрасно.” –

Subitamente questo suono uscìo
d’una de l’arche; però m’accostai,
temendo, un poco più al duca mio.

Внезапно здесь исторгся этот крик
Со дна могил и, ужасом объятый,
Я к моему учителю приник.

Ed el mi disse: «Volgiti! Che fai?
Vedi là Farinata che s’è dritto:
da la cintola in sù tutto ’l vedrai».

“Что делаешь?” сказал мне мой вожатый:
“Оборотясь: перед тобой возстал
До пояса дух гордый Фаринаты.”

Io avea già il mio viso nel suo fitto;
ed el s’ergea col petto e con la fronte
com’ avesse l’inferno a gran dispitto.

К его лицу я взоры приковал;
А он возстал, подняв чело и плечи,
Как будто ад и муки презирал.

E l’animose man del duca e pronte
mi pinser tra le sepulture a lui,
dicendo: «Le parole tue sien conte».

И меж гробов к герою страшной сечи
Толкнул меня поспешно мой певец,
Сказав: “Твои да будут кратки речи!”

Com’ io al piè de la sua tomba fui,
guardommi un poco, e poi, quasi sdegnoso,
mi dimandò: «Chi fuor li maggior tui?».

Когда ж у гроба стал я наконец,
Дух, на меня взглянув, почти с презреньем
Спросил: “Кто предки у тебя, пришлец?”

Io ch’era d’ubidir disideroso,
non gliel celai, ma tutto gliel’ apersi;
ond’ ei levò le ciglia un poco in suso;

А я, пред ним стоя с благоговеньем,
Не утаив, все высказал вполне.
Тогда нахмурил брови он с смущеньем

poi disse: «Fieramente furo avversi
a me e a miei primi e a mia parte,
sì che per due fïate li dispersi».

И рек: “Враги то злые были мне
И партии моей и нашим дедам:
За то я дважды их громил в воине.”

«S’ei fur cacciati, ei tornar d’ogne parte»,
rispuos’ io lui, «l’una e l’altra fïata;
ma i vostri non appreser ben quell’ arte».

– “Ты их громил, но возвратились следом
Они отвсюду,” я в ответ сказал:
“Твоим же путь к возврату был неведом!” –

Allor surse a la vista scoperchiata
un’ombra, lungo questa, infino al mento:
credo che s’era in ginocchie levata.

Тут близ него из гроба приподнял
До подбородка лик другой безбожный:
Он на коленях, думаю, стоял.

Dintorno mi guardò, come talento
avesse di veder s’altri era meco;
e poi che ’l sospecciar fu tutto spento,

Вокруг меня водил он взор тревожный,
Как бы желая знать, кто был со мной;
Когда же луч угас надежды ложной,

piangendo disse: «Se per questo cieco
carcere vai per altezza d’ingegno,
mio figlio ov’ è? e perché non è teco?».

Он, плача, вскрикнул: “Если в мир слепой
Проникнул ты таланта высотою,
То где же сын мой? что ж он не с тобой?”

E io a lui: «Da me stesso non vegno:
colui ch’attende là, per qui mi mena
forse cui Guido vostro ebbe a disdegno».

Но я ему: “Иду не сам собою:
Там ждет мой вождь, за кем иду вослед;
Его твой Гвидо презирал с толпою.”

Le sue parole e ’l modo de la pena
m’avean di costui già letto il nome;
però fu la risposta così piena.

Казнь грешника и слов его предмет,
Кто был сей дух, мне объяснили вскоре,
И потому так прям был мой ответ.

Di sùbito drizzato gridò: «Come?
dicesti “elli ebbe”? non viv’ elli ancora?
non fiere li occhi suoi lo dolce lume?».

Вдруг выпрямясь, вскричал он в страшном горе:
“Как? презирал! уж нет его в живых?
Уж сладкий свет в его не блещет взоре?”

Quando s’accorse d’alcuna dimora
ch’io facëa dinanzi a la risposta,
supin ricadde e più non parve fora.

Когда заметил он в очах моих
Сомнение, тревогу безпокойства,
Он навзничь пал и навсегда затих. –

Ma quell’ altro magnanimo, a cui posta
restato m’era, non mutò aspetto,
né mosse collo, né piegò sua costa;

Меж тем другой, муж силы и геройства,
Не двинув выи, не склоняя плеч,
Являл в лице души надменной свойства.

e sé continüando al primo detto,
«S’elli han quell’ arte», disse, «male appresa,
ciò mi tormenta più che questo letto.

“Да!” продолжал он прерванную речь:
“Мысль, что досель мое в изгнанье племя,
Крушит меня сильней, чем эта печь.

Ma non cinquanta volte fia raccesa
la faccia de la donna che qui regge,
che tu saprai quanto quell’ arte pesa.

Но лик жены, гнетущей злое семя,
В пятидесятый раз не проблеснет,
Как взвесишь сам, сколь тяжко это бремя.

E se tu mai nel dolce mondo regge,
dimmi: perché quel popolo è sì empio
incontr’ a’ miei in ciascuna sua legge?».

О, если мир тебя прекрасный ждет,
Скажи: за что с такою нелюбовью
Законами гнетете вы мой род?”

Ond’ io a lui: «Lo strazio e ’l grande scempio
che fece l’Arbia colorata in rosso,
tal orazion fa far nel nostro tempio».

И я: “Тот бой, что залил нашей кровью
Всю Арбию, в ней воды взволновав,
Подвиг нас в храме к этому условью.”

Poi ch’ebbe sospirando il capo mosso,
«A ciò non fu’ io sol», disse, «né certo
sanza cagion con li altri sarei mosso.

Тут он вздохнул, главою покачав,
И молвил: “Я ль один виновен в этом?
И не имел ли я на это прав?

Ma fu’ io solo, là dove sofferto
fu per ciascun di tòrre via Fiorenza,
colui che la difesi a viso aperto».

Но там, где общим решено советом
Развеять в прах Флоренцию, лишь я
Защитником ей был пред целым светом.”

«Deh, se riposi mai vostra semenza»,
prega’ io lui, «solvetemi quel nodo
che qui ha ’nviluppata mia sentenza.

– “Да обретет же мир твоя семья!
А ты” сказал я: “развяжи мне сети,
В которых мысль запуталась ноя.

El par che voi veggiate, se ben odo,
dinanzi quel che ’l tempo seco adduce,
e nel presente tenete altro modo».

Коль понял я, мрак будущих столетий
Со всеми их делами вам открыт;
Но в настоящем – вы сомненья дети.”

«Noi veggiam, come quei c’ha mala luce,
le cose», disse, «che ne son lontano;
cotanto ancor ne splende il sommo duce.

А он: “Мы зрим, как дальнозоркий зрит,
Лишь только то, что вдалеке таится:
Еще нас этим Высший Вождь дарит.

Quando s’appressano o son, tutto è vano
nostro intelletto; e s’altri non ci apporta,
nulla sapem di vostro stato umano.

Когда ж событье близко, иль свершится,
Тогда нам очи кроет темнота:
Мир скрыт для нас, коль весть к нам не домчится.

Però comprender puoi che tutta morta
fia nostra conoscenza da quel punto
che del futuro fia chiusa la porta».

Но ты поймешь, что дар сей как мечта
Разсеется в тот миг, когда судьбою
Затворятся грядущого врата.” –

Allor, come di mia colpa compunto,
dissi: «Or direte dunque a quel caduto
che ’l suo nato è co’ vivi ancor congiunto;

Тут я сознал проступок свой с тоскою
И рек: “Скажи соседу своему,
Что сын его еще живет.со мною.

e s’i’ fui, dianzi, a la risposta muto,
fate i saper che ’l fei perché pensava
già ne l’error che m’avete soluto».

Я лишь затем не отвечал ему,
Что было мне в то время непонятно
То, что теперь ты разрешил уму.”

E già ’l maestro mio mi richiamava;
per ch’i’ pregai lo spirto più avaccio
che mi dicesse chi con lu’ istava.

Уж призывал меня мой вождь обратно
И потому я духа умолял
Сказать: кто с ним погиб здесь невозвратно.

Dissemi: «Qui con più di mille giaccio:
qua dentro è ’l secondo Federico
e ’l Cardinale; e de li altri mi taccio».

“Лежу средь тысяч,” он мне отвечал:
“Туть Кардинал с могучим Фридериком;
Но о других не спрашивай!” – Сказал

Indi s’ascose; e io inver’ l’antico
poeta volsi i passi, ripensando
a quel parlar che mi parea nemico.

И скрылся.– Я-ж, в смущении великом,
Задумавшись от слышенных угроз,
Шел к древнему поэту с грустным ликомъ*

Elli si mosse; e poi, così andando,
mi disse: «Perché se’ tu sì smarrito?».
E io li sodisfeci al suo dimando.

Подвигся он и, взыдя на утес,
Спросил: “Скажи: что так тебя смутило?”
И я ему ответил на вопрос.

«La mente tua conservi quel ch’udito
hai contra te», mi comandò quel saggio;
«e ora attendi qui», e drizzò ’l dito:

“Запомни же, что сказано здесь было,
И все в душе” он рек: “запечатлей!”
И, перст поднявши, продолжал уныло:

«quando sarai dinanzi al dolce raggio
di quella il cui bell’ occhio tutto vede,
da lei saprai di tua vita il vïaggio».

“Когда увидишь дивный блеск лучей
В очах прекрасной, им же все открыто,
Тогда узнаешь путь грядущих дней.”

Appresso mosse a man sinistra il piede:
lasciammo il muro e gimmo inver’ lo mezzo
per un sentier ch’a una valle fiede,

Я шел налево под его защитой
И мы от стен в центр города пошли
Тропинкою, в долине той прорытой,

che ’nfin là sù facea spiacer suo lezzo.

Где адский смрад всходил со дна земли.

11 Inferno · Canto XI

In su l’estremità d’un’alta ripa
che facevan gran pietre rotte in cerchio,
venimmo sopra più crudele stipa;

У рубежа окраины высокой,
Над грудою обрушенных громад,
Пришли мы к бездне более жестокой.

e quivi, per l’orribile soperchio
del puzzo che ’l profondo abisso gitta,
ci raccostammo, in dietro, ad un coperchio

И, встретив тут невыносимый смрад,
Клубившийся над пропастью бездонной,
За страшным гробом мы взошли на скат,

d’un grand’ avello, ov’ io vidi una scritta
che dicea: ‘Anastasio papa guardo,
lo qual trasse Fotin de la via dritta’.

И я прочел на крыше раскаленной:
“Здесь Анастасий папа в гробе скрыт,
“С прямой стези Фотином совращенный.”

«Lo nostro scender conviene esser tardo,
sì che s’ausi un poco in prima il senso
al tristo fiato; e poi no i fia riguardo».

10.– “Нам медленно сходить здесь надлежит,
Чтоб свыклось чувство с адским испареньем:
Тогда нам смрад уже не повредить.” –

Così ’l maestro; e io «Alcun compenso»,
dissi lui, «trova che ’l tempo non passi
perduto». Ed elli: «Vedi ch’a ciò penso».

А я: “Займи ж мой ум благим ученьем,
Чтоб этот час без пользы не пропал.”
И вождь: “Я сам с твоим согласен мненьем.

«Figliuol mio, dentro da cotesti sassi»,
cominciò poi a dir, «son tre cerchietti
di grado in grado, come que’ che lassi.

Мой сын,” он начал: “в бездне этих скал
Три меньших круга вьются ступенями,
Как там вверху, где путь наш пролегал.

Tutti son pien di spirti maladetti;
ma perché poi ti basti pur la vista,
intendi come e perché son costretti.

Все три кишат проклятыми тенями;
Но чтоб постиг ты Божий суд святой,
Узнай: за что казнятся небесами.

D’ogne malizia, ch’odio in cielo acquista,
ingiuria è ’l fine, ed ogne fin cotale
o con forza o con frode altrui contrista.

Цель всякой злобы, в небе проклятой,
Одна – обида; к ней же две дороги:
Или насилье, иль обман людской.

Ma perché frode è de l’uom proprio male,
più spiace a Dio; e però stan di sotto
li frodolenti, e più dolor li assale.

Но как лишь людям свойственны подлоги,
То ими Бог сильнее прогневлен:
За то на дне и суд им самый строгий.

Di vïolenti il primo cerchio è tutto;
ma perché si fa forza a tre persone,
in tre gironi è distinto e costrutto.

Весь первый круг насилью посвящен;
Но как трем лицам вред от сей невзгоды,
То в три отдела круг сей раздроблен.

A Dio, a sé, al prossimo si pòne
far forza, dico in loro e in lor cose,
come udirai con aperta ragione.

Против Творца, против своей природы,
На ближних, с их стяжаньем возстает
Насилие и вот тому доводы.

Morte per forza e ferute dogliose
nel prossimo si danno, e nel suo avere
ruine, incendi e tollette dannose;

Вред ближнему насилие влечет
Увечьями, убийством, а стяжанью,
Поджогами, разбоем, и в зачет

onde omicide e ciascun che mal fiere,
guastatori e predon, tutti tormenta
lo giron primo per diverse schiere.

Смертоубийству, злому истязанью
И грабежу казнь лютая во век
В отделе первом служит должной данью.

Puote omo avere in sé man vïolenta
e ne’ suoi beni; e però nel secondo
giron convien che sanza pro si penta

Сам на себя заносит человек
Насилья длань: за то скорбит стократно
В другом отделе каждый, кто пресек

qualunque priva sé del vostro mondo,
biscazza e fonde la sua facultade,
e piange là dov’ esser de’ giocondo.

Сам дни свои, кто, промотав развратно
Именье, горем отягчил главу
И плакал там, где мог бы жить приятно.

Puossi far forza ne la deïtade,
col cor negando e bestemmiando quella,
e spregiando natura e sua bontade;

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

e però lo minor giron suggella
del segno suo e Soddoma e Caorsa
e chi, spregiando Dio col cor, favella.

За то отдел последний отмечает
Клеймом своим Каорсу и Содом
И тех, чье сердце Бога отрицает.

La frode, ond’ ogne coscïenza è morsa,
può l’omo usare in colui che ’n lui fida
e in quel che fidanza non imborsa.

Обман, грызущий совесть всем, на том
Свершиться может, кто с доверьем внемлет,
Иль кто доверья чужд в уме своем.

Questo modo di retro par ch’incida
pur lo vinco d’amor che fa natura;
onde nel cerchio secondo s’annida

В грехе последнем, кажется мне, дремлет
Лишь долг любви, природы нежный дар:
За то второй великий круг объемлет

ipocresia, lusinghe e chi affattura,
falsità, ladroneccio e simonia,
ruffian, baratti e simile lordura.

Гнездо льстецов, жрецов волшебных чар,
Соблазн, подлог, татьбу и святотатство
И всякий грех, достойный горших кар.

Per l’altro modo quell’ amor s’oblia
che fa natura, e quel ch’è poi aggiunto,
di che la fede spezïal si cria;

Но первый грех забыл любовь, богатство
Природное, и то, что слито с ней,
Чем зиждутся доверие и братство.

onde nel cerchio minore, ov’ è ’l punto
de l’universo in su che Dite siede,
qualunque trade in etterno è consunto».

А потому в кругу меньшом, где всея
Вселенной центр, где Дис царит ужасный,
Всяк изменивший стынет в бездне сей.”

E io: «Maestro, assai chiara procede
la tua ragione, e assai ben distingue
questo baràtro e ’l popol ch’e’ possiede.

И я: “Мой вождь, твое ученье ясно
И верное дает понятье мне .
О бездне сей и о толпе злосчастной.

Ma dimmi: quei de la palude pingue,
che mena il vento, e che batte la pioggia,
e che s’incontran con sì aspre lingue,

Но объясни: погрязший род в волне,
Носимый ветром и разимый градом
И та толпа, что спорит век в войне,–

perché non dentro da la città roggia
sono ei puniti, se Dio li ha in ira?
e se non li ha, perché sono a tal foggia?».

За чем не Здесь, за раскаленным градом,
Казнятся, если подлежат суду,
А если нет, за что пожраты адом?”

Ed elli a me «Perché tanto delira»,
disse, «lo ’ngegno tuo da quel che sòle?
o ver la mente dove altrove mira?

А он в ответ: “За чем в таком бреду,
Как не случалось прежде, ум твой бродит?
Иль новое имеет он в виду?

Non ti rimembra di quelle parole
con le quai la tua Etica pertratta
le tre disposizion che ’l ciel non vole,

Не помнишь ли то место, где выводит
Твой Аристотель в Ифике из всех
Три склонности, на них же казнь нисходит:

incontenenza, malizia e la matta
bestialitade? e come incontenenza
men Dio offende e men biasimo accatta?

Невоздержанье, злость, безумный грех
Животности ? и как невоздержанье
Наказано от Бога легче тех?

Se tu riguardi ben questa sentenza,
e rechiti a la mente chi son quelli
che sù di fuor sostegnon penitenza,

И так, коль обнял ты вполне то знанье
И приведешь на память проклятых,
Приемлющих вне града наказанье,

tu vedrai ben perché da questi felli
sien dipartiti, e perché men crucciata
la divina vendetta li martelli».

То сам поймешь, за чем от этих злых
Отлучены и с меньшим гневом мщенья
Млат Правды Божьей сокрушает их.” –

«O sol che sani ogne vista turbata,
tu mi contenti sì quando tu solvi,
che, non men che saver, dubbiar m’aggrata.

“О солнце, врач смущенного воззренья!
Так ясно ты решаешь, что уму
Равно полезны: знанье и сомненья.

Ancora in dietro un poco ti rivolvi»,
diss’ io, «là dove di’ ch’usura offende
la divina bontade, e ’l groppo solvi».

Но уклонись назад,” я рек ему:
“И объясни: чем Бога оскорбляет
Дающий в рост? разсей мне эту тьму.” – .

«Filosofia», mi disse, «a chi la ’ntende,
nota, non pure in una sola parte,
come natura lo suo corso prende

– “Кто философию постиг, тот знает,
Что стройный чин,” сказал он: “естества
Течение свое воспринимает

dal divino ’ntelletto e da sua arte;
e se tu ben la tua Fisica note,
tu troverai, non dopo molte carte,

Из разума, искусства Божества,
И если в физику вникал, то, много
Не рывшись в ней, найдешь сии слова:

che l’arte vostra quella, quanto pote,
segue, come ’l maestro fa ’l discente;
sì che vostr’ arte a Dio quasi è nepote.

Искусство ваше подражает строго
Природе так, как дядьке ученик:
Из этих двух, коль мыслями ты вник

Da queste due, se tu ti rechi a mente
lo Genesì dal principio, convene
prender sua vita e avanzar la gente;

В начало книги Бытия, и должно
Жизнь почерпать и размножать язык.
Но ростовщик, идя стезею ложной,

e perché l’usuriere altra via tene,
per sé natura e per la sua seguace
dispregia, poi ch’in altro pon la spene.

Расторг в души корыстной, полной зла,
Союз искусств с природой непреложной.
Но следуй мне: идем! уж ночь прошла:

Ma seguimi oramai che ’l gir mi piace;
ché i Pesci guizzan su per l’orizzonta,
e ’l Carro tutto sovra ’l Coro giace,

Трепещут Рыбы на эфнре звездном
И Колесница уж на Кавр легла,
А спуск еще далек, где сходит к безднам.”

e ’l balzo via là oltra si dismonta».

12 Inferno · Canto XII

Era lo loco ov’ a scender la riva
venimmo, alpestro e, per quel che v’er’ anco,
tal, ch’ogne vista ne sarebbe schiva.

Скалист был край, где мы взбирались в горы,
И тем, что в недрах он притом вмещал,
Так страшен был, что всем смутил бы взоры.

Qual è quella ruina che nel fianco
di qua da Trento l’Adice percosse,
o per tremoto o per sostegno manco,

С той стороны от Трента есть обвал,
Обрушенный в Адиж землетрясеньем,
Иль осыпью волной подмытых скал:

che da cima del monte, onde si mosse,
al piano è sì la roccia discoscesa,
ch’alcuna via darebbe a chi sù fosse:

С горы, откуда свергнут он паденьем,
В долину так обрывист косогор,
Что сверху вниз нет схода по каменьям.

cotal di quel burrato era la scesa;
e ’n su la punta de la rotta lacca
l’infamïa di Creti era distesa

Так крут был спуск в ущелье этих гор,
И здесь, заняв обрушенные скаты,
Улегся Крита ужас и позор,

che fu concetta ne la falsa vacca;
e quando vide noi, sé stesso morse,
sì come quei cui l’ira dentro fiacca.

Подложною телицею зачатый.–
Увидев нас, он грыз себя, как зверь,
В котором чувства бешенством объяты.

Lo savio mio inver’ lui gridò: «Forse
tu credi che qui sia ’l duca d’Atene,
che sù nel mondo la morte ti porse?

Но мой мудрец вскричал ему: “Поверь,
Не царь Афинский здесь перед тобою,
Который в ад тебе разверзнул дверь.

Pàrtiti, bestia, ché questi non vene
ammaestrato da la tua sorella,
ma vassi per veder le vostre pene».

Прочь, лютый зверь! прочь! не твоей сестрою,
Был низведен мой спутник в омут сей,
Но вашу казнь узреть идет со мною.” –

Qual è quel toro che si slaccia in quella
c’ha ricevuto già ’l colpo mortale,
che gir non sa, ma qua e là saltella,

Как дикий бык, сорвавшийся с цепей,
Когда смертельным поражен ударом,
Без сил, крутится в ярости своей:

vid’ io lo Minotauro far cotale;
e quello accorto gridò: «Corri al varco;
mentre ch’e’ ’nfuria, è buon che tu ti cale».

Так Минотавр крутился в гневе яром.
Но вождь всезнающий вскричал: “Беги!
Теперь сойдем, минут не тратя даром.”

Così prendemmo via giù per lo scarco
di quelle pietre, che spesso moviensi
sotto i miei piedi per lo novo carco.

По грудам скал я ускорил шаги,
И не один там камень вниз скатился
Из-под моей трепещущей ноги.

Io gia pensando; e quei disse: «Tu pensi
forse a questa ruina, ch’è guardata
da quell’ ira bestial ch’i’ ora spensi.

Я думен шел, а вождь: “Ты изумился
Громаде скал, где страж их адский гад
С бесовской злобой предо мной смирился.

Or vo’ che sappi che l’altra fïata
ch’i’ discesi qua giù nel basso inferno,
questa roccia non era ancor cascata.

Так ведай же: когда в глубокий ад
Я низходил, в то время скал громада
Не представляла мне в пути преград.

Ma certo poco pria, se ben discerno,
che venisse colui che la gran preda
levò a Dite del cerchio superno,

Но прежде чем, скорбящих душ отрада,
Явился Тот, который, в Лимб низшел,
Отъял великую корысть у ада,–

da tutte parti l’alta valle feda
tremò sì, ch’i’ pensai che l’universo
sentisse amor, per lo qual è chi creda

Так потряслась пучина лютых бед,
Что мир – я думал – вновь поколебала
Любовь, чья мощь, как полагал поэт,

più volte il mondo in caòsso converso;
e in quel punto questa vecchia roccia,
qui e altrove, tal fece riverso.

Не раз в хаос вселенную ввергала,
И в то мгновенье древний сей утес
Распался, здесь и ниже, в два обвала.

Ma ficca li occhi a valle, ché s’approccia
la riviera del sangue in la qual bolle
qual che per vïolenza in altrui noccia».

Но взор вперя в долину горьких слез:
Клокочет кровь рекой там быстротечной,
Где всяк кипит, кто ближним вред нанес!” –

Oh cieca cupidigia e ira folle,
che sì ci sproni ne la vita corta,
e ne l’etterna poi sì mal c’immolle!

О страсть слепая! гнев безчеловечный!
Ты в краткой жизни нас палишь в огне,
А здесь в крови купаешь в жизни вечной!

Io vidi un’ampia fossa in arco torta,
come quella che tutto ’l piano abbraccia,
secondo ch’avea detto la mia scorta;

Ров, полный крови, я узрел на дне:
В равнине он дугою изгибался,
Как говорил о том учитель мне.

e tra ’l piè de la ripa ed essa, in traccia
corrien centauri, armati di saette,
come solien nel mondo andare a caccia.

И между рвом и крутью гор скитался
Со стрелами Кентавров буйный род,
Как на земле он ловлей забавлялся.

Veggendoci calar, ciascun ristette,
e de la schiera tre si dipartiro
con archi e asticciuole prima elette;

Завидев нас, спускавшихся с высот,
Все стали в ряд; а трое, выбрав пуки
Острейших стрел, к нам бросились вперед.

e l’un gridò da lungi: «A qual martiro
venite voi che scendete la costa?
Ditel costinci; se non, l’arco tiro».

“Какой вас грех привел сюда для муки?”
Так издали один воскликнул: “с гор
Ответствуйте: не-то – мы спустим луки|”

Lo mio maestro disse: «La risposta
farem noi a Chirón costà di presso:
mal fu la voglia tua sempre sì tosta».

– “Мы заключим с Хироном договор,
Когда сойдем с нагорного навеса:
Твой гнев всегда во вред тес был скор!” –

Poi mi tentò, e disse: «Quelli è Nesso,
che morì per la bella Deianira,
e fé di sé la vendetta elli stesso.

Так вождь ему; а мне: “Ты видишь Несса:
За Деяпиру умерев, излил
Сам из себя он месть на Геркулеса.

E quel di mezzo, ch’al petto si mira,
è il gran Chirón, il qual nodrì Achille;
quell’ altro è Folo, che fu sì pien d’ira.

С ним рядом, тот, что взор на грудь склонил,–
Гигант Хирон, взлелеявший Ахилла;
А третий, Фол, всегда неистов был.

Dintorno al fosso vanno a mille a mille,
saettando qual anima si svelle
del sangue più che sua colpa sortille».

Вкруг ямы рыщет тысячами сила,
Стреляя в тех, кто выйдет из среды
Кровавой больше, чем вина судила.” –

Noi ci appressammo a quelle fiere isnelle:
Chirón prese uno strale, e con la cocca
fece la barba in dietro a le mascelle.

Лишь мы вошли в их страшные ряды,
Хирон, схватив стрелу, назад закинул
За челюсть пряди длинной бороды.

Quando s’ebbe scoperta la gran bocca,
disse a’ compagni: «Siete voi accorti
che quel di retro move ciò ch’el tocca?

Потом он пасть огромную разинул
И молвил: “Братья! видите, на дно
Какие камни этот задний сдвинул:

Così non soglion far li piè d’i morti».
E ’l mio buon duca, che già li er’ al petto,
dove le due nature son consorti,

Так мертвецам ходить не суждено!” –
Но вождь мой, став пред грудью колоссальной,
Где сходятся два естества в одно,

rispuose: «Ben è vivo, e sì soletto
mostrar li mi convien la valle buia;
necessità ’l ci ’nduce, e non diletto.

Сказал: “Он жив и я дорогой дальной
Веду его в страну, где светит день:
Не прихоть, рок ведет нас в край печальной.

Tal si partì da cantare alleluia
che mi commise quest’ officio novo:
non è ladron, né io anima fuia.

Пославшая меня с ним в вашу сень
Пришла оттоль, где гимн поют осанна:
Он не разбойник, я не злая тень.

Ma per quella virtù per cu’ io movo
li passi miei per sì selvaggia strada,
danne un de’ tuoi, a cui noi siamo a provo,

Но заклинаю силой несказанной,
Что в трудный путь стопы мои ведет:
Дай нам вождя, чтоб нас он невозбранно

e che ne mostri là dove si guada,
e che porti costui in su la groppa,
ché non è spirto che per l’aere vada».

Привел туда, где переходят в брод,
И на хребте пришельца переправил:
Ведь он не дух, свершающий полет.” –

Chirón si volse in su la destra poppa,
e disse a Nesso: «Torna, e sì li guida,
e fa cansar s’altra schiera v’intoppa».

Хирон направо к Нессу взор направил
И рек: “Ступай, веди их тем путем,
Где б им никто преграды не представил.” –

Or ci movemmo con la scorta fida
lungo la proda del bollor vermiglio,
dove i bolliti facieno alte strida.

Тут двинулись с надежным мы вождем
Вдоль берега кровавого потока,
Где несся крик палимых кипятком.

Io vidi gente sotto infino al ciglio;
e ’l gran centauro disse: «E’ son tiranni
che dier nel sangue e ne l’aver di piglio.

Я видел сонм, погрязший в кровь до ока,
И нам Кентавр: “Тираны здесь в слезах,
Что лили кровь и грабили жестоко.

Quivi si piangon li spietati danni;
quivi è Alessandro, e Dïonisio fero
che fé Cicilia aver dolorosi anni.

Здесь каются они в своих грехах:
Здесь Александр и Дионисий вместе,
Сицилии несчастной бич и страх.

E quella fronte c’ha ’l pel così nero,
è Azzolino; e quell’ altro ch’è biondo,
è Opizzo da Esti, il qual per vero

А там чело поднял в глубоком месте
Черноволосый Аццолин и с ним
Тот белокурый злой Обидзо Эсте,

fu spento dal figliastro sù nel mondo».
Allor mi volsi al poeta, e quei disse:
«Questi ti sia or primo, e io secondo».

Убитый в мире пасынком своим,” –
Я на вождя взглянул, но мне учитель:
“Пусть будет первым он, а я вторым.”

Poco più oltre il centauro s’affisse
sovr’ una gente che ’nfino a la gola
parea che di quel bulicame uscisse.

Немного дале, с вами стал мучитель
Над сонмом душ, что погружен был весь
По горло в яму – ужасов обитель!

Mostrocci un’ombra da l’un canto sola,
dicendo: «Colui fesse in grembo a Dio
lo cor che ’n su Tamisi ancor si cola».

Тень в стороне нам указал он здесь,
Сказав: “Вот он, пронзивший в Божьем храме
То сердце, что на Темзе чтут поднесь.”

Poi vidi gente che di fuor del rio
tenean la testa e ancor tutto ’l casso;
e di costoro assai riconobb’ io.

Потом я видел в адском Буликаме
Главу и грудь взносивший сонм духов,
И в их толпе узнал я многих в яме.

Così a più a più si facea basso
quel sangue, sì che cocea pur li piedi;
e quindi fu del fosso il nostro passo.

Все мельче, мельче становилась кровь,
Так, что одни скрывала грешным ноги:
Здесь перешли мы быстро через ров.

«Sì come tu da questa parte vedi
lo bulicame che sempre si scema»,
disse ’l centauro, «voglio che tu credi

“Как бурный ключ на сем конце дороги
Мелеет с каждым шагом, так равно
И с той страны,” сказал мне спутник строгий:

che da quest’ altra a più a più giù prema
lo fondo suo, infin ch’el si raggiunge
ove la tirannia convien che gema.

“Все глубже, глубже каменное дно
Он вниз гнетет, доколь впадет в те бездны,
Где в век стенать тиранству суждено.

La divina giustizia di qua punge
quell’ Attila che fu flagello in terra,
e Pirro e Sesto; e in etterno munge

Там правосудье суд творит возмездный
Над тем Аттилой, что был бич земли;
Там Пирр и Секст; там вечно токи слезны

le lagrime, che col bollor diserra,
a Rinier da Corneto, a Rinier Pazzo,
che fecero a le strade tanta guerra».

Сливают с кровью, где на век легли,
Реньеро Падзи и Реньер Корнето,
Что по дорогам столько воин вели.” –

Poi si rivolse e ripassossi ’l guazzo.

Здесь в брод провел меня он и поэта.

13 Inferno · Canto XIII

Non era ancor di là Nesso arrivato,
quando noi ci mettemmo per un bosco
che da neun sentiero era segnato.

Еще Кентавр не перешел пучины,
Как в дикий бор вступили мы одни,
Где ни единой не было тропины.

Non fronda verde, ma di color fosco;
non rami schietti, ma nodosi e ’nvolti;
non pomi v’eran, ma stecchi con tòsco.

В нем, скорчившись, растут кривые пни;
В нем все темно, без зелени, без цвета;
В нем яда полн безплодный терн в тени.

Non han sì aspri sterpi né sì folti
quelle fiere selvagge che ’n odio hanno
tra Cecina e Corneto i luoghi cólti.

В такую глушь, в такую дичь, как эта,
Не мчится вепрь с возделанных полей
В стране между Чечины и Корнета.

Quivi le brutte Arpie lor nidi fanno,
che cacciar de le Strofade i Troiani
con tristo annunzio di futuro danno.

Вьют Гарпии там гнезда из ветвей,
Прогнавшия с Строфад Энея криком,
Пророческим предвестником скорбей.

Ali hanno late, e colli e visi umani,
piè con artigli, e pennuto ’l gran ventre;
fanno lamenti in su li alberi strani.

На крыльях длинных, с человечьим ликом,
С когтьми на лапах, с чревом птиц, они
На страшных пнях кричат в смятенье диком.,

E ’l buon maestro «Prima che più entre,
sappi che se’ nel secondo girone»,
mi cominciò a dire, «e sarai mentre

“Пока мы здесь,” сказал учитель мне:
“Узнай, мой сын, ты во второй долине,.
И будешь ты дотоле в сей стране,

che tu verrai ne l’orribil sabbione.
Però riguarda ben; sì vederai
cose che torrien fede al mio sermone».

Пока к ужасной не придешь пустыне;
Смотри жь теперь: ты здесь увидишь то,
Что подтвердить слова мои отныне.”

Io sentia d’ogne parte trarre guai
e non vedea persona che ’l facesse;
per ch’io tutto smarrito m’arrestai.

Со всех сторон я слышал вой; но кто
Стонал и выл, не зрел я, и в смятенье
Я стал, от страха обращен в ничто.

Cred’ ïo ch’ei credette ch’io credesse
che tante voci uscisser, tra quei bronchi,
da gente che per noi si nascondesse.

Вождь, думаю, мог думать, что в сомненье
Подумал я: не скрылся ли в кусты
От нас народ, рыдавший в отдаленье;

Però disse ’l maestro: «Se tu tronchi
qualche fraschetta d’una d’este piante,
li pensier c’hai si faran tutti monchi».

И потому сказал он: “Если ты
Одну хоть ветку сломишь в роще темной,
То вмиг разсеются твои мечты.”

Allor porsi la mano un poco avante
e colsi un ramicel da un gran pruno;
e ’l tronco suo gridò: «Perché mi schiante?».

Вблизи от нас терновник рос огромный:
Я ветвь сломил с него; но он с тоской:
“За что ломаешь?” простонал мне томно,

Da che fatto fu poi di sangue bruno,
ricominciò a dir: «Perché mi scerpi?
non hai tu spirto di pietade alcuno?

И, потемнев от крови пролитой,
Вскричал опять: “Что множишь мне мученья?
Иль жалости не знаешь никакой?

Uomini fummo, e or siam fatti sterpi:
ben dovrebb’ esser la tua man più pia,
se state fossimo anime di serpi».

Когда-то люди, ныне мы растенья;
Но будь мы души змей самих, и к ним
Иметь ты должен больше сожаленья.”

Come d’un stizzo verde ch’arso sia
da l’un de’ capi, che da l’altro geme
e cigola per vento che va via,

Как с одного конца горит, другим
И пенится и стонет прут зеленый
И по ветру, треща, бросает дым:

sì de la scheggia rotta usciva insieme
parole e sangue; ond’ io lasciai la cima
cadere, e stetti come l’uom che teme.

Так здесь из ветви, издававшей стоны,
Струилась кровь и, бросив ветвь, я стал,
Как человек внезапно устрашенный.

«S’elli avesse potuto creder prima»,
rispuose ’l savio mio, «anima lesa,
ciò c’ha veduto pur con la mia rima,

“Злосчастный дух!” мудрец мой отвечал:
“Когда б сперва поверил он преданью,
Которое в стихах я разсказал,–

non averebbe in te la man distesa;
ma la cosa incredibile mi fece
indurlo ad ovra ch’a me stesso pesa.

Он до тебя не прикоснулся б дланью.
Я сам скорблю, что ваш чудесный плен
Подвиг меня к такому испытанью.

Ma dilli chi tu fosti, sì che ’n vece
d’alcun’ ammenda tua fama rinfreschi
nel mondo sù, dove tornar li lece».

Скажи жь, кто ты; а он тебе в замен
Возобновит величье славы шаткой,
Пришедши в мир из мрака адских стен.” –

E ’l tronco: «Sì col dolce dir m’adeschi,
ch’i’ non posso tacere; e voi non gravi
perch’ ïo un poco a ragionar m’inveschi.

И терн: “Так сильно манишь речью сладкой,
Что я молчать не в силах, и на миг –
О выслушай! – прильну к беседе краткой.

Io son colui che tenni ambo le chiavi
del cor di Federigo, e che le volsi,
serrando e diserrando, sì soavi,

Я тот, кому от сердца Фридерик
Вручил ключи, чтоб отпирал по воле
И запирал я дум его тайник,

che dal secreto suo quasi ogn’ uom tolsi;
fede portai al glorïoso offizio,
tanto ch’i’ ne perde’ li sonni e ’ polsi.

Для всех других уж недоступный боле;
Теряя сон и силы для трудов,
Я исполнял свой долг в завидной доле.

La meretrice che mai da l’ospizio
di Cesare non torse li occhi putti,
morte comune e de le corti vizio,

Развратница, что с кесарских дворцов
Безстыдных глаз во век не отвращала,–
Смерть общая и язва всех веков –

infiammò contra me li animi tutti;
e li ’nfiammati infiammar sì Augusto,
che ’ lieti onor tornaro in tristi lutti.

Против меня сердца воспламеняла
И, Августу то пламя передав,
Свет радости в мрак скорби обращала.

L’animo mio, per disdegnoso gusto,
credendo col morir fuggir disdegno,
ingiusto fece me contra me giusto.

Тогда мой дух, в отчаяние впав,
Мечтал, что смерть спасет от поношенья,
И, правый, стал перед собой неправ.

Per le nove radici d’esto legno
vi giuro che già mai non ruppi fede
al mio segnor, che fu d’onor sì degno.

Клянусь корнями юного растенья:
Всегда хранил я верности обет
Монарху, столь достойному почтенья.

E se di voi alcun nel mondo riede,
conforti la memoria mia, che giace
ancor del colpo che ’nvidia le diede».

Когда ж из вас один придет на свет,
Пусть честь мою спасет от поруганья
И отразит завистников навет.” –

Un poco attese, e poi «Da ch’el si tace»,
disse ’l poeta a me, «non perder l’ora;
ma parla, e chiedi a lui, se più ti piace».

Тут он замолк, и, полный состраданья,
Сказал мне вождь: “Минут теперь не трать
И спрашивай, коль есть в тебе желанья.”

Ond’ ïo a lui: «Domandal tu ancora
di quel che credi ch’a me satisfaccia;
ch’i’ non potrei, tanta pietà m’accora».

Но я ему: “Сам вопроси опять
О том, что знать полезным мне считаешь:
Душа скорбит; нет сил мне вопрошать!”

Perciò ricominciò: «Se l’om ti faccia
liberamente ciò che ’l tuo dir priega,
spirito incarcerato, ancor ti piaccia

– “О бедный узник! если ты желаешь,
Чтоб просьб твоих не презрел человек,–
Благоволи нам объяснить, коль знаешь,

di dirne come l’anima si lega
in questi nocchi; e dinne, se tu puoi,
s’alcuna mai di tai membra si spiega».

Как в эти пни” учитель мой изрек:
Вселились души? о скажи: в сем теле
Останутся ль они в плену на век?” –

Allor soffiò il tronco forte, e poi
si convertì quel vento in cotal voce:
«Brievemente sarà risposto a voi.

Тогда вздохнул колючий терн тяжеле,
И вздох потом сложился так в слова:
“Короток будет мой ответ отселе.

Quando si parte l’anima feroce
dal corpo ond’ ella stessa s’è disvelta,
Minòs la manda a la settima foce.

Как скоро дух все узы естества,
Свирепый, сам расторгнет: суд Миноса
Уж шлет его в жерло седьмого рва.

Cade in la selva, e non l’è parte scelta;
ma là dove fortuna la balestra,
quivi germoglia come gran di spelta.

И дух, упав в дремучий лес с утеса,
Ложится там, куда повергнет рок,
Где и пускает стебль как колос проса.

Surge in vermena e in pianta silvestra:
l’Arpie, pascendo poi de le sue foglie,
fanno dolore, e al dolor fenestra.

И стебль растет, искривлен и высок,
И Гарпии, кормясь его листами,
Творят тоску и для тоски исток.

Come l’altre verrem per nostre spoglie,
ma non però ch’alcuna sen rivesta,
ché non è giusto aver ciò ch’om si toglie.

Подобно всем, пойдем мы за телами,
Но в них не внидем: правый суд небес
Нам не отдаст, что отдаля мы сами.

Qui le strascineremo, e per la mesta
selva saranno i nostri corpi appesi,
ciascuno al prun de l’ombra sua molesta».

Мы повлечем их за собою в лес:
У каждого из нас в бору угрюмом
Повиснет тело на ветвях древес.”

Noi eravamo ancora al tronco attesi,
credendo ch’altro ne volesse dire,
quando noi fummo d’un romor sorpresi,

Вниманья полн, весь предан грустным думам,
Еще я ждал от терна новых слов,
Как вдруг я был испуган страшным шумом.

similemente a colui che venire
sente ’l porco e la caccia a la sua posta,
ch’ode le bestie, e le frasche stormire.

Так человек, пред кем из-за дерев
Несется вепрь и в след за ним борзые,
Внимает треску сучьев, лаю псов.

Ed ecco due da la sinistra costa,
nudi e graffiati, fuggendo sì forte,
che de la selva rompieno ogne rosta.

И вот, на лево, бледные, нагие,
Несутся двое с скоростью такой,
Что вкруг ломают сучья пней кривые.

Quel dinanzi: «Or accorri, accorri, morte!».
E l’altro, cui pareva tardar troppo,
gridava: «Lano, sì non furo accorte

Передний выл: “О смерть, за мной! за мной!”
Меж тем другой, не столько быстроногий:
“О Лан,” вопил: “с потехи боевой,

le gambe tue a le giostre dal Toppo!».
E poi che forse li fallia la lena,
di sé e d’un cespuglio fece un groppo.

При Топпо, так тебя не мчали ноги!”
И, прибежав к кусту во весь опор,
Запыхавшись, к нему припал в тревоге.

Di rietro a loro era la selva piena
di nere cagne, bramose e correnti
come veltri ch’uscisser di catena.

За ними вдруг наполнили весь бор
Станицы псиц голодных, черной масти,
Как стаи гончих, спущенных со свор.

In quel che s’appiattò miser li denti,
e quel dilaceraro a brano a brano;
poi sen portar quelle membra dolenti.

Укрывшийся не избежал их пасти:
Псы, растерзав его в куски, в куски,
Размыкали трепещущия части.

Presemi allor la mia scorta per mano,
e menommi al cespuglio che piangea
per le rotture sanguinenti in vano.

Тут вождь подвел меня за кисть руки
К тому кусту, который, кровью рдея,
Вотще стонал от боли и тоски

«O Iacopo», dicea, «da Santo Andrea,
che t’è giovato di me fare schermo?
che colpa ho io de la tua vita rea?».

И говорил: “О Якоп Сант’ Андреа!
За чем ты скрылся за кустом моим?
За что терплю я за грехи злодея?”

Quando ’l maestro fu sovr’ esso fermo,
disse: «Chi fosti, che per tante punte
soffi con sangue doloroso sermo?».

Тогда мой вождь, остановясь пред ним,
Спросил: “Кто ты, струящий кровь с слезами
Из стольких ран, злой горестью крушим?”

Ed elli a noi: «O anime che giunte
siete a veder lo strazio disonesto
c’ha le mie fronde sì da me disgiunte,

А он: “О души, вам-же небесами
Дано увидеть страшный стыд того,
Чьи ветви так растерзаны пред вами,

raccoglietele al piè del tristo cesto.
I’ fui de la città che nel Batista
mutò ’l primo padrone; ond’ ei per questo

Сберите их вкруг терна моего!
Я в граде жил, сменившем так коварно
Старинного патрона своего.

sempre con l’arte sua la farà trista;
e se non fosse che ’n sul passo d’Arno
rimane ancor di lui alcuna vista,

За то он губит град неблагодарный
Своим искусством, и когда бы снят
Был истукан его с моста чрез Арно,

que’ cittadin che poi la rifondarno
sovra ’l cener che d’Attila rimase,
avrebber fatto lavorare indarno.

То граждане, средь пепла и громад,
Оставленных Аттилой при разгроме,
Вотще б трудились, воздвигая град.

Io fei gibetto a me de le mie case».

Повесился там в собственном я доме!”

14 Inferno · Canto XIV

Poi che la carità del natio loco
mi strinse, raunai le fronde sparte
e rende’le a colui, ch’era già fioco.

К отечеству подвигнутый любовью,
Я, подобрав листы, их возвратил
Тому, который смолк, облитый кровью. –

Indi venimmo al fine ove si parte
lo secondo giron dal terzo, e dove
si vede di giustizia orribil arte.

Тут мы пришли туда, где смежен был
С вторым отделом третий круг, где строже
Гнев праведный свой ужас проявил.

A ben manifestar le cose nove,
dico che arrivammo ad una landa
che dal suo letto ogne pianta rimove.

Чтоб возвестить Твои пути, о Боже!
Скажу, что в степь пришли мы наконец,–
Безплодное пустынь песчаных ложе.

La dolorosa selva l’è ghirlanda
intorno, come ’l fosso tristo ad essa;
quivi fermammo i passi a randa a randa.

Ту степь обвил лес скорби как венец,
Как и его объемлет ров жестокий:
Здесь, на меже, со мною стал певец.

Lo spazzo era una rena arida e spessa,
non d’altra foggia fatta che colei
che fu da’ piè di Caton già soppressa.

Песок сухой, горячий и глубокий
Лежал в степи, подобный тем пескам,
По коим шел Катон в поход далекий.

O vendetta di Dio, quanto tu dei
esser temuta da ciascun che legge
ciò che fu manifesto a li occhi mei!

О гнев Господень, как ты грозен там!
Так пусть же каждый с ужасом читает
О том, что мне представилось очам!

D’anime nude vidi molte gregge
che piangean tutte assai miseramente,
e parea posta lor diversa legge.

Там взор стада нагих теней встречает:
Все горько плачут в бешеной тоске;
Но, мнится, суд неравный их карает.

Supin giacea in terra alcuna gente,
alcuna si sedea tutta raccolta,
e altra andava continüamente.

Одни лежат там навзничь на песке,
Сидят другие, корчась, в страшном поле,
А третьи вечно мчатся вдалеке.

Quella che giva ’ntorno era più molta,
e quella men che giacëa al tormento,
ma più al duolo avea la lingua sciolta.

Теней, блуждающих кругом, всех боле;
Лежащих же под мукой меньше всех,
За то сильней скорбят о лютой доле.

Sovra tutto ’l sabbion, d’un cader lento,
piovean di foco dilatate falde,
come di neve in alpe sanza vento.

Дождь огненный, карая гнусный грех,
Там сходит тихо длинными клоками,
Как падает в затишье в Альпах снег.

Quali Alessandro in quelle parti calde
d’Indïa vide sopra ’l süo stuolo
fiamme cadere infino a terra salde,

Как в Индии, под знойными лучами,
Зрел Александр над сонмами дружин
Огонь, сходивший до земли волнами;

per ch’ei provide a scalpitar lo suolo
con le sue schiere, acciò che lo vapore
mei si stingueva mentre ch’era solo:

Тогда войскам велел он средь равнин
Топтать песок затем, чтоб пламень ярый
Скорее гас, пока горел один:

tale scendeva l’etternale ardore;
onde la rena s’accendea, com’ esca
sotto focile, a doppiar lo dolore.

Так вечные нисходят там пожары,
Чтоб зажигать, как под огнивом трут,
Пески степей для удвоенья кары.

Sanza riposo mai era la tresca
de le misere mani, or quindi or quinci
escotendo da sé l’arsura fresca.

Без отдыха, как в пляске (тщетный труд!)
С себя стрясая пламень вечно-новый,
Вкруг мечутся их руки, там и тут.

I’ cominciai: «Maestro, tu che vinci
tutte le cose, fuor che ’ demon duri
ch’a l’intrar de la porta incontra uscinci,

“О вождь!” я рек: “о ты, на все готовый
И все смиривший, кроме адских орд,
Представших нам у врат толпой суровой,

chi è quel grande che non par che curi
lo ’ncendio e giace dispettoso e torto,
sì che la pioggia non par che ’l marturi?».

Кто сей гигант, который столько горд,
Что, кажется, к нему и не касался
Дождь огненный, под коим он простерт?”

E quel medesmo, che si fu accorto
ch’io domandava il mio duca di lui,
gridò: «Qual io fui vivo, tal son morto.

Но грешник сам, как скоро догадался,
Что я об нем разспрашивал певца,
Вскричал: “Как жил, таким я и остался!

Se Giove stanchi ’l suo fabbro da cui
crucciato prese la folgore aguta
onde l’ultimo dì percosso fui;

Пусть утомит Юпитер кузнеца,
У коего взял в гневе остры стрелы
Пронзить мне грудь в день моего конца;

o s’elli stanchi li altri a muta a muta
in Mongibello a la focina negra,
chiamando “Buon Vulcano, aiuta, aiuta!”,

Пусть утомит и в безднах Монджибеллы,
При черном горне, всю его семью,
Крича: Вулкан, спаси, спаси, о смелый!

sì com’ el fece a la pugna di Flegra,
e me saetti con tutta sua forza:
non ne potrebbe aver vendetta allegra».

Как восклицал в флегрийском он бою,
И пусть громит меня он всею силой,
Все ж не вполне смирит он грудь мою!”

Allora il duca mio parlò di forza
tanto, ch’i’ non l’avea sì forte udito:
«O Capaneo, in ciò che non s’ammorza

Тогда вскричал мой вождь с такою силой,
Как никогда он не взывал громчей:
“О Капаней, за то, что и могилой

la tua superbia, se’ tu più punito;
nullo martiro, fuor che la tua rabbia,
sarebbe al tuo furor dolor compito».

Не укрощен, наказан ты сильнее!
И злость твоя, жесточе всякой казни,
Терзает ярость гордости твоей!”

Poi si rivolse a me con miglior labbia,
dicendo: «Quei fu l’un d’i sette regi
ch’assiser Tebe; ed ebbe e par ch’elli abbia

И мне потом сказал он, полн приязни:
“Он был в числе семи царей у Фив:
Неистовый, не ведал он боязни,

Dio in disdegno, e poco par che ’l pregi;
ma, com’ io dissi lui, li suoi dispetti
sono al suo petto assai debiti fregi.

И, как сперва, доныше нечестив;
Но, как я рек ему, клеймом достойным
Ему послужит гордых дум порыв.

Or mi vien dietro, e guarda che non metti,
ancor, li piedi ne la rena arsiccia;
ma sempre al bosco tien li piedi stretti».

Теперь иди за мною; но по знойным
Пескам степей не направляй следа:
Вблизи лесов пойдем путем спокойным.ь

Tacendo divenimmo là ’ve spiccia
fuor de la selva un picciol fiumicello,
lo cui rossore ancor mi raccapriccia.

В молчании достигли мы туда,
Где из лесу бежал источник малый,
Его же цвет мне страшен навсегда.

Quale del Bulicame esce ruscello
che parton poi tra lor le peccatrici,
tal per la rena giù sen giva quello.

Как Буликаме бьет ключем в провалы
Где грешницам лечиться суждено:
Так по песку кипел источник алый.

Lo fondo suo e ambo le pendici
fatt’ era ’n pietra, e ’ margini dallato;
per ch’io m’accorsi che ’l passo era lici.

Окраины, его бока и дно –
Гранитные, и здесь-то, мне казалось,
Был путь, которым проходить должно.–

«Tra tutto l’altro ch’i’ t’ho dimostrato,
poscia che noi intrammo per la porta
lo cui sogliare a nessuno è negato,

“Среди всего, что здесь тебе являлось,
С тех пор, как мы вошли за адский праг,
Доступный всем, мой сын, не представлялось

cosa non fu da li tuoi occhi scorta
notabile com’ è ’l presente rio,
che sovra sé tutte fiammelle ammorta».

Нам ничего столь важного в кругах,
Как этот ключ достойный замечанья;
Взгляни: в нем гаснет пламя на волнах.”

Queste parole fuor del duca mio;
per ch’io ’l pregai che mi largisse ’l pasto
di cui largito m’avëa il disio.

Так мне сказал мой вождь и, полн вниманья,
Я отвечал: “Дай пищи мне, пиит,
Уж если к ней ты пробудил желанья.”

«In mezzo mar siede un paese guasto»,
diss’ elli allora, «che s’appella Creta,
sotto ’l cui rege fu già ’l mondo casto.

И он: “Есть в море дикий остров, Крит;
Там жил Сатурн, в век коего обида
И брань смущать не смели юный быт.

Una montagna v’è che già fu lieta
d’acqua e di fronde, che si chiamò Ida;
or è diserta come cosa vieta.

Гора там есть: она, прозваньем Ида,
Красуясь древле зеленью лесов,
Теперь грозна угрюмостию вида.

Rëa la scelse già per cuna fida
del suo figliuolo, e per celarlo meglio,
quando piangea, vi facea far le grida.

Нашла там Рея сыну верный кров;
Там от отца лишь тем был Зевс избавлен,
Что плач его сливался в крик жрецов.

Dentro dal monte sta dritto un gran veglio,
che tien volte le spalle inver’ Dammiata
e Roma guarda come süo speglio.

Гигантский старец в той горе поставлен:
Обращены к Дамьетти рамена,
Но лик, как в зеркало, на Рим направлен,

La sua testa è di fin oro formata,
e puro argento son le braccia e ’l petto,
poi è di rame infino a la forcata;

Глава его из злата создана,
Из чистого сребра и грудь и длани
И медь потом до самых бедр видна.

da indi in giuso è tutto ferro eletto,
salvo che ’l destro piede è terra cotta;
e sta ’n su quel, più che ’n su l’altro, eretto.

От бедр до ног все из отборной стали,
Лишь правая из глины: подпертой
Ногою правой, он стоит в печали.

Ciascuna parte, fuor che l’oro, è rotta
d’una fessura che lagrime goccia,
le quali, accolte, fóran quella grotta.

На каждой части, кроме золотой,
Прорезаны струями слез морщины,
И слезы те, прорывши грот, рекой

Lor corso in questa valle si diroccia;
fanno Acheronte, Stige e Flegetonta;
poi sen van giù per questa stretta doccia,

Бегут со скал, чрез мрачные пучины,
В Стикс, в Ахерон и Флегетон, потом
Стремятся в круг, вдоль узкой сей лощины,

infin, là ove più non si dismonta,
fanno Cocito; e qual sia quello stagno
tu lo vedrai, però qui non si conta».

Где более сходить нельзя, и в нем
Падут в Коцит: туда нас путь низводит,
И я молчу об озере льдяном.”

E io a lui: «Se ’l presente rigagno
si diriva così dal nostro mondo,
perché ci appar pur a questo vivagno?».

И я: “Но если в мире происходить
Источник сей, то почему же он
Пред нас впервые только тут выходит?” –

Ed elli a me: «Tu sai che ’l loco è tondo;
e tutto che tu sie venuto molto,
pur a sinistra, giù calando al fondo,

А вождь: “Сей край, ты знаешь, округлен,
И хоть со мной ты в ад проник глубоко,
Все влево в глубь спускаясь чрез наклон;

non se’ ancor per tutto ’l cerchio vòlto;
per che, se cosa n’apparisce nova,
non de’ addur maraviglia al tuo volto».

Но все ж не весь обойдень круг широкий*
Так не дивись же ты в душе своей,
Коль много нового здесь встретит око.”

E io ancor: «Maestro, ove si trova
Flegetonta e Letè? ché de l’un taci,
e l’altro di’ che si fa d’esta piova».

130– “Где ж Флегетон? где Лета? ты об ней
Не говоришь; о первом же заметил,
Что он возник из слез в пучине сей?” –

«In tutte tue question certo mi piaci»,
rispuose, «ma ’l bollor de l’acqua rossa
dovea ben solver l’una che tu faci.

“Хвалю твои вопросы,” он ответил:
“Но ты и сам решишь один из них,
Коль клокотанье красных волн приметил

Letè vedrai, ma fuor di questa fossa,
là dove vanno l’anime a lavarsi
quando la colpa pentuta è rimossa».

Узришь и Лету, но не в безднах сих,
Я там, куда душа идет омыться,
Покаявшись во всех грехах своих.

Poi disse: «Omai è tempo da scostarsi
dal bosco; fa che di retro a me vegne:
li margini fan via, che non son arsi,

Но время нам от леса удалиться.
Старайся же идти за мной; взгляни:
Гранит плотин не может раскалиться,

e sopra loro ogne vapor si spegne».

За тем что пар здесь гасить все огни.”

15 Inferno · Canto XV

Ora cen porta l’un de’ duri margini;
e ’l fummo del ruscel di sopra aduggia,
sì che dal foco salva l’acqua e li argini.

Вот мы идем по каменной твердыне,
Где пар с ручья туманом возстает
И гасит огнь в волнах и на плотине.

Quali Fiamminghi tra Guizzante e Bruggia,
temendo ’l fiotto che ’nver’ lor s’avventa,
fanno lo schermo perché ’l mar si fuggia;

Как между Бригге и Кадзантских вод,
Страшася с моря грозного набега,
Фламандцы строят против волн оплот;

e quali Padoan lungo la Brenta,
per difender lor ville e lor castelli,
anzi che Carentana il caldo senta:

Как Падуанцы защищают с брега,
Вдоль бурной Бренты, виллы и сады,
Пока на Альпах зной не тронул снега:

a tale imagine eran fatti quelli,
tutto che né sì alti né sì grossi,
qual che si fosse, lo maestro félli.

Так здесь плотин устроены ряды,
Хотя не столь громадно и высоко,
Строитель вечный, их воздвигнул Ты.

Già eravam da la selva rimossi
tanto, ch’i’ non avrei visto dov’ era,
perch’ io in dietro rivolto mi fossi,

Уж были мы от леса так далеко,
Что усмотреть его не мог бы взор,
Как сильно бы ни напрягалось око.

quando incontrammo d’anime una schiera
che venian lungo l’argine, e ciascuna
ci riguardava come suol da sera

Тут встретили мы грешных душ собор,
Бежавший вдоль плотины; он с испугом
Нас озирал, как делаем обзор,

guardare uno altro sotto nuova luna;
e sì ver’ noi aguzzavan le ciglia
come ’l vecchio sartor fa ne la cruna.

При новолунье, встретившись друг с другом,
И как глядит в ушко иглы портной,
Прищурившись, разслабленный недугом:

Così adocchiato da cotal famiglia,
fui conosciuto da un, che mi prese
per lo lembo e gridò: «Qual maraviglia!».

Так в нас ресницы изощрял их строй.
Тут кто-то вдруг меня за полу платья
Схватил, вскричав: “Не диво ль предо мной!”

E io, quando ’l suo braccio a me distese,
ficcaï li occhi per lo cotto aspetto,
sì che ’l viso abbrusciato non difese

Пока ко мне он простирал объятья,
Я взор вперил в лице с следами бед,
И обгорелый лик с клеймом проклятья

la conoscenza süa al mio ’ntelletto;
e chinando la mano a la sua faccia,
rispuosi: «Siete voi qui, ser Brunetto?».

Я вмиг узнал, знакомый с юных лет.
Склонясь лицем к его лицу, с приветом:
“Вы ль это здесь,” вскричал я “сер Брунет?”

E quelli: «O figliuol mio, non ti dispiaccia
se Brunetto Latino un poco teco
ritorna ’n dietro e lascia andar la traccia».

А он: “Мой сын, не постыдись с Брунетом
Пройдти назад хот несколько шагов
И пусть толпа меж тем бежит,” – “Об этомъ”

I’ dissi lui: «Quanto posso, ven preco;
e se volete che con voi m’asseggia,
faròl, se piace a costui che vo seco».

Был мой ответ: “я сам молить готов,
И, если вам угодно, с вами сяду,
Коль тот дозволит, с кем иду в сей ров.” –

«O figliuol», disse, «qual di questa greggia
s’arresta punto, giace poi cent’ anni
sanz’ arrostarsi quando ’l foco il feggia.

“О сын!” сказал он: “всяк, причтенный к стаду,
Лишь миг помедлит, .будет осужден
Лежать в огне, сто лет не движась с ряду.

Però va oltre: i’ ti verrò a’ panni;
e poi rigiugnerò la mia masnada,
che va piangendo i suoi etterni danni».

Иди, а я, держась за твой хитон,
Пойду вослед; потом сольюсь с отрядом,
Подъемлющим под мукой вечный стон.”

Io non osava scender de la strada
per andar par di lui; ma ’l capo chino
tenea com’ uom che reverente vada.

Я не дерзал, сойдя с дороги, рядом
С ним проходить, но шел, как человек
Почтительный, с поникщим долу взглядом.

El cominciò: «Qual fortuna o destino
anzi l’ultimo dì qua giù ti mena?
e chi è questi che mostra ’l cammino?».

“Какой же рок, иль случай,” он мне рек:
“Ведет тебя до срока в край ужасный?
И кто возвел тебя на этот брег?”

«Là sù di sopra, in la vita serena»,
rispuos’ io lui, «mi smarri’ in una valle,
avanti che l’età mia fosse piena.

– “Там, там, вверху,” сказал я: “в жизни ясной,
Еще Преклонных не достигнув лет,
Я потерял в долине путь опасный.

Pur ier mattina le volsi le spalle:
questi m’apparve, tornand’ ïo in quella,
e reducemi a ca per questo calle».

Вчера я утром из юдоли бед
Уж вспять бежал, когда его я встретил:
Он сим путем ведет меня на свет.” –

Ed elli a me: «Se tu segui tua stella,
non puoi fallire a glorïoso porto,
se ben m’accorsi ne la vita bella;

“Иди ж вослед звезде”, он мне ответил:
“И в пристань славы вступишь ты за ней,
Коль в жизни той все ясно я заметил.

e s’io non fossi sì per tempo morto,
veggendo il cielo a te così benigno,
dato t’avrei a l’opera conforto.

Когда б так рано я не кончил дней,
То убедясь, сколь небо благосклонно,
Я б был в трудах опорою твоей.

Ma quello ingrato popolo maligno
che discese di Fiesole ab antico,
e tiene ancor del monte e del macigno,

Но твой народ жестокий, беззаконный,
От Фиезолы свой ведущий род
И в твердость скал до ныне облеченный,–

ti si farà, per tuo ben far, nimico;
ed è ragion, ché tra li lazzi sorbi
si disconvien fruttare al dolce fico.

Тебе ж во блого, брань с тобой начнет,
И по делом: ведь с горечью рябины
Созреть не может фиги сладкий плод!

Vecchia fama nel mondo li chiama orbi;
gent’ è avara, invidiosa e superba:
dai lor costumi fa che tu ti forbi.

Слепым был назван встарь не без причины
Надменный род, завистливый, скупой –
О, будь же чист меж ними ты единый!

La tua fortuna tanto onor ti serba,
che l’una parte e l’altra avranno fame
di te; ma lungi fia dal becco l’erba.

Такую честь тебе даст жребий твой,
Что все начнут алкать в тебе сочлена;
Но – далее от клюва злак такой!

Faccian le bestie fiesolane strame
di lor medesme, e non tocchin la pianta,
s’alcuna surge ancora in lor letame,

Пусть скот Фьезолы жрет своих как сено;’
Но да не тронет злака, если там
В его помете, из гнилого тлена,

in cui riviva la sementa santa
di que’ Roman che vi rimaser quando
fu fatto il nido di malizia tanta».

Еще возможно вырость семенам
Великих Римлян, живших в граде – в этом
Гнезде злодейств, противных небесам.” –

«Se fosse tutto pieno il mio dimando»,
rispuos’ io lui, «voi non sareste ancora
de l’umana natura posto in bando;

79.– “Когда б Господь внимал моим обетам,
Так рано б рок дней ваших не пресек
И вы б еще не разлучились с светом.

ché ’n la mente m’è fitta, e or m’accora,
la cara e buona imagine paterna
di voi quando nel mondo ad ora ad ora

Я впечатлел в душе своей на век
Ваш добрый вид, отеческий, безценный,
Познав от вас, чем может человек

m’insegnavate come l’uom s’etterna:
e quant’ io l’abbia in grado, mentr’ io vivo
convien che ne la mia lingua si scerna.

Достичь безсмертия в сей жизни тленной,
И, как ценю я вас, пока дышу,
Мои уста поведают вселенной.

Ciò che narrate di mio corso scrivo,
e serbolo a chiosar con altro testo
a donna che saprà, s’a lei arrivo.

Все, что вы мне сказали, запишу
И, эту весть храня в душе с другою,,
Им объясненья в небе испрошу.

Tanto vogl’ io che vi sia manifesto,
pur che mia coscïenza non mi garra,
ch’a la Fortuna, come vuol, son presto.

Меж тем и вам я мысль свою открою:
Лишь только б совесть ведала покой,
А я готов идти на брань с судьбою.

Non è nuova a li orecchi miei tal arra:
però giri Fortuna la sua rota
come le piace, e ’l villan la sua marra».

Уже не нов задаток мне такой;
Так пусть же рок вращает шарь заветный,
Как вздумает, а пахарь заступ свой!”

Lo mio maestro allora in su la gota
destra si volse in dietro e riguardommi;
poi disse: «Bene ascolta chi la nota».

Тут, обратясь на право, взор приветный
Ко мне склонил и мне вещал поэт;
“Кто замечает, тот внимал не тщетно!”

Né per tanto di men parlando vommi
con ser Brunetto, e dimando chi sono
li suoi compagni più noti e più sommi.

Меж тем со мной беседу вел Брунет
И я спросил: “Кто из толпы печальной
Всех более прославлен?” И в ответ

Ed elli a me: «Saper d’alcuno è buono;
de li altri fia laudabile tacerci,
ché ’l tempo saria corto a tanto suono.

Он мне: “Узнать здесь об одних цохвально;
Но умолчать приличней о других:
Мне их не счесть, а путь лежит мне дальный.

In somma sappi che tutti fur cherci
e litterati grandi e di gran fama,
d’un peccato medesmo al mondo lerci.

Короче: сонм духовных здесь одних,
Людей ученых, славы громозвучной;
Один и тот же грех пятнает их.

Priscian sen va con quella turba grama,
e Francesco d’Accorso anche; e vedervi,
s’avessi avuto di tal tigna brama,

Там Прискиан с толпою злополучной;
Франциск д’Аккорсо с ним бежит вокруг,
И, если видеть этот суд не скучно,

colui potei che dal servo de’ servi
fu trasmutato d’Arno in Bacchiglione,
dove lasciò li mal protesi nervi.

Взгляни: вот он, кого служитель слуг
Переместил от Арно к Баккильону,
Где сокрушил ему хребет недуг.

Di più direi; ma ’l venire e ’l sermone
più lungo esser non può, però ch’i’ veggio
là surger nuovo fummo del sabbione.

Но кончим; время уж кладет препону
Беседе вашей: вижу я давно,
Что новый дым клубится там по склону.

Gente vien con la quale esser non deggio.
Sieti raccomandato il mio Tesoro,
nel qual io vivo ancora, e più non cheggio».

Уж близок строй, где быть мне не должно!
Я об одном прошу: читай Tesoro,
Мой славный труд, где жить мне суждено.” –

Poi si rivolse, e parve di coloro
che corrono a Verona il drappo verde
per la campagna; e parve di costoro

Тут, повернув, помчался он так скоро,
Как будто-бы в Вероне он бежал,
И мог его сравнить я с тем, который

quelli che vince, non colui che perde.

Сорвал сукно, не с тем, кто проиграл.

16 Inferno · Canto XVI

Già era in loco onde s’udia ’l rimbombo
de l’acqua che cadea ne l’altro giro,
simile a quel che l’arnie fanno rombo,

Уже я был над каменною гранью,
Где водопад, свергаясь в нижний круг,
Подъемлет шум, подобный пчел жужжанью.

quando tre ombre insieme si partiro,
correndo, d’una torma che passava
sotto la pioggia de l’aspro martiro.

Тогда три тени, отделившись вдруг
От строя душ, бежавших непрерывно
Под страшным ливнем жесточайших мук,–

Venian ver’ noi, e ciascuna gridava:
«Sòstati tu ch’a l’abito ne sembri
esser alcun di nostra terra prava».

Помчались к нам, подъемля крик призывный:
“Остановись! судя по платью, ты
Идешь из нашей родины противной!”

Ahimè, che piaghe vidi ne’ lor membri,
ricenti e vecchie, da le fiamme incese!
Ancor men duol pur ch’i’ me ne rimembri.

Увы! как страшны были их черты,
Спаленные огнем ужасной нивы !
О том досель смущают дух мечты.

A le lor grida il mio dottor s’attese;
volse ’l viso ver’ me, e «Or aspetta»,
disse, «a costor si vuole esser cortese.

13” Наставник мой услышал их призывы
И, обратясь, сказал: “Повремени!
Для этих душ должны мы быть учтивы.

E se non fosse il foco che saetta
la natura del loco, i’ dicerei
che meglio stesse a te che a lor la fretta».

И я сказал бы, если б здесь огни
На зыбь песков так страшно не змеились,
Что лучше б ты так мчался, чем они.”

Ricominciar, come noi restammo, ei
l’antico verso; e quando a noi fuor giunti,
fenno una rota di sé tutti e trei.

Вновь поднялся – лишь мы остановились –
Их прежний клик; когда ж догнали нас,
Как колесо три тени закружились.

Qual sogliono i campion far nudi e unti,
avvisando lor presa e lor vantaggio,
prima che sien tra lor battuti e punti,

И как бойцы, на битву обнажась,
Чтоб отразить успешней нападенье,
Один с другого не спускают глаз:

così rotando, ciascuno il visaggio
drizzava a me, sì che ’n contraro il collo
faceva ai piè continüo vïaggio.

Так все, кружась, в меня вперяли зренье
И никогда с движеньем быстрых ног
Не совпадало лиц их направленье.

E «Se miseria d’esto loco sollo
rende in dispetto noi e nostri prieghi»,
cominciò l’uno, «e ’l tinto aspetto e brollo,

Тут тень одна: *Коль зыбкий сей песок,
Коль образ наш обугленный, увечный,
Презрительным являют наш порок:

la fama nostra il tuo animo pieghi
a dirne chi tu se’, che i vivi piedi
così sicuro per lo ’nferno freghi.

Склонись, хот ради нашей славы вечной,
Сказать: кто ты, что смело входишь к нам,
Еще живой, в край муки безконечной ?

Questi, l’orme di cui pestar mi vedi,
tutto che nudo e dipelato vada,
fu di grado maggior che tu non credi:

Вот он, за кем бегу я по пятам,
Теперь нагой, весь черный и убогий,
Едва ль поверишь, как был славень там!

nepote fu de la buona Gualdrada;
Guido Guerra ebbe nome, e in sua vita
fece col senno assai e con la spada.

Он храбрый внук Гвальдрады, в жизни строгой,
Тот Гвидогверра, что числом побед
И разумом прославился так много.

L’altro, ch’appresso me la rena trita,
è Tegghiaio Aldobrandi, la cui voce
nel mondo sù dovria esser gradita.

Другой, в степях бегущий мне во след,
Был Альдобранди, тот Теггьяио славный,
Чьим именем гордиться должен свет.

E io, che posto son con loro in croce,
Iacopo Rusticucci fui, e certo
la fiera moglie più ch’altro mi nuoce».

А я, гнетомый с ними казнью равной,
Я Рустикуччи и, поверь, вполне
Погиб на веки от жены злонравной.”

S’i’ fossi stato dal foco coperto,
gittato mi sarei tra lor di sotto,
e credo che ’l dottor l’avria sofferto;

О! если б был я невредим в огне,
Не медля б я спрыгнул к сынам проклятья
И, знаю, вождь не воспретил бы мне.

ma perch’ io mi sarei brusciato e cotto,
vinse paura la mia buona voglia
che di loro abbracciar mi facea ghiotto.

Но страх сгореть, как эти злые братья,
Вмиг утушил на сердце без следа
Порыв желаний к ним лететь в объятья.

Poi cominciai: «Non dispetto, ma doglia
la vostra condizion dentro mi fisse,
tanta che tardi tutta si dispoglia,

“Нет! не презренье,” я вскричал тогда:
“Но скорбь вселили в грудь мне ваши лики
Печальные (забуду ль их когда!),

tosto che questo mio segnor mi disse
parole per le quali i’ mi pensai
che qual voi siete, tal gente venisse.

Лишь только я от моего владыки
Уразумел, что к нам стремитесь вы,
Чьи подвиги так на земли велики.

Di vostra terra sono, e sempre mai
l’ovra di voi e li onorati nomi
con affezion ritrassi e ascoltai.

Деянья ваши были таковы,
Что я, земляк ваш, с чувством горделивым
Всегда о них внимал из уст молвы.

Lascio lo fele e vo per dolci pomi
promessi a me per lo verace duca;
ma ’nfino al centro pria convien ch’i’ tomi».

Покинув желчь, я за вождем правдивым
Стремлюсь к плодам обещанным; сперва ж
Низринусь в центр вселенной к злочестивым.”

«Se lungamente l’anima conduca
le membra tue», rispuose quelli ancora,
«e se la fama tua dopo te luca,

64.– “О пусть же долго телу будет страж
Твой дух безсмертный!” молвил сын печали:
“Пусть и потомству славу передашь!

cortesia e valor dì se dimora
ne la nostra città sì come suole,
o se del tutto se n’è gita fora;

Честь и отвага, о скажи, всегда ли
Живут, как жили, в городе родном,
Иль навсегда из стен его бежали?

ché Guiglielmo Borsiere, il qual si duole
con noi per poco e va là coi compagni,
assai ne cruccia con le sue parole».

Гюйдьельм Борсьер, гонимый там огнем,
Недавний гость средь нашего собранья,
Печалит нас разсказами о нем. ”

«La gente nuova e i sùbiti guadagni
orgoglio e dismisura han generata,
Fiorenza, in te, sì che tu già ten piagni».

– “Иной народ и быстрые стяжанья
В тебя вселили гордость и позор,
Флоренция, дом скорби и рыданья” –

Così gridai con la faccia levata;
e i tre, che ciò inteser per risposta,
guardar l’un l’altro com’ al ver si guata.

Так я вскричал, поднявши к верху взор,
И три души, смутясь при этой вести,
Услышали как будто приговор.

«Se l’altre volte sì poco ti costa»,
rispuoser tutti, «il satisfare altrui,
felice te se sì parli a tua posta!

“О если всем ты говоришь без лести,”
Все три вскричали: “как ответил нам,
Как счастлив ты, что говоришь по чести!

Però, se campi d’esti luoghi bui
e torni a riveder le belle stelle,
quando ti gioverà dicere “I’ fui”,

И так, прошед по мрачным сим местам
И возвратясь из стран светил прекрасных,
Когда с восторгом скажешь: я был там!

fa che di noi a la gente favelle».
Indi rupper la rota, e a fuggirsi
ali sembiar le gambe loro isnelle.

Поведай людям и об нас несчастных!”
И, круг расторгнув, как на крыльях, вспять
Они помчались вдоль песков ужасных.

Un amen non saria possuto dirsi
tosto così com’ e’ fuoro spariti;
per ch’al maestro parve di partirsi.

Нельзя так скоро и аминь сказать,
Как быстро скрылись с глаз моих три духа.
Тогда пошел учитель мой опять.

Io lo seguiva, e poco eravam iti,
che ’l suon de l’acqua n’era sì vicino,
che per parlar saremmo a pena uditi.

Я шел не долго с ним, как вдруг до слуха
Достиг шум вод, столь близкий, что едва
Звук наших слов могло разслушать ухо.

Come quel fiume c’ha proprio cammino
prima dal Monte Viso ’nver’ levante,
da la sinistra costa d’Apennino,

Как тот поток, который мчит сперва
Свой бег с Монвезо на восток по воле,
От левой кручи Апеннин, слывя

che si chiama Acquacheta suso, avante
che si divalli giù nel basso letto,
e a Forlì di quel nome è vacante,

В верховьях Аквакетою, доколе
Падет в русло долины у Форли
Где это имя уж не носит боле,

rimbomba là sovra San Benedetto
de l’Alpe per cadere ad una scesa
ove dovea per mille esser recetto;

И с яростью грохочет не вдали
От Бенедетто, падая с вершины,
На коей жить и тысячи б могли:

così, giù d’una ripa discoscesa,
trovammo risonar quell’ acqua tinta,
sì che ’n poc’ ora avria l’orecchia offesa.

Так здесь, свергаясь с каменной стремнины,
Ток мутных вод подъемлет страшный гром,
Слух оглушая грохотом пучины.

Io avea una corda intorno cinta,
e con essa pensai alcuna volta
prender la lonza a la pelle dipinta.

Мой стан обвит был вервию кругом,
Которою когдаarti maggiori, и даровал им право вмешиваться в дела правления. В 1282 управление городом (signoria перешло в руки так-наз. Priori degli arti e della liberta, избиравшихся из цехов и кварталов города, и наконец в 1292 г. знаменитый демагог Джиано делла Белиа издал известные ordinarnenti della giustizia, в силу которых дворянство не только лишено было права избираться в приоры города, но и подвергюсь притеснительным, почти тираническим мерам. Филалетес.

Poscia ch’io l’ebbi tutta da me sciolta,
sì come ’l duca m’avea comandato,
porsila a lui aggroppata e ravvolta.

Ond’ ei si volse inver’ lo destro lato,
e alquanto di lunge da la sponda
la gittò giuso in quell’ alto burrato.

‘E’ pur convien che novità risponda’,
dicea fra me medesmo, ‘al novo cenno
che ’l maestro con l’occhio sì seconda’.

Ahi quanto cauti li uomini esser dienno
presso a color che non veggion pur l’ovra,
ma per entro i pensier miran col senno!

El disse a me: «Tosto verrà di sovra
ciò ch’io attendo e che il tuo pensier sogna;
tosto convien ch’al tuo viso si scovra».

Sempre a quel ver c’ha faccia di menzogna
de’ l’uom chiuder le labbra fin ch’el puote,
però che sanza colpa fa vergogna;

ma qui tacer nol posso; e per le note
di questa comedìa, lettor, ti giuro,
s’elle non sien di lunga grazia vòte,

ch’i’ vidi per quell’ aere grosso e scuro
venir notando una figura in suso,
maravigliosa ad ogne cor sicuro,

sì come torna colui che va giuso
talora a solver l’àncora ch’aggrappa
o scoglio o altro che nel mare è chiuso,

che ’n sù si stende e da piè si rattrappa.

17 Inferno · Canto XVII

«Ecco la fiera con la coda aguzza,
che passa i monti e rompe i muri e l’armi!
Ecco colei che tutto ’l mondo appuzza!».

“Вот лютый змей с хвостом остроконечным,
Дробящий сталь и твердость стен и скал!
Вот он весь мир зловоньем губит вечным!”

Sì cominciò lo mio duca a parlarmi;
e accennolle che venisse a proda,
vicino al fin d’i passeggiati marmi.

Так начал вождь и знак рукою дал,
Чтоб грозного приблизить великана
Ко мраморам, где путь наш пролегал.

E quella sozza imagine di froda
sen venne, e arrivò la testa e ’l busto,
ma ’n su la riva non trasse la coda.

И страшный образ гнусного обмана
Главой и грудью к берегу приник,
Но не извлек хвоста из мглы тумана.

La faccia sua era faccia d’uom giusto,
tanto benigna avea di fuor la pelle,
e d’un serpente tutto l’altro fusto;

Был лик его людей правдивых лик:
Столь кроткими глядел на нас глазами,
Но как у змеи был хвост его велик.

due branche avea pilose insin l’ascelle;
lo dosso e ’l petto e ambedue le coste
dipinti avea di nodi e di rotelle.

Мохнатые две лапы под плечами.
А грудь, бока и весь хребет как жар
Испещрены узлами и кружками.

Con più color, sommesse e sovraposte
non fer mai drappi Tartari né Turchi,
né fuor tai tele per Aragne imposte.

Цвета одежд у Турок и Татар
С изнанки и с лица не столько ярки;
Не так сплетен Арахны дивный дар.

Come talvolta stanno a riva i burchi,
che parte sono in acqua e parte in terra,
e come là tra li Tedeschi lurchi

Как иногда лежат на взморье барки,
Полу в воде, полу в песке до ребр,
И как у вод, на бой готовясь жаркий,

lo bivero s’assetta a far sua guerra,
così la fiera pessima si stava
su l’orlo ch’è di pietra e ’l sabbion serra.

Сидит, в стране обжор немецких, бобр:
Так на краю, обвившем степь гранитом,
Лежал дракон, с лица приветно-добр.

Nel vano tutta sua coda guizzava,
torcendo in sù la venenosa forca
ch’a guisa di scorpion la punta armava.

Он хвост крутил в пространстве, мглой покрытом,
Как скорпион вращая острием,
Вооруженным жалом ядовитым.

Lo duca disse: «Or convien che si torca
la nostra via un poco insino a quella
bestia malvagia che colà si corca».

“Теперь” сказал учитель мой: “сойдем
С дороги нашей к лютому дракону,
Простертому на берегу крутом.”

Però scendemmo a la destra mammella,
e diece passi femmo in su lo stremo,
per ben cessar la rena e la fiammella.

И мы спустились вправо по наклону
И пять шагов по берегу прошли,
Чтоб от огня найдти там оборону.

E quando noi a lei venuti semo,
poco più oltre veggio in su la rena
gente seder propinqua al loco scemo.

Как скоро мы к дракону подошли,
Вдали узрел я на песке собранье
Теней, сидевших на краю земли.

Quivi ’l maestro «Acciò che tutta piena
esperïenza d’esto giron porti»,
mi disse, «va, e vedi la lor mena.

Тогда мой вождь: “Чтоб полное познанье
О круге сем ты мог отсель извлечь,
Поди,” сказал: “взгляни на их страданье;

Li tuoi ragionamenti sian là corti;
mentre che torni, parlerò con questa,
che ne conceda i suoi omeri forti».

Но коротка твоя да будет речь.
А я склоню его первоначально
Дать в помощь нам громаду мощных плечь.”

Così ancor su per la strema testa
di quel settimo cerchio tutto solo
andai, dove sedea la gente mesta.

Так берегом я к точке самой дальной
Седьмого круга шел один, пока
Пришед к толпе, сидевшей там печально.

Per li occhi fora scoppiava lor duolo;
di qua, di là soccorrien con le mani
quando a’ vapori, e quando al caldo suolo:

Из их очей сверкала их тоска:
То там, то здесь руками тушат духи
То пыл огней, то знойный жар песка.

non altrimenti fan di state i cani
or col ceffo or col piè, quando son morsi
o da pulci o da mosche o da tafani.

Так точно псы, в дни жара и засухи,
То рылом чешут, то ногой, где их
Кусают блохи, оводы, иль мухи.

Poi che nel viso a certi li occhi porsi,
ne’ quali ’l doloroso foco casca,
non ne conobbi alcun; ma io m’accorsi

Я заглянул в лице теней иных,
На коих тлели клочья огневые;
Но никого не мог узнать из них.

che dal collo a ciascun pendea una tasca
ch’avea certo colore e certo segno,
e quindi par che ’l loro occhio si pasca.

55” За то я зрел у каждого на вые
Мешок, имевший разный знак и цвет:
В него впивались взоры их немые.

E com’ io riguardando tra lor vegno,
in una borsa gialla vidi azzurro
che d’un leone avea faccia e contegno.

И я увидел, ближе подошед,
На желтом кошелке предмет лазурный
И был со львом по виду схож предмет.

Poi, procedendo di mio sguardo il curro,
vidine un’altra come sangue rossa,
mostrando un’oca bianca più che burro.

И далее я зрел как кровь пурпурный
Мешок, на коем молока белей
Написан гусь. – И вот, со алостью бурной,

E un che d’una scrofa azzurra e grossa
segnato avea lo suo sacchetto bianco,
mi disse: «Che fai tu in questa fossa?

Один, имевший на суме своей
На белом поле супрось голубую,
Вскричал: “Чего ты смотришь в яме сей?

Or te ne va; e perché se’ vivo anco,
sappi che ’l mio vicin Vitalïano
sederà qui dal mio sinistro fianco.

Прочь, дерзкий! прочь! Но если ты живую
Имеешь душу, ведай: Витальян
Соседом мне тут сядет одесную.

Con questi Fiorentin son padoano:
spesse fïate mi ’ntronan li orecchi
gridando: “Vegna ’l cavalier sovrano,

Я, Падуанец, здесь между граждан
Флоренции; тут часто диких орды
Кричат: Приди, наш славный атаман,

che recherà la tasca con tre becchi!”».
Qui distorse la bocca e di fuor trasse
la lingua, come bue che ’l naso lecchi.

И принеси три клюва – герб твой гордый!”
И, скорчив рот, он высунул язык,
Как бык, когда он-лижет влагу с морды.

E io, temendo no ’l più star crucciasse
lui che di poco star m’avea ’mmonito,
torna’mi in dietro da l’anime lasse.

И я, страшась, что слишком в даль проник,
(А вождь велел не медлить мне в долине)
Пошел от злых; они ж подняли крик.

Trova’ il duca mio ch’era salito
già su la groppa del fiero animale,
e disse a me: «Or sie forte e ardito.

Уж мудреца нашел я на вершине
Чудовища и со спины крутой
Он мне кричал: “Будь смел и силен ныне:

Omai si scende per sì fatte scale;
monta dinanzi, ch’i’ voglio esser mezzo,
sì che la coda non possa far male».

Здесь сходят в глубь по лестнице такой!
Сядь впереди, а чтоб хвостом он раны
Не мог нанесть, я сяду за тобой.”

Qual è colui che sì presso ha ’l riprezzo
de la quartana, c’ha già l’unghie smorte,
e triema tutto pur guardando ’l rezzo,

Как тот, к кому близка уж знобь квартаны,
Когда уже синеет цвет ногтей,
Трясется весь, лишь взглянет на туманы:

tal divenn’ io a le parole porte;
ma vergogna mi fé le sue minacce,
che innanzi a buon segnor fa servo forte.

Так я дрожал от сказанных речей;
Но как герой войска для предприятья,
Так он бодрил меня на подвиг сей.

I’ m’assettai in su quelle spallacce;
sì volli dir, ma la voce non venne
com’ io credetti: ‘Fa che tu m’abbracce’.

Возсев на плечищах, хотел сказать я:
чО вождь!“…. но голос, как я ожидал,
Не вышел…. “вождь, прими меня в объятья!”

Ma esso, ch’altra volta mi sovvenne
ad altro forse, tosto ch’i’ montai
con le braccia m’avvinse e mi sostenne;

Но он, который столько раз спасал
Меня в аду, едва я взлез, руками
Обвил меня и, крепко сжав, сказал:

e disse: «Gerïon, moviti omai:
le rote larghe, e lo scender sia poco;
pensa la nova soma che tu hai».

“В путь, Герион, широкими кругами,
Но медленней спускайся: не забудь,
Что новый груз подъемлешь ты плечами!”

Come la navicella esce di loco
in dietro in dietro, sì quindi si tolse;
e poi ch’al tutto si sentì a gioco,

Как от земли корабль уходит в путь
Назад, назад: так в даль он отступает;
И, на простор вступив, туда, где грудь

là ’v’ era ’l petto, la coda rivolse,
e quella tesa, come anguilla, mosse,
e con le branche l’aere a sé raccolse.

Его была, вдруг хвост он обращает
И бьет хвостом, как угрь, свирепый зверь
И лапами он воздух загребает.

Maggior paura non credo che fosse
quando Fetonte abbandonò li freni,
per che ’l ciel, come pare ancor, si cosse;

Нет! не сильней ты трепетал, поверь,
О Фаетон, когда брозды оставил,
Зажегши твердь, как видно и теперь;

né quando Icaro misero le reni
sentì spennar per la scaldata cera,
gridando il padre a lui «Mala via tieni!»,

Иль ты, Икар, когда огонь расплавил
На крыльях воск и в след тебе отец
Кричал: О сын, ты худо путь направил! –

che fu la mia, quando vidi ch’i’ era
ne l’aere d’ogne parte, e vidi spenta
ogne veduta fuor che de la fera.

Как я дрожал, когда со мной певец
Взлетел, когда в воздушном океане
Все, кроме змия, скрылось наконец.

Ella sen va notando lenta lenta;
rota e discende, ma non me n’accorgo
se non che al viso e di sotto mi venta.

Он тихо, тихо плыл, кружась в тумане
И низходя; но я лишь замечал,
Что ветр в лице и с низу дул в буране.

Io sentia già da la man destra il gorgo
far sotto noi un orribile scroscio,
per che con li occhi ’n giù la testa sporgo.

Уже, от нас на право, я внимал,
Как водопад шумел, ревел под нами,
И я, нагнувшись, взор на дно вперял.

Allor fu’ io più timido a lo stoscio,
però ch’i’ vidi fuochi e senti’ pianti;
ond’ io tremando tutto mi raccoscio.

И больший страх я чуял над волнами .
И, в трепете, я мог сидеть едва,
Услышав вопль и огнь увидев в яме.

E vidi poi, ché nol vedea davanti,
lo scendere e ’l girar per li gran mali
che s’appressavan da diversi canti.

Тут я узрел, чего не зрел сперва,
Как змий, кружась, спускался в омут душный
Меж ярых мук отчаянного рва.

Come ’l falcon ch’è stato assai su l’ali,
che sanza veder logoro o uccello
fa dire al falconiere «Omè, tu cali!»,

И как сокол, свершив полет воздушный,
Когда ни птиц, ни чучел не нашел,
При криках ловчого: О, непослушный!

discende lasso onde si move isnello,
per cento rote, e da lunge si pone
dal suo maestro, disdegnoso e fello;

Вдруг кольцами спускается на дол
И от ловца вдали один садится,
Измученный полетом, дик и зол:

così ne puose al fondo Gerïone
al piè al piè de la stagliata rocca,
e, discarcate le nostre persone,

Так Герион в глубокий ров стремится,
Чтоб сбросить нас к подножию скалы,
И, облегчен от груза, снова мчится,

si dileguò come da corda cocca.

Скрываясь в мраке с быстротой стрелы.

18 Inferno · Canto XVIII

Luogo è in inferno detto Malebolge,
tutto di pietra di color ferrigno,
come la cerchia che dintorno il volge.

В аду есть округ, Злые рвы прозваньем:
Весь каменный, железа он темней
И обнесен стены таким же зданьем.

Nel dritto mezzo del campo maligno
vaneggia un pozzo assai largo e profondo,
di cui suo loco dicerò l’ordigno.

В средине самой проклятых полей,
Бездонный кладезь зев разверз широкий;
Но разскажу не здесь о бездне сей.

Quel cinghio che rimane adunque è tondo
tra ’l pozzo e ’l piè de l’alta ripa dura,
e ha distinto in dieci valli il fondo.

Край пропасти, между стеной высокой
И кладезем, округлен и прорыт
Вкруг десятью долинами глубоко.

Quale, dove per guardia de le mura
più e più fossi cingon li castelli,
la parte dove son rende figura,

Как идут рвы, стенам падежный щит,
Вкруг крепостей, стесняясь у средины,
И каковой от нит приемлют вид:

tale imagine quivi facean quelli;
e come a tai fortezze da’ lor sogli
a la ripa di fuor son ponticelli,

Подобный вид имеют ты долины,
И как лежат подъемные мосты
При крепостях: так от подошв стремнины

così da imo de la roccia scogli
movien che ricidien li argini e ’ fossi
infino al pozzo che i tronca e raccogli.

Кремнистые протянуты хребты,
Идущие чрез стены и провалы,
До кладезя, где все в одно слиты. –

In questo luogo, de la schiena scossi
di Gerïon, trovammoci; e ’l poeta
tenne a sinistra, e io dietro mi mossi.

Тут, Герионом сброшены на скалы,
Мы очутились; влево путь чернел:
Подвигся вождь, за ним и я усталый.

A la man destra vidi nova pieta,
novo tormento e novi frustatori,
di che la prima bolgia era repleta.

Иную скорбь на право я узрел,
Иных судей, мучения иные,
Которыми весь первый ров кипел.

Nel fondo erano ignudi i peccatori;
dal mezzo in qua ci venien verso ’l volto,
di là con noi, ma con passi maggiori,

На дне толпились грешники нагие:
Одни отселе двигались на нас,
Оттоле с нами, но быстрей, другие.

come i Roman per l’essercito molto,
l’anno del giubileo, su per lo ponte
hanno a passar la gente modo colto,

Так Римляне, в огромный сонм столпясь,
Идут чрез мост, в год славный юбилея,
От множества в два строя разделясь:

che da l’un lato tutti hanno la fronte
verso ’l castello e vanno a Santo Pietro,
da l’altra sponda vanno verso ’l monte.

С одной руки, перед лицем имея
Вал крепостной, в Петров стремятся храм;
С другой, текут к горе, вдали пестрея.

Di qua, di là, su per lo sasso tetro
vidi demon cornuti con gran ferze,
che li battien crudelmente di retro.

Меж черных скал я видел здесь и там
Чертей рогатых с длинными бичами,
Разивших страшно грешных по хребтам.

Ahi come facean lor levar le berze
a le prime percosse! già nessuno
le seconde aspettava né le terze.

Ах! как бегут в припрыжку и скочками,
Лишь хлопнет бич, и нет здесь никого,
Кто б ждал еще удара за плечами!

Mentr’ io andava, li occhi miei in uno
furo scontrati; e io sì tosto dissi:
«Già di veder costui non son digiuno».

Пока мы шли, я встретил одного
Знакомого и молвил в то ж мгновенье:
“Не в первый раз встречаю я его!”

Per ch’ïo a figurarlo i piedi affissi;
e ’l dolce duca meco si ristette,
e assentio ch’alquanto in dietro gissi.

Чтоб разсмотреть, в него вперил я зренье;
А сладкий вождь, остановясь со мной,
Назад вернуться дал мне позволенье.

E quel frustato celar si credette
bassando ’l viso; ma poco li valse,
ch’io dissi: «O tu che l’occhio a terra gette,

Бичуемый, поникнув головой,
Надеялся укрыться; но напрасно!
Я молвил: “Ты, так взор склонивший свой,–

se le fazion che porti non son false,
Venedico se’ tu Caccianemico.
Ma che ti mena a sì pungenti salse?».

Когда твой образ говорит мне ясно,–
Ты Венедико Каччианимик!
За что ж попал ты в щелок столь ужасный?

Ed elli a me: «Mal volontier lo dico;
ma sforzami la tua chiara favella,
che mi fa sovvenir del mondo antico.

А он: “ответа не дал бы язык;
Но, твоему вняв звонкому глаголу,
Я вспомнил мир, в котором я возник.

I’ fui colui che la Ghisolabella
condussi a far la voglia del marchese,
come che suoni la sconcia novella.

Я убедил прекрасную Гизолу
Ответствовать Маркизу на любовь,
Предав ее злых толков произволу.

E non pur io qui piango bolognese;
anzi n’è questo loco tanto pieno,
che tante lingue non son ora apprese

Не я один, Болонец, свергнут в ров:
Так много нас вмещают эти стены,
Что не осталось столько языков

a dicer ‘sipa’ tra Sàvena e Reno;
e se di ciò vuoi fede o testimonio,
rècati a mente il nostro avaro seno».

Твердить sipa меж Рено и Савены;
А хочешь в этом быть ты убежден,
То вспомни, как жадны мои сочлены.”

Così parlando il percosse un demonio
de la sua scurïada, e disse: «Via,
ruffian! qui non son femmine da conio».

Так говорил; но, сзади поражен,
Он бросился, а вслед кричал нечистый:
“Прочь, изверг! здесь не покупают жен!”

I’ mi raggiunsi con la scorta mia;
poscia con pochi passi divenimmo
là ’v’ uno scoglio de la ripa uscia.

Я поспешил к вождю тропой скалистой
И мы пришли с поспешностью туда,
Где из стены торчал утес кремнистый.

Assai leggeramente quel salimmo;
e vòlti a destra su per la sua scheggia,
da quelle cerchie etterne ci partimmo.

Тогда, взошел на камень без труда
И вправо взяв, мы прочь пошли оттуда,
Покинув область вечного суда.

Quando noi fummo là dov’ el vaneggia
di sotto per dar passo a li sferzati,
lo duca disse: «Attienti, e fa che feggia

Когда ж пришли, где каменная груда
Дает внизу бичуемым проход,
Мой вождь сказал: “Дождемся здесь, покуда

lo viso in te di quest’ altri mal nati,
ai quali ancor non vedesti la faccia
però che son con noi insieme andati».

К нам обратит лице проклятый род:
Сих грешников не мог ты видеть лицы,
За тем что вместе с ними шел вперед.”

Del vecchio ponte guardavam la traccia
che venìa verso noi da l’altra banda,
e che la ferza similmente scaccia.

И с древних скал узрел я вереницы
На встречу нам бежавших под утес,
Которых гнали демонов станицы.

E ’l buon maestro, sanza mia dimanda,
mi disse: «Guarda quel grande che vene,
e per dolor non par lagrime spanda:

И добрый вождь, предвидя мой вопрос,
Сказал: “Взгляни: вот призрак величавый!
Бичуемый, не льет он горьких слез.

quanto aspetto reale ancor ritene!
Quelli è Iasón, che per cuore e per senno
li Colchi del monton privati féne.

О, как он горд величьем царской славы!
Сей дух – Язон, похитивший руно
Колхидское, вождь смелый и лукавый.

Ello passò per l’isola di Lenno
poi che l’ardite femmine spietate
tutti li maschi loro a morte dienno.

Пришед на остров Лемнос, где давно
Отвагой жен в ожесточенье рьяном
Убийство всех мужей их свершено,–

Ivi con segni e con parole ornate
Isifile ingannò, la giovinetta
che prima avea tutte l’altre ingannate.

Приветной речью, красотой и саном
Он Изифилу в цвети лет прельстил,
Увлекшую подруг своих обманом.

Lasciolla quivi, gravida, soletta;
tal colpa a tal martiro lui condanna;
e anche di Medea si fa vendetta.

Там, обольстив, её он позабыл:
За этот грех казнится высшей властью,
И за Медею рок ему отмстил.

Con lui sen va chi da tal parte inganna;
e questo basti de la prima valle
sapere e di color che ’n sé assanna».

С ним идут все, прельшающие страстью!
О первом рве довольно ты узнал
И о толпе, пожранной черной пастью.” –

Già eravam là ’ve lo stretto calle
con l’argine secondo s’incrocicchia,
e fa di quello ad un altr’ arco spalle.

Мы были там, где узкий путь у скал
Крест на крест вал второй пересекает,
Ведя на мост через второй провал.

Quindi sentimmo gente che si nicchia
ne l’altra bolgia e che col muso scuffa,
e sé medesma con le palme picchia.

И в этом рве я слышал, как стенает
Проклятый род и дышеть тяжело
И сам себя разит и проклинает.

Le ripe eran grommate d’una muffa,
per l’alito di giù che vi s’appasta,
che con li occhi e col naso facea zuffa.

Там плесенью брега обволокло
Зловонье дна, сгущаемое бездной,
И брань со всеми чувствами вело.

Lo fondo è cupo sì, che non ci basta
loco a veder sanza montare al dosso
de l’arco, ove lo scoglio più sovrasta.

Ров так глубок, что было б безполезно
Смотреть на дно в зловонный сей овраг,
Не взлезши в верх, где свис утес железный.

Quivi venimmo; e quindi giù nel fosso
vidi gente attuffata in uno sterco
che da li uman privadi parea mosso.

Мы на него взобрались и сквозь мрак
Я разсмотрел народ, увязший в тине,
Извергнутой, казалось, из клоак.

E mentre ch’io là giù con l’occhio cerco,
vidi un col capo sì di merda lordo,
che non parëa s’era laico o cherco.

И одного заметил я в пучине
Столь грязного, что разсмотреть нельзя:
Мирянин он, или в духовном чине.

Quei mi sgridò: «Perché se’ tu sì gordo
di riguardar più me che li altri brutti?».
E io a lui: «Perché, se ben ricordo,

Он мне кричал: “Что смотришь на меня
Так пристально меж грязными тенями!”
А я: “За тем, что сколько помню, я

già t’ho veduto coi capelli asciutti,
e se’ Alessio Interminei da Lucca:
però t’adocchio più che li altri tutti».

Тебя видал с сухими волосами:
Интерминеи мне давно знаком;
За тем тебя преследую глазами.”

Ed elli allor, battendosi la zucca:
«Qua giù m’hanno sommerso le lusinghe
ond’ io non ebbi mai la lingua stucca».

В башку ударив, он сказал с стыдом:
“Лесть мерзкая нас свергла в ров вонючий!
Без устали болтал я языком.”

Appresso ciò lo duca «Fa che pinghe»,
mi disse, «il viso un poco più avante,
sì che la faccia ben con l’occhio attinghe

И вождь: “Впери сквозь сумрак взор летучий
И ров глубокий обозри вокруг;
Взгляни: вон там, среди безчестной кучи,

di quella sozza e scapigliata fante
che là si graffia con l’unghie merdose,
e or s’accoscia e ora è in piedi stante.

Растрепанной развратницы злой дух
Скребет ногтями грудь в трясине скверной,
То вдруг присядет, то привстанет вдруг:

Taïde è, la puttana che rispuose
al drudo suo quando disse “Ho io grazie
grandi apo te?”: “Anzi maravigliose!”.

То тень Таиды, грешницы неверной,
Что на вопрос: “Довольна ль мной?” в ответ
Любовнику сказала: “Ах, чрезмерно!”

E quinci sian le nostre viste sazie».

И, с омерзеньем, прочь пошел поэт.

19 Inferno · Canto XIX

O Simon mago, o miseri seguaci
che le cose di Dio, che di bontate
deon essere spose, e voi rapaci

О Симон волхв, о род злосчастых братий!
Господень дар, с единым лишь добром
Вступающий в святый союз, как тати,

per oro e per argento avolterate,
or convien che per voi suoni la tromba,
però che ne la terza bolgia state.

Вы осквернили златом и сребром!
Для вас должна греметь труба отныне,
Для вас, на век пожранных третьим рвом!

Già eravamo, a la seguente tomba,
montati de lo scoglio in quella parte
ch’a punto sovra mezzo ’l fosso piomba.

Уж мы пришли к ближайшей к нам пучине,
Взобравшись там на горные хребты,
Где, как отвес, падут они к средине.

O somma sapïenza, quanta è l’arte
che mostri in cielo, in terra e nel mal mondo,
e quanto giusto tua virtù comparte!

О высший разум! как всесилен ты
На небе, на земле и в злобном мире!
Твой строгий суд пучина правоты!

Io vidi per le coste e per lo fondo
piena la pietra livida di fóri,
d’un largo tutti e ciascun era tondo.

Я зрел, на дне и по бокам, в порфире
Багрово-синем, бездну круглых ям,
Все равной меры, не тесней, не шире

Non mi parean men ampi né maggiori
che que’ che son nel mio bel San Giovanni,
fatti per loco d’i battezzatori;

Купелей, ими ж славен дивный храм
Сан Джиованни, где для грешных братий
Крестильницы пробиты по стенам.

l’un de li quali, ancor non è molt’ anni,
rupp’ io per un che dentro v’annegava:
e questo sia suggel ch’ogn’ omo sganni.

Одну из них, спасая жизнь дитяти,
Еще недавно сам я раздробил:
О пусть же каждый верит сей печати!

Fuor de la bocca a ciascun soperchiava
d’un peccator li piedi e de le gambe
infino al grosso, e l’altro dentro stava.

Из-каждой ямы грешник возносил
До икр стопы и голени, скрывая
Все остальное в глубине могил.

Le piante erano a tutti accese intrambe;
per che sì forte guizzavan le giunte,
che spezzate averien ritorte e strambe.

Подошвы ног, под пламенем пылая,
Так яростно рвались у мертвецов,
Что не сдержала б их и вервь льняная.

Qual suole il fiammeggiar de le cose unte
muoversi pur su per la strema buccia,
tal era lì dai calcagni a le punte.

И как струится пламя у краев
Горючих тел, упитанных в элее:
Так огнь от пят стремился до перстов.

«Chi è colui, maestro, che si cruccia
guizzando più che li altri suoi consorti»,
diss’ io, «e cui più roggia fiamma succia?».

И я: “О вожд, кто это всех сильнее
Терзается? за что он осужден?
Почто над ним пылает огнь краснее?”

Ed elli a me: «Se tu vuo’ ch’i’ ti porti
là giù per quella ripa che più giace,
da lui saprai di sé e de’ suoi torti».

31.– “Когда желаешь,” отвечал мне он:
“Я понесу тебя к нему по склонам;
Сам скажет, кто он и за что казнен?”

E io: «Tanto m’è bel, quanto a te piace:
tu se’ segnore, e sai ch’i’ non mi parto
dal tuo volere, e sai quel che si tace».

А я: “Твое желанье мне законом;
Мой господин, ты видишь мысль во мне,
И я с тобой готов ко всем препонам.”

Allor venimmo in su l’argine quarto;
volgemmo e discendemmo a mano stanca
là giù nel fondo foracchiato e arto.

Тогда пришли к четвертой мы стене
И очутились, влево в ров сбежавши,
На продырявленном и узком дне.

Lo buon maestro ancor de la sua anca
non mi dipuose, sì mi giunse al rotto
di quel che si piangeva con la zanca.

И добрый вождь, меня до бедр поднявши,
Дотоле шел, пока достиг дыры,
Где скрыт злодей, так ноги потрясавший.

«O qual che se’ che ’l di sù tien di sotto,
anima trista come pal commessa»,
comincia’ io a dir, «se puoi, fa motto».

“Злосчастный дух, ты, скрывший лик внутри!
Кто б ни был ты, уткнутый здесь как плаха,”
Так начал я: “коль можешь, говори.”

Io stava come ’l frate che confessa
lo perfido assessin, che, poi ch’è fitto,
richiama lui per che la morte cessa.

Имел я вид духовника-монаха,
К которому засыпанный злодей,
Чтоб жизнь продлить, взывает из-под праха.

Ed el gridò: «Se’ tu già costì ritto,
se’ tu già costì ritto, Bonifazio?
Di parecchi anni mi mentì lo scritto.

Но дух кричал: “Ага! уж в яме сей,
Уж в яме сей стоишь ты, Бонифатий?
Так я обманут хартией моей?

Se’ tu sì tosto di quell’ aver sazio
per lo qual non temesti tòrre a ’nganno
la bella donna, e poi di farne strazio?».

Ты ль пресыщен на лоне благодати
Стяжаньем благ, для коих смел нанесть
Жене прекрасной срам своих объятий?”

Tal mi fec’ io, quai son color che stanno,
per non intender ciò ch’è lor risposto,
quasi scornati, e risponder non sanno.

Как человек, чей ум не мог прочесть
Слов сказанных, немеет без ответа:
Так я не мог мы слова пронзнесть.

Allor Virgilio disse: «Dilli tosto:
“Non son colui, non son colui che credi”»;
e io rispuosi come a me fu imposto.

Тогда поэт: “Скажи ему на это,
Что ты не тот, не тот, кого он ждал.”
И я сказал ему слова поэта.

Per che lo spirto tutti storse i piedi;
poi, sospirando e con voce di pianto,
mi disse: «Dunque che a me richiedi?

Тогда ногами дух затрепетал
И рек, вздыхая, в горести жестокой:
“Скажи, чего ж ты от меня желал?

Se di saper ch’i’ sia ti cal cotanto,
che tu abbi però la ripa corsa,
sappi ch’i’ fui vestito del gran manto;

Но если ты спустился в ров глубокий,
Горя желаньем обо мне узнать,
Так знай: венчан тиарой я высокой.

e veramente fui figliuol de l’orsa,
cupido sì per avanzar li orsatti,
che sù l’avere e qui me misi in borsa.

И впрямь была медведица мне мать:
Для медвежат в мешок сгребал я злато,
А здесь и сам попал в мешок как тать.

Di sotto al capo mio son li altri tratti
che precedetter me simoneggiando,
per le fessure de la pietra piatti.

В провал скалы уже не мало взято
Пап симонистов, бывших до меня:
Все подо мной исчезли без возврата.

Là giù cascherò io altresì quando
verrà colui ch’i’ credea che tu fossi,
allor ch’i’ feci ’l sùbito dimando.

И я за ними свергнусь в пыл огня,
Лишь придет тот, за коего ты принят,
Когда вопрос поспешный сделал я.

Ma più è ’l tempo già che i piè mi cossi
e ch’i’ son stato così sottosopra,
ch’el non starà piantato coi piè rossi:

Однакож он скорей, чем я, покинет
Провал, где я главою водружен:
За ним придет (и нас собой задвинет)

ché dopo lui verrà di più laida opra,
di ver’ ponente, un pastor sanza legge,
tal che convien che lui e me ricuopra.

От запада поправший весь закон
Верховный жрец. Всем миром проклинаем,
Сей пастырь будет новый Иасон

Nuovo Iasón sarà, di cui si legge
ne’ Maccabei; e come a quel fu molle
suo re, così fia lui chi Francia regge».

(У Маккавеев мы о нем читаем),
И как того сирийский царь ласкал,
Так королем французским он ласкаем.”

Io non so s’i’ mi fui qui troppo folle,
ch’i’ pur rispuosi lui a questo metro:
«Deh, or mi dì: quanto tesoro volle

Быть может, слишком много я сказал,
Ему ответив с укоризной злою:
“Скажи ж ты мне: каких сокровищ ждал

Nostro Segnore in prima da san Pietro
ch’ei ponesse le chiavi in sua balìa?
Certo non chiese se non “Viemmi retro”.

Господь, когда вручил Своей рукою
Ключи Петру? поверь мне, ничего
Он не желал, как лишь: иди за Мною.

Né Pier né li altri tolsero a Matia
oro od argento, quando fu sortito
al loco che perdé l’anima ria.

А Петр и ты, что вместо одного
С душей коварной избрали Матфея,
Сребра ли, злата ль ждали от него ?

Però ti sta, ché tu se’ ben punito;
e guarda ben la mal tolta moneta
ch’esser ti fece contra Carlo ardito.

Так стой же здесь и, вечно пламенея,
Блюди мешок с безчестной мздой своей,
Для коей шел на Карла, не робея:

E se non fosse ch’ancor lo mi vieta
la reverenza de le somme chiavi
che tu tenesti ne la vita lieta,

И если б я не уважал ключей,
Которыми, прияв свой сан высокий,
Ты в светлой жизни управлял, злодей,–

io userei parole ancor più gravi;
ché la vostra avarizia il mondo attrista,
calcando i buoni e sollevando i pravi.

Я б жесточей привел тебе упреки:
Ваш алчный дух всем в мире омерзел,
Топча добро и вознося пороки……..

Di voi pastor s’accorse il Vangelista,
quando colei che siede sopra l’acque
puttaneggiar coi regi a lui fu vista;

106………………………………………….
……………………………………………….
……………………………………………….

quella che con le sette teste nacque,
e da le diece corna ebbe argomento,
fin che virtute al suo marito piacque.

109………………………………………….
……………………………………………….
……………………………………………….

Fatto v’avete dio d’oro e d’argento;
e che altro è da voi a l’idolatre,
se non ch’elli uno, e voi ne orate cento?

112………………………………………….
……………………………………………….
……………………………………………….

Ahi, Costantin, di quanto mal fu matre,
non la tua conversion, ma quella dote
che da te prese il primo ricco patre!».

115………………………………………….
……………………………………………….
……………………………………………….

E mentr’ io li cantava cotai note,
o ira o coscïenza che ’l mordesse,
forte spingava con ambo le piote.

Пока ему я это напевал,
Не знаю, гневом, совестью ль терзался,
Ногами сильно грешник потрясал.

I’ credo ben ch’al mio duca piacesse,
con sì contenta labbia sempre attese
lo suon de le parole vere espresse.

Зато мой вождь, казалось, утешался:
С такой улыбкой слушал он слова,
В которых гнев правдивый выражался.

Però con ambo le braccia mi prese;
e poi che tutto su mi s’ebbe al petto,
rimontò per la via onde discese.

Тут, сжав меня в объятьях, мой глава
Стал восходить опять путем покатым,
По коему спустился он сперва.

Né si stancò d’avermi a sé distretto,
sì men portò sovra ’l colmo de l’arco
che dal quarto al quinto argine è tragetto.

Без устали, со мной, к груди прижатым,
Он шел, пока на мост меня не взнес,
Которым связан ров четвертый с пятым.

Quivi soavemente spuose il carco,
soave per lo scoglio sconcio ed erto
che sarebbe a le capre duro varco.

Здесь тихо, тихо на крутой утес
Спустил свое он бремя у стремнины,
Где был бы путь не легок и для коз.

Indi un altro vallon mi fu scoperto.

Там мне открылось дно другой долины.

20 Inferno · Canto XX

Di nova pena mi conven far versi
e dar matera al ventesimo canto
de la prima canzon, ch’è d’i sommersi.

Вновь должно петь о скорбях неутешных
И тем предмет двадцатой песне дать
Канзоны первой – о погибших грешных.

Io era già disposto tutto quanto
a riguardar ne lo scoperto fondo,
che si bagnava d’angoscioso pianto;

Уже вполне готов я был взирать
В открытый ров, где грешники, в кручине,
Должны слезами путь свой орошать.

e vidi gente per lo vallon tondo
venir, tacendo e lagrimando, al passo
che fanno le letane in questo mondo.

И видел я, как в круглой той долине
Они в слезах свершают молча путь,
Как на земле творят литии ныне.

Come ’l viso mi scese in lor più basso,
mirabilmente apparve esser travolto
ciascun tra ’l mento e ’l principio del casso,

Склонив лице, чтоб глубже в ров взглянуть,
Я в страхе зрел, что шеи злой станицы
От подбородка свернуты по грудь.

ché da le reni era tornato ’l volto,
e in dietro venir li convenia,
perché ’l veder dinanzi era lor tolto.

У всех к плечам поворотились лицы,
Так, что, вперед смотреть утратив дар,
Все пятились назад по дну темницы.

Forse per forza già di parlasia
si travolse così alcun del tutto;
ma io nol vidi, né credo che sia.

Не думаю, чтоб мозговой удар
Мог причинить такия искаженья,
Каким подверглись те ведомцы чар.

Se Dio ti lasci, lettor, prender frutto
di tua lezione, or pensa per te stesso
com’ io potea tener lo viso asciutto,

Коль Бог тебе, читатель, дал из чтенья
Извлечь твой плод, то сам вообрази,
Без слез я мог ли видеть их мученья,

quando la nostra imagine di presso
vidi sì torta, che ’l pianto de li occhi
le natiche bagnava per lo fesso.

Когда увидел образ наш вблизи
Столь извращенным, что слеза, рекою
Струясь меж плеч, кропила их стези?

Certo io piangea, poggiato a un de’ rocchi
del duro scoglio, sì che la mia scorta
mi disse: «Ancor se’ tu de li altri sciocchi?

О! верь, я плакал, прислонясь рукою
К одной из скал; тогда мне мой глава:
“Уже ль и ты безумствуешь с толпою?

Qui vive la pietà quand’ è ben morta;
chi è più scellerato che colui
che al giudicio divin passion comporta?

Лишь мертвая любовь в аду жива!
Преступник тот, кто скорбью неразумной
Зовет на суд законы Божества!

Drizza la testa, drizza, e vedi a cui
s’aperse a li occhi d’i Teban la terra;
per ch’ei gridavan tutti: “Dove rui,

Взгляни же вверх, взгляни: вот тот безумный,
Что свергнуть в ад в виду Фиввнцев всех,
При криках их: “Куда из битвы шумной,

Anfïarao? perché lasci la guerra?”.
E non restò di ruinare a valle
fino a Minòs che ciascheduno afferra.

Амфиарай? куда стремишься в бег?”
А он меж тем все падал в ад, доколе
Был схвачен тем, что судит каждый грех.

Mira c’ha fatto petto de le spalle;
perché volle veder troppo davante,
di retro guarda e fa retroso calle.

Смотри: из плеч он сделал грудь в неволе!
За то, что в даль пытливый взор стремил,
Идет назад, вперед не видя боли.

Vedi Tiresia, che mutò sembiante
quando di maschio femmina divenne,
cangiandosi le membra tutte quante;

Вот и Терезий, тот, что изменил
Свой вид и пол, которым для замены
Он в женщину себя преобразил,

e prima, poi, ribatter li convenne
li duo serpenti avvolti, con la verga,
che rïavesse le maschili penne.

Но вслед за тем, для новой перемены,
Жезлом ударив свившихся двух змей,
Вновь получил все мужеские члены.

Aronta è quel ch’al ventre li s’atterga,
che ne’ monti di Luni, dove ronca
lo Carrarese che di sotto alberga,

Спиной к нему – этрурский чародей!
Средь Лунских гор, где рудокоп Каррары,
Жилец скалы, ломает камень в ней,

ebbe tra ’ bianchi marmi la spelonca
per sua dimora; onde a guardar le stelle
e ’l mar non li era la veduta tronca.

Жил в мраморной пещере грешник старый;
Оттоль он зрел лазурный звезд чертог
И зыбь морей, свершая злые чары.

E quella che ricuopre le mammelle,
che tu non vedi, con le trecce sciolte,
e ha di là ogne pilosa pelle,

А эта тень, которая до ног
Спустила кос всклокоченную груду,
В ней скрывши грудь, чтоб видеть ты не мог,

Manto fu, che cercò per terre molte;
poscia si puose là dove nacqu’ io;
onde un poco mi piace che m’ascolte.

Тень вещей Манто, что, прошед повсюду,
Там поселилась, где родился я.
Внимай: о ней повествовать я буду.

Poscia che ’l padre suo di vita uscìo
e venne serva la città di Baco,
questa gran tempo per lo mondo gio.

Когда покинул жизнь отец её
И вакхов град стонал под мощной дланью,
Она все в мире обошла края.

Suso in Italia bella giace un laco,
a piè de l’Alpe che serra Lamagna
sovra Tiralli, c’ha nome Benaco.

Есть озеро над италийской гранью,
У самых Альп, связующих Тироль
С Германией, Бенако по прозванью.

Per mille fonti, credo, e più si bagna
tra Garda e Val Camonica e Pennino
de l’acqua che nel detto laco stagna.

И тысяча и больше волн оттоль,
Меж Гарда и Комоники, чрез склоны
Пеннинских гор, сливаются в юдоль.

Loco è nel mezzo là dove ’l trentino
pastore e quel di Brescia e ’l veronese
segnar poria, s’e’ fesse quel cammino.

Тут место есть, где могут без препоны
Три пастыря подать друг другу крест –
Из Брешии, от Трента и Вероны.

Siede Peschiera, bello e forte arnese
da fronteggiar Bresciani e Bergamaschi,
ove la riva ’ntorno più discese.

Хранит Пескьера, крепость этих мест,
Меж Брешьи и Бергамо, доступ в горы,
Там, где страна покатее окрест.

Ivi convien che tutto quanto caschi
ciò che ’n grembo a Benaco star non può,
e fassi fiume giù per verdi paschi.

Сюда бежит избыток вод, который
В себе вместить Бенако не могло,
И как поток, стремительный и скорый,

Tosto che l’acqua a correr mette co,
non più Benaco, ma Mencio si chiama
fino a Governol, dove cade in Po.

Шумит вдоль паств, и, лишь вступив в русло,
Уж Минчием зовется, мчась в раздолье
До стен Говерно, где впадает в По.

Non molto ha corso, ch’el trova una lama,
ne la qual si distende e la ’mpaluda;
e suol di state talor essere grama.

Но вскоре, встретив на пути подолье,
Болотом топким ширится волна,
Тлетворный смрад рождая в водополье.

Quindi passando la vergine cruda
vide terra, nel mezzo del pantano,
sanza coltura e d’abitanti nuda.

Сюда проникнув, страшная жена
Среди болот край видит запустелый
И, дикостью страны привлечена,

Lì, per fuggire ogne consorzio umano,
ristette con suoi servi a far sue arti,
e visse, e vi lasciò suo corpo vano.

С толпою слуг, для чар науки смелой,
В ней остается, бросив смертный род,
И, кончив жизнь, здесь покидает тело.

Li uomini poi che ’ntorno erano sparti
s’accolsero a quel loco, ch’era forte
per lo pantan ch’avea da tutte parti.

Когда ж окрест разсеянный народ
Пришел за нею в дикий край, объятый
Со всех сторон трясинами болот,

Fer la città sovra quell’ ossa morte;
e per colei che ’l loco prima elesse,
Mantüa l’appellar sanz’ altra sorte.

Он град построил на костях проклятой,
И, без других гаданий, в память ей,
Дал имя Мантуи стране богатой.

Già fuor le genti sue dentro più spesse,
prima che la mattia da Casalodi
da Pinamonte inganno ricevesse.

Град множество вмещал в себе людей,
Пока еще безумцу в обольщенье
Не сплел коварный Пинамонт сетей.

Però t’assenno che, se tu mai odi
originar la mia terra altrimenti,
la verità nulla menzogna frodi».

Так говорю, чтоб сам ты в заблужденье
Не впал, когда родной моей стране
Начнут давать не то происхожденье.”

E io: «Maestro, i tuoi ragionamenti
mi son sì certi e prendon sì mia fede,
che li altri mi sarien carboni spenti.

А я: “Мой вождь, я убежден вполне
В твоих словах и речь других пред ними
Покажется погасшим углем мне.

Ma dimmi, de la gente che procede,
se tu ne vedi alcun degno di nota;
ché solo a ciò la mia mente rifiede».

Скажи ж мне кто достоин между сими
Идущими мой взор к себе привлечь?
Лишь к ним стремлюсь я мыслями своими.”

Allor mi disse: «Quel che da la gota
porge la barba in su le spalle brune,
fu—quando Grecia fu di maschi vòta,

А он мне: “Тот с брадой до смуглых плеч,–
В те дни, когда Эллады край богатый
Так оскудел людьми для грозных сечь,

sì ch’a pena rimaser per le cune—
augure, e diede ’l punto con Calcanta
in Aulide a tagliar la prima fune.

Что колыбели не были лишь взяты,–
Был волхв и дал с Колхасом злой совет
Перерубить в Авлиде все канаты.

Euripilo ebbe nome, e così ’l canta
l’alta mia tragedìa in alcun loco:
ben lo sai tu che la sai tutta quanta.

Он, Эврипил по имени, воспет
В стихах моей трагедии высокой,
В которую вникал ты столько лет.

Quell’ altro che ne’ fianchi è così poco,
Michele Scotto fu, che veramente
de le magiche frode seppe ’l gioco.

А этот с ним, калека кривобокий –
Михаил Скотт, который, точно, быль
Во лжи волшебных игр знаток глубокий.

Vedi Guido Bonatti; vedi Asdente,
ch’avere inteso al cuoio e a lo spago
ora vorrebbe, ma tardi si pente.

С Бонатти здесь Асдент себя сгубил:
Он кается теперь, хотя уж поздно,
За чем он с кожей дратву разлюбил.

Vedi le triste che lasciaron l’ago,
la spuola e ’l fuso, e fecersi ’ndivine;
fecer malie con erbe e con imago.

Здесь множество волшебниц плачет слезно:
Забыв иглу, веретено и чолн,
Они на зельях волхвовали грозно.

Ma vienne omai, ché già tiene ’l confine
d’amendue li emisperi e tocca l’onda
sotto Sobilia Caino e le spine;

Но в путь! уж грани эмисфер и волн
Коснулся с терном Каин за Сивиллой.
Еще вчера, в ночи, был месяц полн;

e già iernotte fu la luna tonda:
ben ten de’ ricordar, ché non ti nocque
alcuna volta per la selva fonda».

Ты не забыл, что он сквозь лес унылый
Тебе не раз светил в ночном пути
И прогонял из сердца страх постылый.”

Sì mi parlava, e andavamo introcque.

Так говоря, он продолжал идти.

21 Inferno · Canto XXI

Così di ponte in ponte, altro parlando
che la mia comedìa cantar non cura,
venimmo; e tenavamo ’l colmo, quando

Так с моста на мост шли мы, разсуждая
О том, чего в комедии своей
Не передам, и, с высоты взирая,

restammo per veder l’altra fessura
di Malebolge e li altri pianti vani;
e vidila mirabilmente oscura.

Другую щель увидели под ней
И тщетный плач услышали в провале
В глубокой мгле, ужасной для очей.

Quale ne l’arzanà de’ Viniziani
bolle l’inverno la tenace pece
a rimpalmare i legni lor non sani,

Как вар кипит зимою в арсенале
В Венеции, для смазки тех судов,
Что, обветшав, уж плыть не могут, дале:

ché navicar non ponno—in quella vece
chi fa suo legno novo e chi ristoppa
le coste a quel che più vïaggi fece;

Кто конопатит там корабль с боков,
Терпевших долго бурных волн напасти;
Кто новый чолн готовит из дубов;

chi ribatte da proda e chi da poppa;
altri fa remi e altri volge sarte;
chi terzeruolo e artimon rintoppa—:

Кто парус шьет, разорванный на части;
Кто у руля, кто рубит под кормой;
Кто тешет весла, кто свивает снасти:

tal, non per foco ma per divin’ arte,
bollia là giuso una pegola spessa,
che ’nviscava la ripa d’ogne parte.

Так, не огнем, но силой пресвятой
Растоплена, смола там клокотала,
Отвсюду берег облепив корой.

I’ vedea lei, ma non vedëa in essa
mai che le bolle che ’l bollor levava,
e gonfiar tutta, e riseder compressa.

Я в ров смотрел; но мгла в нем все скрывала :
Лишь хлябь, вздымая в след за валом вал,
То дулася, то ямой оседала.

Mentr’ io là giù fisamente mirava,
lo duca mio, dicendo «Guarda, guarda!»,
mi trasse a sé del loco dov’ io stava.

Пока я пристально глядел в провал,–
Мой вождь, вскричав: “Смотри! смотри!” нежданно
Увлек меня оттоль, где я стоял.

Allor mi volsi come l’uom cui tarda
di veder quel che li convien fuggire
e cui paura sùbita sgagliarda,

Я побежал, как тот, кто видит странный
Предмет и глаз с него не сводит прочь;
Но, ужасом внезапным обуянный,

che, per veder, non indugia ’l partire:
e vidi dietro a noi un diavol nero
correndo su per lo scoglio venire.

Бежит, не в силах страха превозмочь,
И видел я, как черный бес за нами,
Вдоль по утесу, мчался во всю мочь.

Ahi quant’ elli era ne l’aspetto fero!
e quanto mi parea ne l’atto acerbo,
con l’ali aperte e sovra i piè leggero!

О, как ужасно он сверкал очами!
С какою злобой он бежал, стуча
Копытами и хлопая крылами!

L’omero suo, ch’era aguto e superbo,
carcava un peccator con ambo l’anche,
e quei tenea de’ piè ghermito ’l nerbo.

Взвалив себе на острые плеча
И возле пят когтьми вцепившись в кости,
Он за ноги мчал грешника, крича:

Del nostro ponte disse: «O Malebranche,
ecco un de li anzïan di Santa Zita!
Mettetel sotto, ch’i’ torno per anche

“Вот анциан Святые Зиты! в гости
К вам, Злые-Лапы, он пришел сюда!
В смолу его! а я для вашей злости

a quella terra, che n’è ben fornita:
ogn’ uom v’è barattier, fuor che Bonturo;
del no, per li denar, vi si fa ita».

Примчу других: там много их всегда!
Там каждый взяточник, кроме Бонтуры!
Из нет за деньги там выходит да!”

Là giù ’l buttò, e per lo scoglio duro
si volse; e mai non fu mastino sciolto
con tanta fretta a seguitar lo furo.

Швырнув его, умчался бес понурый,
И никогда с такою быстротой *
За вором пес не гнался из конуры.

Quel s’attuffò, e tornò sù convolto;
ma i demon che del ponte avean coperchio,
gridar: «Qui non ha loco il Santo Volto!

Тот в глубь нырнул и всплыл облит смолой;
А демоны из-под скалы висячей
Вскричали: “Здесь иконы нет святой!

qui si nuota altrimenti che nel Serchio!
Però, se tu non vuo’ di nostri graffi,
non far sopra la pegola soverchio».

Не Серккьо здесь: тут плавают иначе!
Когда не хочешь наших крючьев злых,
Так не всплывай поверх смолы горячей!”

Poi l’addentar con più di cento raffi,
disser: «Coverto convien che qui balli,
sì che, se puoi, nascosamente accaffi».

И сто багров в него всадили вмиг,
Вскричав: “Пляши, где вар сильней вскипает,
И, если можешь, надувай других!”

Non altrimenti i cuoci a’ lor vassalli
fanno attuffare in mezzo la caldaia
la carne con li uncin, perché non galli.

Так поваренков повар заставляет
Крючками мясо погружать в котлы,
Когда оно поверх воды всплывает.

Lo buon maestro «Acciò che non si paia
che tu ci sia», mi disse, «giù t’acquatta
dopo uno scheggio, ch’alcun schermo t’aia;

Тут добрый вождь сказал: “Пока во мгле
Они тебя еще не увидали,
Пойди, прижмись к той рухнувшей скале.

e per nulla offension che mi sia fatta,
non temer tu, ch’i’ ho le cose conte,
perch’ altra volta fui a tal baratta».

И чем бы мне они не угрожали,
Не бойся: с ними я давно знаком;
Они и прежде в спор со мной вступали.”

Poscia passò di là dal co del ponte;
e com’ el giunse in su la ripa sesta,
mestier li fu d’aver sicura fronte.

И через мост он перешел потом;
Когда ж достигнул до шестого брега,
Он им предстал с безтрепетным челом.

Con quel furore e con quella tempesta
ch’escono i cani a dosso al poverello
che di sùbito chiede ove s’arresta,

С той яростью, с той быстротою бега,
С какою мчатся псы на бедняка,
Что под окном вдруг попросил ночлега,–

usciron quei di sotto al ponticello,
e volser contra lui tutt’ i runcigli;
ma el gridò: «Nessun di voi sia fello!

Вмиг вылетел их рой из-под мостка,
Подняв багры; но он в святой защите
Вскричал: “Ни чья не тронь меня рука!

Innanzi che l’uncin vostro mi pigli,
traggasi avante l’un di voi che m’oda,
e poi d’arruncigliarmi si consigli».

Пусть прежде, чем крючки в меня вонзите,
Один из вас пред мой предстанет лик;
Потом меня терзайте, как хотите.”

Tutti gridaron: «Vada Malacoda!»;
per ch’un si mosse—e li altri stetter fermi—
e venne a lui dicendo: «Che li approda?».

“Ступай, Злой-Хвост!” тут подняли все крик,
И вышед Хвост (они ж за ним ни шагу),
И спрашивал: за чем он к ним проник?

«Credi tu, Malacoda, qui vedermi
esser venuto», disse ’l mio maestro,
«sicuro già da tutti vostri schermi,

“Проник ли б я, Злой-Хвост, в твою ватагу,
Когда бы мне,” учитель мой в ответ:
“Не подали на подвиг сей отвагу

sanza voler divino e fato destro?
Lascian’ andar, ché nel cielo è voluto
ch’i’ mostri altrui questo cammin silvestro».

82, Рок благотворный и святой завет!
Пусти ж меня: так небесам угодно,
Чтоб здесь живой за мною шел во след.”

Allor li fu l’orgoglio sì caduto,
ch’e’ si lasciò cascar l’uncino a’ piedi,
e disse a li altri: «Omai non sia feruto».

Вмиг сокрушил он в дерзком гнев безплодный,
Так, что багор он уронил к ногам,
Вскричав к другим: “Пусть он идет свободно!”

E ’l duca mio a me: «O tu che siedi
tra li scheggion del ponte quatto quatto,
sicuramente omai a me ti riedi».

Тогда мой вождь: “О ты, который там,
Припав к скале, укрылся от насилий,
Иди теперь без трепета к врагам.”

Per ch’io mi mossi e a lui venni ratto;
e i diavoli si fecer tutti avanti,
sì ch’io temetti ch’ei tenesser patto;

Я поспешил туда, где был Виргилий;
А дьяволы все бросились вперед,’
Как будто бы свой договор забыли.

così vid’ ïo già temer li fanti
ch’uscivan patteggiati di Caprona,
veggendo sé tra nemici cotanti.

Так (видел я был устрашен народ,
Когда с условьем выйдя из Капроны,
Толпу врагов он встретил у ворот.

I’ m’accostai con tutta la persona
lungo ’l mio duca, e non torceva li occhi
da la sembianza lor ch’era non buona.

К вождю прижавшись, ждал я обороны
И не сводил очей с их страшных харь,
Где мог читать всю злость их без препоны.

Ei chinavan li raffi e «Vuo’ che ’l tocchi»,
diceva l’un con l’altro, «in sul groppone?».
E rispondien: «Sì, fa che gliel’ accocchi».

Тогда один, поднявши свой косарь,
Сказал другим: “Ножем его…. хотите ль?” .
Другие: “Ладно! по спине ударь!”

Ma quel demonio che tenea sermone
col duca mio, si volse tutto presto
e disse: «Posa, posa, Scarmiglione!».

Но бес, с которым говорил учитель,
Туда поспешно обратясь, сказал:
“Стой, Кутерьма! стой, дерзкий возмутитель!”

Poi disse a noi: «Più oltre andar per questo
iscoglio non si può, però che giace
tutto spezzato al fondo l’arco sesto.

И нам потом: *3десь по уступам скал
Вам нет дороги: в страшном том провале
Весь раздробленный свод шестой упал.

E se l’andare avante pur vi piace,
andatevene su per questa grotta;
presso è un altro scoglio che via face.

Но если вы идти хотите дале,–
Чрез этот грот ступайте в мрачный ад:
Вблизи есть путь такой же, как вначале.

Ier, più oltre cinqu’ ore che quest’ otta,
mille dugento con sessanta sei
anni compié che qui la via fu rotta.

Уж тысяча и двести шестьдесят
Шесть лет, поздней сего двумя часами,
Вчера свершилось, как здесь рухнул скат.

Io mando verso là di questi miei
a riguardar s’alcun se ne sciorina;
gite con lor, che non saranno rei».

Отряд моих туда пошлю я с вами
Взглянуть: не всплыл ли кто там над смолой?
Идите с ними смелыми стопами..

«Tra’ti avante, Alichino, e Calcabrina»,
cominciò elli a dire, «e tu, Cagnazzo;
e Barbariccia guidi la decina.

Марш, Криволет, Давило и Борзой!”
Он крикнул, ада огласив вертепы:
“Веди их, Черт с курчавой бородой!

Libicocco vegn’ oltre e Draghignazzo,
Cirïatto sannuto e Graffiacane
e Farfarello e Rubicante pazzo.

Марш, марш, Драконье-Жало, Вихрь-Свирепый
И Вепрь-Клыкан и Душелов, злой дух,
И Адский-Сыч и Красный-Черт нелепый!

Cercate ’ntorno le boglienti pane;
costor sian salvi infino a l’altro scheggio
che tutto intero va sovra le tane».

Кругом обшарьте пруд; а этих двух
Оберегайте до моста другого,
Что, уцелев, идет чрез этот круг.”

«Omè, maestro, che è quel ch’i’ veggio?»,
diss’ io, «deh, sanza scorta andianci soli,
se tu sa’ ir; ch’i’ per me non la cheggio.

127.– “О ужас! вождь мой, что я вижу снова?
О, поспешим без спутников одни!
Коль знаешь путь, к чему вождя иного?

Se tu se’ sì accorto come suoli,
non vedi tu ch’e’ digrignan li denti
e con le ciglia ne minaccian duoli?».

Когда ты мудр, как был ты искони;
То как не зришь, что зубы их скрежещут,
И что бровями нам грозят они?”

Ed elli a me: «Non vo’ che tu paventi;
lasciali digrignar pur a lor senno,
ch’e’ fanno ciò per li lessi dolenti».

А вождь: “Не бойся! пусть глаза их блещут;
Пусть, как хотят, скрежещут их клыки:
От их угроз лишь грешники трепещут.”

Per l’argine sinistro volta dienno;
ma prima avea ciascun la lingua stretta
coi denti, verso lor duca, per cenno;

Плотиной, влево, двинулись полки;
Но прежде все, взглянув на воеводу,
Вмиг стиснули зубами языки,–

ed elli avea del cul fatto trombetta.

139…………………………………………………

22 Inferno · Canto XXII

Io vidi già cavalier muover campo,
e cominciare stormo e far lor mostra,
e talvolta partir per loro scampo;

Видал и я; как всадники рядами
Идут на смотр и рубятся с врагом,
И как порой бегут перед врагами;

corridor vidi per la terra vostra,
o Aretini, e vidi gir gualdane,
fedir torneamenti e correr giostra;

Наездников видал в краю твоем,
Ареццо; видел их набег удалый,
В турнирах битвы, бег коня с конем,

quando con trombe, e quando con campane,
con tamburi e con cenni di castella,
e con cose nostrali e con istrane;

Когда рога, колокола, кимвалы,
Иль с крепостей дадут на бой сигнал,–
Видал чужих и наших войск сигналы.

né già con sì diversa cennamella
cavalier vidi muover né pedoni,
né nave a segno di terra o di stella.

Но, думаю, никто не подавал
Таких сигналов пешим, или конным,
Иль морякам при виде звезд и скал. –

Noi andavam con li diece demoni.
Ahi fiera compagnia! ma ne la chiesa
coi santi, e in taverna coi ghiottoni.

С десятком бесов шли мы к осужденным:
Ужасный строй! но – в церкви со святым,
В гостиннице с обжорой беззаконным.

Pur a la pegola era la mia ’ntesa,
per veder de la bolgia ogne contegno
e de la gente ch’entro v’era incesa.

Я взор склонил к пучинам смоляным,
Желая знать устройство сей долины
И кто казнен под кипятком густым.

Come i dalfini, quando fanno segno
a’ marinar con l’arco de la schiena
che s’argomentin di campar lor legno,

Как морякам изгибом спин дельфины
Дают намек, что время ужь спасать
Их корабли от бури средь пучины:

talor così, ad alleggiar la pena,
mostrav’ alcun de’ peccatori ’l dosso
e nascondea in men che non balena.

Так иногда, чтоб злую боль угять,
Мелькнет спина того, другого духа
И вдруг исчезнет молнией опять.

E come a l’orlo de l’acqua d’un fosso
stanno i ranocchi pur col muso fuori,
sì che celano i piedi e l’altro grosso,

И как лягушки, скрыв с ногами брюхо
В воде канавы, по краям сидят,
Просунув морды на песок, где сухо:

sì stavan d’ogne parte i peccatori;
ma come s’appressava Barbariccia,
così si ritraén sotto i bollori.

Так грешники со всех сторон глядят;
Но адского при вид караула
Все подаются с ужасом назад.

I’ vidi, e anco il cor me n’accapriccia,
uno aspettar così, com’ elli ’ncontra
ch’una rana rimane e l’altra spiccia;

Одна лишь тень – о страх! – не ускользнула,
Как иногда лягушка, всех смелей,
Сидит, когда другая ужь спрыгнула.

e Graffiacan, che li era più di contra,
li arruncigliò le ’mpegolate chiome
e trassel sù, che mi parve una lontra.

И Душелов, подкравшись ближе к ней,
Крюк замотал в кудрях её смолистых
И вытащил как выдру из зыбей.

I’ sapea già di tutti quanti ’l nome,
sì li notai quando fuorono eletti,
e poi ch’e’ si chiamaro, attesi come.

Уже я знал все имена нечистых,
Заметив их при выбор, когда
Их строи пошел к смоле с брегов скалистых,

«O Rubicante, fa che tu li metti
li unghioni a dosso, sì che tu lo scuoi!»,
gridavan tutti insieme i maladetti.

“Эй, Красный-Черт! скорей, скорей сюда!
Сдери когтями кожу с плеч безбожной!”
Воскликнула проклятая орда.

E io: «Maestro mio, fa, se tu puoi,
che tu sappi chi è lo sciagurato
venuto a man de li avversari suoi».

А я “О вождь! разведай, если можно,
Кто сей несчастный здесь себя сгубил,
Врагам попавшись так неосторожно?”

Lo duca mio li s’accostò allato;
domandollo ond’ ei fosse, e quei rispuose:
«I’ fui del regno di Navarra nato.

Став близ него, учитель мой спросил:
“Где ты рожден?” – А он в ответ: “В Наварре:
Там при одном сеньоре я служил.

Mia madre a servo d’un segnor mi puose,
che m’avea generato d’un ribaldo,
distruggitor di sé e di sue cose.

Отец же мой сгубил себя в пожар
Слепых страстей и разорил весь дом –
Известный мот! Потом при государе

Poi fui famiglia del buon re Tebaldo;
quivi mi misi a far baratteria,
di ch’io rendo ragione in questo caldo».

Тебальде Добром я служил рабом.
Тогда-то я предался гнусной страсти,
В чем мы отчет под варом отдаем.

E Cirïatto, a cui di bocca uscia
d’ogne parte una sanna come a porco,
li fé sentir come l’una sdruscia.

Тут Вепрь-Клыкан – а у него из пасти,
Как у свиньи, торчали по бокам
Клыки – одним стад рвать его на части.

Tra male gatte era venuto ’l sorco;
ma Barbariccia il chiuse con le braccia
e disse: «State in là, mentr’ io lo ’nforco».

Попал мышенок в лапы злым котам!
Но их капрал, обняв его руками,
Им крикнул: “Прочь, пока натешусь им!”

E al maestro mio volse la faccia;
«Domanda», disse, «ancor, se più disii
saper da lui, prima ch’altri ’l disfaccia».

И, устремясь к учителю глазами:
“Спроси еще” сказал; “но поспеши:
Не то его мы разорвем баграми.”

Lo duca dunque: «Or dì: de li altri rii
conosci tu alcun che sia latino
sotto la pece?». E quelli: «I’ mi partii,

Тогда мой вождь: “И так нам опиши,
Кто из Латинов здесь покрыт смолою?”
А он: “Сейчас ушел я от души

poco è, da un che fu di là vicino.
Così foss’ io ancor con lui coperto,
ch’i’ non temerei unghia né uncino!».

Того, кто жил в соседстве с их страною.
О, если б с ним я скрылся в кипяток,
Не слышал бы когтей их за спиною!”

E Libicocco «Troppo avem sofferto»,
disse; e preseli ’l braccio col runciglio,
sì che, stracciando, ne portò un lacerto.

Тут Вихрь-Свирепый крикнул: “Кончен срок!”
И, крюк ему всадив в плечо, помчался,
Рванул и вырвал из него кусок.

Draghignazzo anco i volle dar di piglio
giuso a le gambe; onde ’l decurio loro
si volse intorno intorno con mal piglio.

Драконье-Жало тоже ужь подкрался
Ужалить ногу; но десятник их
Кругом, кругом злым оком озирался.

Quand’ elli un poco rappaciati fuoro,
a lui, ch’ancor mirava sua ferita,
domandò ’l duca mio sanza dimoro:

Тогда мой вождь – едва их гнев притих –
Спросил того, что с ужасом во взоре
Еще смотрел на кровь из ран своих:

«Chi fu colui da cui mala partita
di’ che facesti per venire a proda?».
Ed ei rispuose: «Fu frate Gomita,

“Кто жь этот дух, с кем ты разстался вскоре…
Не в добрый час покинул страшный пруд?”
–“То был Гомита,” отвечал он в горе,

quel di Gallura, vasel d’ogne froda,
ch’ebbe i nemici di suo donno in mano,
e fé sì lor, che ciascun se ne loda.

“Монах галлурский, всякой лжи сосуд:
Над пленными быв стражем у владыки,
Он честь себе снискал от них за труд.

Danar si tolse e lasciolli di piano,
sì com’ e’ dice; e ne li altri offici anche
barattier fu non picciol, ma sovrano.

85” Он их пускал за деньги без улики,
Как говорит, и в каждом ремесле
Был взяточник не малый, а великий.

Usa con esso donno Michel Zanche
di Logodoro; e a dir di Sardigna
le lingue lor non si sentono stanche.

Дон логодорский, Цанке, с ним в смоле;
Их языки усталости не знают
И все толкуют о родной земли.

Omè, vedete l’altro che digrigna;
i’ direi anche, ma i’ temo ch’ello
non s’apparecchi a grattarmi la tigna».

Но посмотри, как там глаза сверкают!
Мешаются от ужаса слова….
Того и жду, что спину поласкают!”

E ’l gran proposto, vòlto a Farfarello
che stralunava li occhi per fedire,
disse: «Fatti ’n costà, malvagio uccello!».

Тогда взглянул бесовский голова
Туда, где Сыч таращил очи злобно,
И крикнул: “Прочь, зловещая сова!”

«Se voi volete vedere o udire»,
ricominciò lo spaürato appresso,
«Toschi o Lombardi, io ne farò venire;

97.– “Хотите ль видеть, иль узнать подробно
Тосканцев, иль Ломбардцев,” молвил нам
Испуганный: “здесь их созвать удобно.

ma stieno i Malebranche un poco in cesso,
sì ch’ei non teman de le lor vendette;
e io, seggendo in questo loco stesso,

Пусть Злые-Лапы отойдут к скалам,
Чтоб грешники от них не ждали мести;
А я, на этом сидя месте, к вам

per un ch’io son, ne farò venir sette
quand’ io suffolerò, com’ è nostro uso
di fare allor che fori alcun si mette».

Один как есть вмиг призову их двести,
Лишь свисну им: есть уговор у нас
Пред выходом давать друг другу вести.”

Cagnazzo a cotal motto levò ’l muso,
crollando ’l capo, e disse: «Odi malizia
ch’elli ha pensata per gittarsi giuso!».

Борзой тут рыло поднял вверх, потряс
Башкой и молвил: “Он хитер! от муки
Задумал он в смоле исчезнуть с глаз.”

Ond’ ei, ch’avea lacciuoli a gran divizia,
rispuose: «Malizioso son io troppo,
quand’ io procuro a’ mia maggior trestizia».

Но тот, который был богат на штуки:
“Хитер?!… О, слишком буду я хитер,
Когда предам товарищей вам в руки!”

Alichin non si tenne e, di rintoppo
a li altri, disse a lui: «Se tu ti cali,
io non ti verrò dietro di gualoppo,

Тут Криволет другим на перекор
Сказал: “Попробуй прыгнуть: за тобою
Не побегу в погон во весь опор;

ma batterò sovra la pece l’ali.
Lascisi ’l collo, e sia la ripa scudo,
a veder se tu sol più di noi vali».

Но крыльями взмахну я над смолою.
Каков-то будет у тебя успех,
Увидим мы, укрывшись за скалою.” –

O tu che leggi, udirai nuovo ludo:
ciascun da l’altra costa li occhi volse,
quel prima, ch’a ciò fare era più crudo.

Послушайте, какой тут вышел смех!–
Все в сторону оборотили взоры
И тот всех прежде, кто был против всех

Lo Navarrese ben suo tempo colse;
fermò le piante a terra, e in un punto
saltò e dal proposto lor si sciolse.

Миг улучил тогда Наваррец скорый:
Встал на ноги и в смолу в тот же миг
Прыгнул, вести им предоставив ссоры.

Di che ciascun di colpa fu compunto,
ma quei più che cagion fu del difetto;
però si mosse e gridò: «Tu se’ giunto!».

Такой удар всех озадачил их;
Но бес, виновник шутки неприятной,
Помчался с криком: “Я тебя настиг!”

Ma poco i valse: ché l’ali al sospetto
non potero avanzar; quelli andò sotto,
e quei drizzò volando suso il petto:

Напрасный труд! быстрее был стократно
Испуг, чем крылья: дух пошел ко дну,
А бес вернулся на лету обратно.

non altrimenti l’anitra di botto,
quando ’l falcon s’appressa, giù s’attuffa,
ed ei ritorna sù crucciato e rotto.

Так утка вмиг ныряет в глубину
От сокола; а он, обманут уткой,
Разсерженный несется в вышину.

Irato Calcabrina de la buffa,
volando dietro li tenne, invaghito
che quei campasse per aver la zuffa;

Тогда Давило, разбешенный шуткой,
Помчался вихрем, рад, что есть предлог
Подраться с тем, пред кем обманщик чуткий

e come ’l barattier fu disparito,
così volse li artigli al suo compagno,
e fu con lui sopra ’l fosso ghermito.

Исчез в смоле, и когти рук и ног
В товарища впустил, и так над ямой
Сцепился с ним. Но тот и сам не плох!

Ma l’altro fu bene sparvier grifagno
ad artigliar ben lui, e amendue
cadder nel mezzo del bogliente stagno.

Как ястреб сам сцепился с ним упрямо
Когтьми и драка страшная была,
Пока не пали в пруд кипящий прямо.

Lo caldo sghermitor sùbito fue;
ma però di levarsi era neente,
sì avieno inviscate l’ali sue.

Смола обоих тотчас разняла;
Но не было в них сил взлететь над лавой:
Так облепила крылья им смола!

Barbariccia, con li altri suoi dolente,
quattro ne fé volar da l’altra costa
con tutt’ i raffi, e assai prestamente

Тут сжалился над ними Черт-Курчавый:
На помощь им велит тащить багры,
И четверо, на лево и на право,

di qua, di là discesero a la posta;
porser li uncini verso li ’mpaniati,
ch’eran già cotti dentro da la crosta.

Спустились в ров с обрывистой горы
И, крючьями их зацепив во мраке,
Вмиг извлекли из смоляной коры.

E noi lasciammo lor così ’mpacciati.

И мы пошли, чертей оставив в драке.

23 Inferno · Canto XXIII

Taciti, soli, sanza compagnia
n’andavam l’un dinanzi e l’altro dopo,
come frati minor vanno per via.

Мы молча шли, одни, без адской свиты,–
Вождь впереди с угрюмостью чела,
А я во след, как ходят минориты.

Vòlt’ era in su la favola d’Isopo
lo mio pensier per la presente rissa,
dov’ el parlò de la rana e del topo;

Брань демонов на память привела
Мне баснь Езопову с нравоученьем
О том, как мышь с лягушкою плыла.

ché più non si pareggia ‘mo’ e ‘issa’
che l’un con l’altro fa, se ben s’accoppia
principio e fine con la mente fissa.

Теперь и днесь не так сходны значеньем,
Как баснь с той дракой, если в них сравнить
Внимательней начало с заключеньем.

E come l’un pensier de l’altro scoppia,
così nacque di quello un altro poi,
che la prima paura mi fé doppia.

И как от дум исходит мыслей нить,
Так эта мысль иную городила,
Чтоб больший страх мне в сердце поселить.

Io pensava così: ‘Questi per noi
sono scherniti con danno e con beffa
sì fatta, ch’assai credo che lor nòi.

Я думал так: за нас происходила
У них борьба на хлябях смоляных
И им она конечно досадила

Se l’ira sovra ’l mal voler s’aggueffa,
ei ne verranno dietro più crudeli
che ’l cane a quella lievre ch’elli acceffa’.

И если гнев сольется с злостью их,
За нами сволочь яростней помчится,
Чем гонит зайца стая псов борзых

Già mi sentia tutti arricciar li peli
de la paura e stava in dietro intento,
quand’ io dissi: «Maestro, se non celi

Я чувствовал, что уж по мне струится
Холодный пот, и, озираясь вспять,
Сказал: “Учитель, если мы укрыться

te e me tostamente, i’ ho pavento
d’i Malebranche. Noi li avem già dietro;
io li ’magino sì, che già li sento».

Не поспешим, Злых-Лап не миновать!
Уже за нами рой их устремился;
Мне чудится, я слышу их опять,“–

E quei: «S’i’ fossi di piombato vetro,
l’imagine di fuor tua non trarrei
più tosto a me, che quella dentro ’mpetro.

25.– “Будь я стеклом, не так бы отразился,”
Он отвечал: “наружный образ твой
Как внутренний во мне изобразился

Pur mo venieno i tuo’ pensier tra ’ miei,
con simile atto e con simile faccia,
sì che d’intrambi un sol consiglio fei.

Так мыслями я сходствую с тобой,
Что оба мы теперь одно и тоже
Задумали в опасности такой.

S’elli è che sì la destra costa giaccia,
che noi possiam ne l’altra bolgia scendere,
noi fuggirem l’imaginata caccia».

Но если здесь направо склон отложе,
Мы убежим от мстительных врагов,
Лишь бы успеть сойдти в другое ложе.”

Già non compié di tal consiglio rendere,
ch’io li vidi venir con l’ali tese
non molto lungi, per volerne prendere.

Не досказал еще учитель слов,
Как я увидел их отряд крылатый
Так близко к нам, что нас схватить готов,

Lo duca mio di sùbito mi prese,
come la madre ch’al romore è desta
e vede presso a sé le fiamme accese,

Тогда прижал меня к груди вожатый,
Как мать, когда, услышав крик: горим!
И видя дом весь пламенем объятый,

che prende il figlio e fugge e non s’arresta,
avendo più di lui che di sé cura,
tanto che solo una camiscia vesta;

Хватает сына и в просоньи с них,
В одной сорочке (помня лишь о сыне,
Не о себе), бежит в огонь и дым.

e giù dal collo de la ripa dura
supin si diede a la pendente roccia,
che l’un de’ lati a l’altra bolgia tura.

Он вниз скользил по каменной стремнине,
Повергшись навзничь на крутой гранить,
Которым заперт вход к другой долине.

Non corse mai sì tosto acqua per doccia
a volger ruota di molin terragno,
quand’ ella più verso le pale approccia,

По желобу так быстро не бежит
Ручей в колеса мельницы селенья,
Когда вблизи лопаток ужь гремит,–

come ’l maestro mio per quel vivagno,
portandosene me sovra ’l suo petto,
come suo figlio, non come compagno.

Как вождь скользил по склону чрез каменья,
Держа меня в объятьях как отец,
Не как вожатый, полный треволненья.

A pena fuoro i piè suoi giunti al letto
del fondo giù, ch’e’ furon in sul colle
sovresso noi; ma non lì era sospetto:

Едва стопой коснулся дна певец,
Как из-за скал мелькнули их станицы
Над нами; но тут страху был конец:

ché l’alta provedenza che lor volle
porre ministri de la fossa quinta,
poder di partirs’ indi a tutti tolle.

Поставив их на страже той темницы,
Святый закон лишил их власти всей
Переступать через свои границы.

Là giù trovammo una gente dipinta
che giva intorno assai con lenti passi,
piangendo e nel sembiante stanca e vinta.

Тут зрел я сонм повапленных теней,
Ходивших вкруг тяжелыми шагами
И плакавших в истоме от скорбей.

Elli avean cappe con cappucci bassi
dinanzi a li occhi, fatte de la taglia
che in Clugnì per li monaci fassi.

Все в капишонах, свисших над глазами,
И в мантиях, какия до сих пор
Еще кроятся кёльнскими отцами.

Di fuor dorate son, sì ch’elli abbaglia;
ma dentro tutte piombo, e gravi tanto,
che Federigo le mettea di paglia.

Снаружи златом ослепляли взор;
Внутри жь – свинец, столь грузный, что солома
В сравненьи с ним был, Фридрих, твой убор.

Oh in etterno faticoso manto!
Noi ci volgemmo ancor pur a man manca
con loro insieme, intenti al tristo pianto;

О тяжкий плащ! о вечная истома!–
Мы шли с толпой, на лево обратясь
И внемля плачу грешного содома.

ma per lo peso quella gente stanca
venìa sì pian, che noi eravam nuovi
di compagnia ad ogne mover d’anca.

Но жалкий сонм под тяжестию ряс
Там тихо брел, что с новым все народом
Наш каждый шаг в пути знакомил нас.

Per ch’io al duca mio: «Fa che tu trovi
alcun ch’al fatto o al nome si conosca,
e li occhi, sì andando, intorno movi».

И я: “О вождь! не замедляя ходом,
Окинь очами эту область мук:
Кто славен здесь иль подвигом, или родом?”

E un che ’ntese la parola tosca,
di retro a noi gridò: «Tenete i piedi,
voi che correte sì per l’aura fosca!

И кто-то, слов тосканских слыша звук,
Кричал нам вслед: “Сдержите нот стремленье!
Куда вы мчитесь через мрачный круг?

Forse ch’avrai da me quel che tu chiedi».
Onde ’l duca si volse e disse: «Aspetta,
e poi secondo il suo passo procedi».

Быть может, а решу твое сомненье.” –
–“Так подожди!” сказал учитель мне:
“И с шагом их соразмеряй движенье.” –

Ristetti, e vidi due mostrar gran fretta
de l’animo, col viso, d’esser meco;
ma tardavali ’l carco e la via stretta.

И я двоих увидел в стороне:
Они душой, казалось, к нам парили;
Но замедлял их груз на тесном дни.

Quando fuor giunti, assai con l’occhio bieco
mi rimiraron sanza far parola;
poi si volsero in sé, e dicean seco:

Догнав меня, они, косясь, впереди
Безмолвный взор в мое лице; потом,
Оборотясь друг к другу, говорили:

«Costui par vivo a l’atto de la gola;
e s’e’ son morti, per qual privilegio
vanno scoperti de la grave stola?».

“Ведь он живой! смотри, как дышет ртом!
А если мертвы, то, скажи, где столы
Тяжелые на этом и на том?”

Poi disser me: «O Tosco, ch’al collegio
de l’ipocriti tristi se’ venuto,
dir chi tu se’ non avere in dispregio».

И мне: “Тосканец, ты, пришедший в школы,
Где лицемеры, льют потоки слез,
Сказать: кто ты, в труд не вмени тяжелый.”

E io a loro: «I’ fui nato e cresciuto
sovra ’l bel fiume d’Arno a la gran villa,
e son col corpo ch’i’ ho sempre avuto.

А я в ответь: “Родился я и взрос
На славном Арно в городе великом;
В сей мир с собою тело я принес.

Ma voi chi siete, a cui tanto distilla
quant’ i’ veggio dolor giù per le guance?
e che pena è in voi che sì sfavilla?».

Но кто же вы, по чьим печальным ликам
Струится дождь столь горестной росы?
К чему сей блеск при вашем горе диком?”

E l’un rispuose a me: «Le cappe rance
son di piombo sì grosse, che li pesi
fan così cigolar le lor bilance.

И мне, один: “Наш блеск не для красы!
Под ним свинец, столь тягостный, что кости
У нас трещат, как грузные весы.

Frati godenti fummo, e bolognesi;
io Catalano e questi Loderingo
nomati, e da tua terra insieme presi

Веселые болонские мы гости:
Я Катален; Лодринго – мой сосед.
Нас, как людей без зависти и злости,

come suole esser tolto un uom solingo,
per conservar sua pace; e fummo tali,
ch’ancor si pare intorno dal Gardingo».

Твой город призвал в нем блюсти совет;
Но что мы были с нашим богомольем,
Пускай Гардинго даст тебе ответ!”

Io cominciai: «O frati, i vostri mali . . . »;
ma più non dissi, ch’a l’occhio mi corse
un, crucifisso in terra con tre pali.

Я начал: “Братья, вашим своевольем….”
И вдруг замолк! глазам моим предстал
Во прахе грешник, к трем прибитый кольям.

Quando mi vide, tutto si distorse,
soffiando ne la barba con sospiri;
e ’l frate Catalan, ch’a ciò s’accorse,

Узрев меня, он весь затрепетал,
Браду, как ветром, вздохами развеяв:
А Каталан, заметив то, сказал:

mi disse: «Quel confitto che tu miri,
consigliò i Farisei che convenia
porre un uom per lo popolo a’ martìri.

“Преступник сей в собраньи Фарисеев
Советовал на муку принести
Единого за весь народ Евреев.

Attraversato è, nudo, ne la via,
come tu vedi, ed è mestier ch’el senta
qualunque passa, come pesa, pria.

За то, ты видишь, поперег пути
Лежит нагой, да сам он взвесит бремя
Всех проходивших на своей груди.

E a tal modo il socero si stenta
in questa fossa, e li altri dal concilio
che fu per li Giudei mala sementa».

И тесть его низринут в тоже время
На туже казнь и весь синедрион,
Что был Евреям всех их бедствий семя.”

Allor vid’ io maravigliar Virgilio
sovra colui ch’era disteso in croce
tanto vilmente ne l’etterno essilio.

Тут видел я, как был ты изумлен,
Виргилий, тем, который так позорно
В изгнанье вечном к плахе пригвожден.

Poscia drizzò al frate cotal voce:
«Non vi dispiaccia, se vi lece, dirci
s’a la man destra giace alcuna foce

Потом спросил учитель благотворный:
“Скажите мне, коль то известно вам,
На право нет ли здесь дороги торной,

onde noi amendue possiamo uscirci,
sanza costrigner de li angeli neri
che vegnan d’esto fondo a dipartirci».

Которой бы отсюда выйдти нам
И не просить у дьявольской дружины
Проводника по горным сим местам?”

Rispuose adunque: «Più che tu non speri
s’appressa un sasso che da la gran cerchia
si move e varca tutt’ i vallon feri,

И брат в ответь: “Вблизи от ceй пучины,
От главных стен Злых-Рвов отделена,
Идет скала чрез лютые долины.

salvo che ’n questo è rotto e nol coperchia;
montar potrete su per la ruina,
che giace in costa e nel fondo soperchia».

Лишь здесь была разрушена она:
Там вверх взойдти вам по обломкам можно,
Которыми завален скат до дна.”

Lo duca stette un poco a testa china;
poi disse: «Mal contava la bisogna
colui che i peccator di qua uncina».

Мой вождь на миг потупил взор тревожно
И рек: “И так солгал лукавый лжец,
Который там цепляет род безбожный.”

E ’l frate: «Io udi’ già dire a Bologna
del diavol vizi assai, tra ’ quali udi’
ch’elli è bugiardo, e padre di menzogna».

– “В Болонье я слыхалъ” сказал чернец:
“Грехов бесовских много; между ними
Слыхал и то, что дьявол – лжи отец.”

Appresso il duca a gran passi sen gì,
turbato un poco d’ira nel sembiante;
ond’ io da li ’ncarcati mi parti’

Тогда пошел шагами вождь большими,
Разгневанный, с смущением лица;
А я, разставшись с грешниками злыми,

dietro a le poste de le care piante.

Шел по стопам безценного певца.

24 Inferno · Canto XXIV

In quella parte del giovanetto anno
che ’l sole i crin sotto l’Aquario tempra
e già le notti al mezzo dì sen vanno,

В том месяце, как солнце в Водолее
Златит власы на пламенном челе
И снова день становится длиннее;

quando la brina in su la terra assempra
l’imagine di sua sorella bianca,
ma poco dura a la sua penna tempra,

Когда, как снег, белея на земле,
Подобится седому брату иней,
Хоть краток срок пера в его крыле:

lo villanello a cui la roba manca,
si leva, e guarda, e vede la campagna
biancheggiar tutta; ond’ ei si batte l’anca,

Пастух, свой корм потративший в пустыне,
Встает, глядит и, видя по полям
Сребристый снег, по бедрам бьет в кручине;

ritorna in casa, e qua e là si lagna,
come ’l tapin che non sa che si faccia;
poi riede, e la speranza ringavagna,

Идет домой, тоскует здесь и там
И, как несчастный, что начать, не знает;
Потом опять выходит и очам

veggendo ’l mondo aver cangiata faccia
in poco d’ora, e prende suo vincastro
e fuor le pecorelle a pascer caccia.

Не верит, видя, как лице меняет
Весь Божий мир, и на зеленый луг,
Взяв посох свой, овечек выгоняет.

Così mi fece sbigottir lo mastro
quand’ io li vidi sì turbar la fronte,
e così tosto al mal giunse lo ’mpiastro;

Так мой поэт, в лице встревожен вдруг,
Смутил меня; но с той же быстротою .
Уврачевал бальзамом мой недуг:

ché, come noi venimmo al guasto ponte,
lo duca a me si volse con quel piglio
dolce ch’io vidi prima a piè del monte.

Пришед к мосту с обрушенной скалою,
Ко мне склонил он тот приветный взор,
С каким предстал впервые под горою.

Le braccia aperse, dopo alcun consiglio
eletto seco riguardando prima
ben la ruina, e diedemi di piglio.

Потом, подумав, руки распростер,
И, обозрев обвал и торопливо
Схватив меня, пошел на темя гор,

E come quei ch’adopera ed estima,
che sempre par che ’nnanzi si proveggia,
così, levando me sù ver’ la cima

И как мудрец, который терпеливо
Обдумывать умеет подвиг свой,–
Мой вождь, подняв меня на верх обрыва,

d’un ronchione, avvisava un’altra scheggia
dicendo: «Sovra quella poi t’aggrappa;
ma tenta pria s’è tal ch’ella ti reggia».

Мне указал над ним утес другой,
Сказав: “Взберись на этот камень голый;
Но испытай, чтоб он не пал с тобой.”

Non era via da vestito di cappa,
ché noi a pena, ei lieve e io sospinto,
potavam sù montar di chiappa in chiappa.

Нет, то был путь не для одетых в столы!
За тем что мы – он тень, я им подъят –
Едва тут шли по камням в путь тяжелый.

E se non fosse che da quel precinto
più che da l’altro era la costa corta,
non so di lui, ma io sarei ben vinto.

И если б здесь высок был так же скат,
Как с той страны: не знаю, до вершины
Достиг ли б вождь; но я б низвергся в ад.

Ma perché Malebolge inver’ la porta
del bassissimo pozzo tutta pende,
lo sito di ciascuna valle porta

Но как к вратам колодезя в пучины
Идет сей круг наклоном: то одно
Окружие у каждой в нем долины

che l’una costa surge e l’altra scende;
noi pur venimmo al fine in su la punta
onde l’ultima pietra si scoscende.

Возвышено, другое ж склонено. –
Мы наконец взошли на верх обвала,
Отколь последний камень пал на дно.

La lena m’era del polmon sì munta
quand’ io fui sù, ch’i’ non potea più oltre,
anzi m’assisi ne la prima giunta.

Но грудь моя так тяжело дышала,
Что я не мог ужь далее всходить
И тут же сел у первого привала.

«Omai convien che tu così ti spoltre»,
disse ’l maestro; «ché, seggendo in piuma,
in fama non si vien, né sotto coltre;

А вождь: “Теперь лень должно победить!
Кто на пуху в житейском дремлет пире,
Не может тот путь к славе проложить.

sanza la qual chi sua vita consuma,
cotal vestigio in terra di sé lascia,
qual fummo in aere e in acqua la schiuma.

А без нея кто губит жизнь, тот в мире
Слабей оставит за собой следы,
Чем пена на волнах, чем дым в эфире.

E però leva sù; vinci l’ambascia
con l’animo che vince ogne battaglia,
se col suo grave corpo non s’accascia.

И так, возстав, преодолей труды:
В ком бодрствует над слабостью отвага,
Тот победите все скорби и беды.

Più lunga scala convien che si saglia;
non basta da costoro esser partito.
Se tu mi ’ntendi, or fa sì che ti vaglia».

Не кончен путь, хоть выйдем из оврага:
Еще длиннейший нам сужден в удел;
Коль понял ты, последуй мне во блого.”

Leva’mi allor, mostrandomi fornito
meglio di lena ch’i’ non mi sentia,
e dissi: «Va, ch’i’ son forte e ardito».

Тогда я встал и боле, чем имел,
Явил в себе и твердости и воли
И говорил: “Идем, я бодр и смел!”

Su per lo scoglio prendemmo la via,
ch’era ronchioso, stretto e malagevole,
ed erto più assai che quel di pria.

И мы пошли; но тут гораздо боле
Был крут, утесист, тесен и тяжел
Наш горный путь, чем был он нам дотоле:

Parlando andava per non parer fievole;
onde una voce uscì de l’altro fosso,
a parole formar disconvenevole.

Чтоб скрыть усталость, я беседу вел,
Ползя по камням; вдруг из ближней ямы
Исторгся крик – безсмысленный глагол.

Non so che disse, ancor che sovra ’l dosso
fossi de l’arco già che varca quivi;
ma chi parlava ad ire parea mosso.

Не понял я, что значит он, хотя мы
Шли по мосту уже над рвом седьмым;
Но, мнилось, был то гнева крике упрямый.

Io era vòlto in giù, ma li occhi vivi
non poteano ire al fondo per lo scuro;
per ch’io: «Maestro, fa che tu arrivi

Я наклонился; но очам живым
Непроницаем был туман над бездной.”
И я сказал: “Учитель, поспешим

da l’altro cinghio e dismontiam lo muro;
ché, com’ i’ odo quinci e non intendo,
così giù veggio e neente affiguro».

$3. На том краю сойдти с стены железной:
Как, слушая, не в силах я понять;
Так, в ров глядя; не вижу в мгле беззвездной.”

«Altra risposta», disse, «non ti rendo
se non lo far; ché la dimanda onesta
si de’ seguir con l’opera tacendo».

– “Не иначе могу я отвечать,
Как делом: должно” возразил учитель:
“Прошенья мудрых молча исполнять.”

Noi discendemmo il ponte da la testa
dove s’aggiugne con l’ottava ripa,
e poi mi fu la bolgia manifesta:

Тогда со мной низшел путеводитель
С скалы, где мост примкнут к осьмой стене:
Тут мне открылась лютая обитель.

e vidivi entro terribile stipa
di serpenti, e di sì diversa mena
che la memoria il sangue ancor mi scipa.

Я в ней узрел все виды змей на дне,
Крутившихся столь страшными клубами,
Что мысль о них кровь леденит во мне.

Più non si vanti Libia con sua rena;
ché se chelidri, iaculi e faree
produce, e cencri con anfisibena,

Да не гордится Ливия песками!
Пусть в ней кишат хелидры, кенкры, тмы
И амфисбен и якулей с ужами;

né tante pestilenzie né sì ree
mostrò già mai con tutta l’Etïopia
né con ciò che di sopra al Mar Rosso èe.

Но змей таких, столь гибельной чумы
Мы в ней, мы там, в отчизн Эфиопов,
При Чермном мори, не узрели б мы.

Tra questa cruda e tristissima copia
corrëan genti nude e spaventate,
sanza sperar pertugio o elitropia:

В средине рва, между свирепых скопов,
В испуге рыскал рой теней нагих,
Ища норы, ища гелиотропов.

con serpi le man dietro avean legate;
quelle ficcavan per le ren la coda
e ’l capo, ed eran dinanzi aggroppate.

Опутаны змеями руки их;
Впиваясь в тыл и пастью пламенея,
Клубятся гады на груди у них.

Ed ecco a un ch’era da nostra proda,
s’avventò un serpente che ’l trafisse
là dove ’l collo a le spalle s’annoda.

И вот, пред нами, в одного злодея
Метнулся змей и уязвил его
В том месте, где с плечем слилася шея.

Né O sì tosto mai né I si scrisse,
com’ el s’accese e arse, e cener tutto
convenne che cascando divenisse;

Не пишется так скоро I иль О,
Как вспыхнул он я так горел жестоко,
Что пеплом весь разсыпался на дно.

e poi che fu a terra sì distrutto,
la polver si raccolse per sé stessa
e ’n quel medesmo ritornò di butto.

И, по земле развеянный далеко,
Собрался пепел сам собой и вновь
Свой прежний вид приял в мгновенье ока.

Così per li gran savi si confessa
che la fenice more e poi rinasce,
quando al cinquecentesimo anno appressa;

Так, по словам великих мудрецов,
Кончается я вновь из пепелища
Родится Феникс, живший пять веков.

erba né biado in sua vita non pasce,
ma sol d’incenso lagrime e d’amomo,
e nardo e mirra son l’ultime fasce.

Не злак полей, ему цвет нарда пища;
А слезы мирры и аммом ему
Дают костер последнего жилища.

E qual è quel che cade, e non sa como,
per forza di demon ch’a terra il tira,
o d’altra oppilazion che lega l’omo,

И как больной, Бог знает, почему,
Вдруг падает, иль бесом сокрушенный,
Иль омраком, в очах разлившим тьму;

quando si leva, che ’ntorno si mira
tutto smarrito de la grande angoscia
ch’elli ha sofferta, e guardando sospira:

Потом встает, бросает взор, смущенный
Злой немощью, от коей так страдал,
И переводит вздох в груди стесненной:

tal era ’l peccator levato poscia.
Oh potenza di Dio, quant’ è severa,
che cotai colpi per vendetta croscia!

Так грешник сей в смятений возстал. –
О Господи! как строго Твой правдивый,
Предвечный суд злодея покарал!

Lo duca il domandò poi chi ello era;
per ch’ei rispuose: «Io piovvi di Toscana,
poco tempo è, in questa gola fiera.

Мой вождь спросил: кто был он нечестивые?
И дух: “Недавно, волею судеб,
В сей лютый зев я пал с тосканской нивы.

Vita bestial mi piacque e non umana,
sì come a mul ch’i’ fui; son Vanni Fucci
bestia, e Pistoia mi fu degna tana».

Как зверь я был между людьми свиреп;
А Ванни Фуччи, мул и скот! Пистойя
Была меж вас достойный мой вертеп.

E ïo al duca: «Dilli che non mucci,
e domanda che colpa qua giù ’l pinse;
ch’io ’l vidi uomo di sangue e di crucci».

И я: “О вождь! пусть он, пред нами стоя,
Поведаеть, за что он пал сюда,
Жив на земли средь крови и разбоя?”

E ’l peccator, che ’ntese, non s’infinse,
ma drizzò verso me l’animo e ’l volto,
e di trista vergogna si dipinse;

Услышав то, не скрылся он тогда;
Но взор пытливый на меня уставил
И покраснел от горького стыда.

poi disse: «Più mi duol che tu m’hai colto
ne la miseria dove tu mi vedi,
che quando fui de l’altra vita tolto.

“О том грущу,” он речь ко мне направил:
“Что в этом срам ты меня узрел;
А не о том, что я твой мир оставил.

Io non posso negar quel che tu chiedi;
in giù son messo tanto perch’ io fui
ladro a la sagrestia d’i belli arredi,

Так ведай же, о чем ты знать хотел;
Я здесь за то, что с алтаря святого
Прекрасную похитить утварь смел

e falsamente già fu apposto altrui.
Ma perché di tal vista tu non godi,
se mai sarai di fuor da’ luoghi bui,

И обвинил коварно в том другого.
А чтоб не в радость был тебе мой стыд,
Когда придешь из мрачных стран ты снова,

apri li orecchi al mio annunzio, e odi.
Pistoia in pria d’i Neri si dimagra;
poi Fiorenza rinova gente e modi.

То эта весть пусть слух твой изумит:
Сперва Пистойя Черных всех разгонит,
Потом граждан твой город обновит.

Tragge Marte vapor di Val di Magra
ch’è di torbidi nuvoli involuto;
e con tempesta impetüosa e agra

Из Вальдимагры, что в туманах тонет,
Поднимет Марс грозы кровавый пар
И на поле Пичено вновь застонет

sovra Campo Picen fia combattuto;
ond’ ei repente spezzerà la nebbia,
sì ch’ogne Bianco ne sarà feruto.

Бурь яростных неистовый разгар
И весь туман с полей разсеет вскоре
И Белым страшный нанесет удар.

E detto l’ho perché doler ti debbia!».

Так говорю, чтоб ты изведал горе!” –

25 Inferno · Canto XXV

Al fine de le sue parole il ladro
le mani alzò con amendue le fiche,
gridando: «Togli, Dio, ch’a te le squadro!».

При сих словах, поднявши обе руки,
Шиши просунул меж перстов злодей
И проклинал весь ад и адски муки.

Da indi in qua mi fuor le serpi amiche,
perch’ una li s’avvolse allora al collo,
come dicesse ‘Non vo’ che più diche’;

Но тут змея – с тех пор люблю я змей!–
Ему стянула будто петлей шею,
Как бы сказавши: продолжать не смей!

e un’altra a le braccia, e rilegollo,
ribadendo sé stessa sì dinanzi,
che non potea con esse dare un crollo.

Другая, кинувшись на грудь злодею,
Так сжала руки, так впилась в него,
Что двинуть он не мог рукой своею.

Ahi Pistoia, Pistoia, ché non stanzi
d’incenerarti sì che più non duri,
poi che ’n mal fare il seme tuo avanzi?

Пистойя! о Пистойя! для чего
Не обратишься в пепел, коль пороком
Ты превзошла и предка своего?

Per tutt’ i cerchi de lo ’nferno scuri
non vidi spirto in Dio tanto superbo,
non quel che cadde a Tebe giù da’ muri.

Я не встречал во всем аду глубоком
Нигде стол дерзких пред Творцом теней;
Не так был горд у Фив сраженный роком!

El si fuggì che non parlò più verbo;
e io vidi un centauro pien di rabbia
venir chiamando: «Ov’ è, ov’ è l’acerbo?».

Он в ужасе помчался без речей.
И видел я: Кентаврь разсвирепелый
Бежал, крича: “Где дерзкий? где злодей?”

Maremma non cred’ io che tante n’abbia,
quante bisce elli avea su per la groppa
infin ove comincia nostra labbia.

Не думаю, чтоб столько змеи шипело
В Маремме, сколько он в хребте носил
До плечь, где наше начиналось тело.

Sovra le spalle, dietro da la coppa,
con l’ali aperte li giacea un draco;
e quello affuoca qualunque s’intoppa.

На раменах его, вцепившись в тыл,
Лежал дракон с разверстыми крылами
И полымем встречавшихся палил.

Lo mio maestro disse: «Questi è Caco,
che, sotto ’l sasso di monte Aventino,
di sangue fece spesse volte laco.

И вождь сказал: “Вот Какус перед вами!
Под камнями у Авентинских гор
Как часто кровь он проливал реками!

Non va co’ suoi fratei per un cammino,
per lo furto che frodolente fece
del grande armento ch’elli ebbe a vicino;

К своим он братьям не причтен в собор,
За тем что там, в соседстве, свел из вида
Большое стадо как искусный вор.

onde cessar le sue opere biece
sotto la mazza d’Ercule, che forse
gliene diè cento, e non sentì le diece».

За то издох под булавой Алкида,
Который, верь мне, сто ударов дал,
Хоть десятью отмстилася обида.”

Mentre che sì parlava, ed el trascorse,
e tre spiriti venner sotto noi,
de’ quai né io né ’l duca mio s’accorse,

Он говорил; меж тем Кентавр бежал,
Тогда предстали нам три тени новы;
Но их ни я ни вождь не замечал,

se non quando gridar: «Chi siete voi?»;
per che nostra novella si ristette,
e intendemmo pur ad essi poi.

Пока они не закричали: “Кто вы?”
И потому, разсказ прервавши свои,
Внимать словам их были мы готовы.

Io non li conoscea; ma ei seguette,
come suol seguitar per alcun caso,
che l’un nomar un altro convenette,

Я их не знал; однакожь, как порой
случается, случилось в эту пору,
Что одного из них назвал другой,

dicendo: «Cianfa dove fia rimaso?»;
per ch’io, acciò che ’l duca stesse attento,
mi puosi ’l dito su dal mento al naso.

Сказав: “Чианфа, где ты скрылся в нору?”
А потому я перст прижал к губам,
Чтоб вождь прислушался к их разговору.

Se tu se’ or, lettore, a creder lento
ciò ch’io dirò, non sarà maraviglia,
ché io che ’l vidi, a pena il mi consento.

Читатель! если ты моим словам
Не вдруг поверишь, не дивлюсь: очами
Все видел я, но им не верю сам!

Com’ io tenea levate in lor le ciglia,
e un serpente con sei piè si lancia
dinanzi a l’uno, e tutto a lui s’appiglia.

Гляжу на них с поднятыми бровями:
Вдруг бросился на одного из трех,
И сросся с ним дракон с шестью ногами.

Co’ piè di mezzo li avvinse la pancia
e con li anterïor le braccia prese;
poi li addentò e l’una e l’altra guancia;

Живот облапив средней парой ног,
Передния он на руки накинул
И, в щеки впившись, на него падет;

li diretani a le cosce distese,
e miseli la coda tra ’mbedue
e dietro per le ren sù la ritese.

Потом по бедрам задния раздвинул
О, между ног огромный хвост продев,
По чреслам сзади вверх его закинул.

Ellera abbarbicata mai non fue
ad alber sì, come l’orribil fiera
per l’altrui membra avviticchiò le sue.

Так плотно плющ не вьется вкруг дерев,
Как вкруг души ужасный гад обвился
И наконец, вполне разсвирепев,

Poi s’appiccar, come di calda cera
fossero stati, e mischiar lor colore,
né l’un né l’altro già parea quel ch’era:

Как с воском воск, с ней членами слепился,
И их цвета в один смешались цвет;
Тогда их вид внезапно изменился.

come procede innanzi da l’ardore,
per lo papiro suso, un color bruno
che non è nero ancora e ’l bianco more.

Так пред огнем ложится темный след
В папирусе, где черного нет цвета,
Но между тем и белого ужь нет.

Li altri due ’l riguardavano, e ciascuno
gridava: «Omè, Agnel, come ti muti!
Vedi che già non se’ né due né uno».

На них глядят другие два клеврета,
Клича: “Аньель! как изменился ты!
Ты не один теперь, ни два предмета!”

Già eran li due capi un divenuti,
quando n’apparver due figure miste
in una faccia, ov’ eran due perduti.

Две головы уже в одну слиты;
Два призрака в один преобразились;
В одном лице исчезли двух черты.

Fersi le braccia due di quattro liste;
le cosce con le gambe e ’l ventre e ’l casso
divenner membra che non fuor mai viste.

Из четырех две лапы появились;
Живот и грудь и бедра и глава
В неслыханные члены превратились.

Ogne primaio aspetto ivi era casso:
due e nessun l’imagine perversa
parea; e tal sen gio con lento passo.

Ужь вид их был не тог, что был сперва:
И вот явился страшный образ взору,
И образ тот был ни один, ни два.–

Come ’l ramarro sotto la gran fersa
dei dì canicular, cangiando sepe,
folgore par se la via attraversa,

Как в знойный ден, в каникульную пору,
Нам прерывает ящерица путь,
Как молния с забора мчась к забору:

sì pareva, venendo verso l’epe
de li altri due, un serpentello acceso,
livido e nero come gran di pepe;

Так бросился к двум грешникам на грудь
Змей огненный, с хвостом чернее перца,
Столь яростный, что страшно и взглянуть.

e quella parte onde prima è preso
nostro alimento, a l’un di lor trafisse;
poi cadde giuso innanzi lui disteso.

И там, где мы кровь матернего сердца
Впервые пьем, пронзил он одного
И, протянувшись, пал к ногам лжеверца.

Lo trafitto ’l mirò, ma nulla disse;
anzi, co’ piè fermati, sbadigliava
pur come sonno o febbre l’assalisse.

Пронзенный зрит злодея своего
И, недвижим, безмолствуя, зевает,
Как если б зноб, иль сон томил его.

Elli ’l serpente e quei lui riguardava;
l’un per la piaga e l’altro per la bocca
fummavan forte, e ’l fummo si scontrava.

Он на змею, та на него взирает;
Он раною, она дымится ртом,
И черный дым, сшибаясь, их скрывает.

Taccia Lucano ormai là dov’ e’ tocca
del misero Sabello e di Nasidio,
e attenda a udir quel ch’or si scocca.

Молчи теперь и ты, Лукан, о том,
Как был сожжен Сабел змеей-медузой,
И выслушав, что видел я потом.

Taccia di Cadmo e d’Aretusa Ovidio,
ché se quello in serpente e quella in fonte
converte poetando, io non lo ’nvidio;

Молчи, Назон, о Кадме с Аретузой:
Пусть он в змею, она в живой поток
Превращены твоей волшебной музой;

ché due nature mai a fronte a fronte
non trasmutò sì ch’amendue le forme
a cambiar lor matera fosser pronte.

Но изменить ты никогда б не мог
Так двух существ, чтоб оба превратились
Одно в другое с головы до ног!–

Insieme si rispuosero a tai norme,
che ’l serpente la coda in forca fesse,
e ’l feruto ristrinse insieme l’orme.

Змея и дух так видом обменились,
Что хвост у ней разсекся, раздвоясь;
А у него стопы соединились.

Le gambe con le cosce seco stesse
s’appiccar sì, che ’n poco la giuntura
non facea segno alcun che si paresse.

И голени, между собой слиясь,
Срослися так, что вскоре не имела
Ужь и следов слиянных членов связь.

Togliea la coda fessa la figura
che si perdeva là, e la sua pelle
si facea molle, e quella di là dura.

Двурогий хвост стал тою частью тела,
Что скрылась там, и кожа у змеи
Смягчалася, а у него твердела.

Io vidi intrar le braccia per l’ascelle,
e i due piè de la fiera, ch’eran corti,
tanto allungar quanto accorciavan quelle.

Я зрел, как руки прятались в свои
Плеча, на сколько ж руки уменьшились,
На столько лапы у нея росли.

Poscia li piè di rietro, insieme attorti,
diventaron lo membro che l’uom cela,
e ’l misero del suo n’avea due porti.

…………………………………………………….
……………………………………………………………
……………………………………………………………

Mentre che ’l fummo l’uno e l’altro vela
di color novo, e genera ’l pel suso
per l’una parte e da l’altra il dipela,

Пока их дым в цвет новый облекал,
Пока дракон власами покрывался,
А раненый их с головы ронял,–

l’un si levò e l’altro cadde giuso,
non torcendo però le lucerne empie,
sotto le quai ciascun cambiava muso.

Один возстал, другой же пресмыкался,
Друг с друга страшных не сводя очей,
От коих в каждом образ изменился.

Quel ch’era dritto, il trasse ver’ le tempie,
e di troppa matera ch’in là venne
uscir li orecchi de le gote scempie;

К вискам надвинул лик возставший змей;
А из того, что здесь излишним стало,
Явились уши сзади челюстей;

ciò che non corse in dietro e si ritenne
di quel soverchio, fé naso a la faccia
e le labbra ingrossò quanto convenne.

И что назад с лица не убежало,
Слилося в нос и, ряд покрыв зубов,.
Раздулось в губы, сколько надлежало.

Quel che giacëa, il muso innanzi caccia,
e li orecchi ritira per la testa
come face le corna la lumaccia;

У падшого вытягивался клёв;
Ужь след ушей в его главе сокрылся,
Как прячутся рога у слизняков.

e la lingua, ch’avëa unita e presta
prima a parlar, si fende, e la forcuta
ne l’altro si richiude; e ’l fummo resta.

Язык, сперва столь дерзкий, раздвоился;
А у змеи двойное лезвее
Слилось в язык и – дым остановился.

L’anima ch’era fiera divenuta,
suffolando si fugge per la valle,
e l’altro dietro a lui parlando sputa.

Душа, прияв иное бытие,
Как гад шипящий, уползла в долину;
А тот с проклятьем плюнул на нее.

Poscia li volse le novelle spalle,
e disse a l’altro: «I’ vo’ che Buoso corra,
com’ ho fatt’ io, carpon per questo calle».

И, новую к ней обративши спину,
Сказал: “Пусть там, где ползал я сперва,
Ползет Буозо в адскую пучину.” –

Così vid’ io la settima zavorra
mutare e trasmutare; e qui mi scusi
la novità se fior la penna abborra.

Так превращался рой седьмого рва
Из вида в вид, и мне да извинится,
Что ясностью не блещут здесь слова.

E avvegna che li occhi miei confusi
fossero alquanto e l’animo smagato,
non poter quei fuggirsi tanto chiusi,

Хоть было тут чему очам дивиться,
Хотя мой ум от страха изнемог:
Все ж не могли три тени так укрыться,

ch’i’ non scorgessi ben Puccio Sciancato;
ed era quel che sol, di tre compagni
che venner prima, non era mutato;

Чтоб распознать я Пуччюио не мог:
Из трех теней, подвластных чудной силе,
Лишь он один свой образ уберег;

l’altr’ era quel che tu, Gaville, piagni.

Другой оплакан был тобой, Гавилле!

26 Inferno · Canto XXVI

Godi, Fiorenza, poi che se’ sì grande
che per mare e per terra batti l’ali,
e per lo ’nferno tuo nome si spande!

Гордись, Флоренция, своей державой!
Весь мир дрожит под сенью крыл твоих
И целый ад гремит твоею славой!

Tra li ladron trovai cinque cotali
tuoi cittadini onde mi ven vergogna,
e tu in grande orranza non ne sali.

В числе татей я встретил пять таких
Твоих граждан, что должен их стыдиться;
Честь и тебе не велика от них.

Ma se presso al mattin del ver si sogna,
tu sentirai, di qua da picciol tempo,
di quel che Prato, non ch’altri, t’agogna.

Но если нам пред утром правда снится,
Почувствуешь ты скоро то, чему
Не только мир, сам Прат возвеселится.

E se già fosse, non saria per tempo.
Così foss’ ei, da che pur esser dee!
ché più mi graverà, com’ più m’attempo.

Теперь настал приличный час тому:
Коль быт бедам, пускай приходять скоро!
Поздней, мне их не вынесть самому! –

Noi ci partimmo, e su per le scalee
che n’avea fatto iborni a scender pria,
rimontò ’l duca mio e trasse mee;

Тут мы пошли: по лестнице, с которой,
Как по зубцам, спускались мы сперва,
Взбирался вождь и мне служил опорой.

e proseguendo la solinga via,
tra le schegge e tra ’ rocchi de lo scoglio
lo piè sanza la man non si spedia.

И ноги наши, по обломкам рва
Путем пустынным восходя к вершине,
Без силы рук вверх двигались едва.

Allor mi dolsi, e ora mi ridoglio
quando drizzo la mente a ciò ch’io vidi,
e più lo ’ngegno affreno ch’i’ non soglio,

Смутился я, смущаюсь и доныне,
Лишь только вспомню, что я там узрел;
Но дух сильней смирил я в сей пустыне,

perché non corra che virtù nol guidi;
sì che, se stella bona o miglior cosa
m’ha dato ’l ben, ch’io stessi nol m’invidi.

Чтоб мудрости не выйдти за предел
И не утратить, что благой звездою,
Иль высшим благом мне дано в удел.

Quante ’l villan ch’al poggio si riposa,
nel tempo che colui che ’l mondo schiara
la faccia sua a noi tien meno ascosa,

Как селянин, покоясь под горою,–
В том месяце, в котором свет и жар
Светило дня льет дольше над землею,

come la mosca cede a la zanzara,
vede lucciole giù per la vallea,
forse colà dov’ e’ vendemmia e ara:

В тот час, когда сменяет мух комар,–
Зрит червячков светящих рой в долине,
Где сад его, иль нивы рыхлый пар:

di tante fiamme tutta risplendea
l’ottava bolgia, sì com’ io m’accorsi
tosto che fui là ’ve ’l fondo parea.

Столь много светов двигалось в пучине
Осьмого рва, как я увидел сам,
Когда стоял на каменной стремнине.

E qual colui che si vengiò con li orsi
vide ’l carro d’Elia al dipartire,
quando i cavalli al cielo erti levorsi,

…………………………………………………..
………………………………………………………..
………………………………………………………..

che nol potea sì con li occhi seguire,
ch’el vedesse altro che la fiamma sola,
sì come nuvoletta, in sù salire:

…………………………………………………..
………………………………………………………..
………………………………………………………..

tal si move ciascuna per la gola
del fosso, ché nessuna mostra ’l furto,
e ogne fiamma un peccatore invola.

Так здесь огни носились между скал,
Добыч своих для глаз не обнажая;
Но понял я, что каждый тень скрывал.

Io stava sovra ’l ponte a veder surto,
sì che s’io non avessi un ronchion preso,
caduto sarei giù sanz’ esser urto.

Я на мосту стоял, на дно взирая,
И, не держась за ближний камень, в ров
Я б мог упасть, не бывши столкнут с края.

E ’l duca che mi vide tanto atteso,
disse: «Dentro dai fuochi son li spirti;
catun si fascia di quel ch’elli è inceso».

И вождь, узрев, что я упасть готов,
Сказал: “Сей огнь проклятый род скрывает;
Он облечен в пылающий покров.”

«Maestro mio», rispuos’ io, «per udirti
son io più certo; ma già m’era avviso
che così fosse, e già voleva dirti:

А я: “Твое мне слово подтверждает
Вполне все то, в чем был я убежден;
Но я желал бы ведать: кто блуждает

chi è ’n quel foco che vien sì diviso
di sopra, che par surger de la pira
dov’ Eteòcle col fratel fu miso?».

В том пламени, что к верху раздвоен,
Как столб огня, поднявшийся высоко
С костра, где с братом Этеокл сожжен?”

Rispuose a me: «Là dentro si martira
Ulisse e Dïomede, e così insieme
a la vendetta vanno come a l’ira;

И вождь в ответ: *В нем мучатся жестоко
Улисс и Диомед: как на Троян
Шли вместе в злобе, так ы в ад глубокий

e dentro da la lor fiamma si geme
l’agguato del caval che fé la porta
onde uscì de’ Romani il gentil seme.

Низвергнуты за гнусный свой обман,
Отверзший вход коню в врата градские,
Откуда вышед славный род Римлян;–

Piangevisi entro l’arte per che, morta,
Deïdamìa ancor si duol d’Achille,
e del Palladio pena vi si porta».

За хитрый ков, который Дейдамие
Судил и мертвой горьки слезы лить;
Здесь за Паллалий терпят муки злые!” –

«S’ei posson dentro da quelle faville
parlar», diss’ io, «maestro, assai ten priego
e ripriego, che ’l priego vaglia mille,

– “Коль из огня им можно говорить,
Молю тебя” сказал я с состраданьем:
“И, вновь моля, готов сто раз молить!

che non mi facci de l’attender niego
fin che la fiamma cornuta qua vegna;
vedi che del disio ver’ lei mi piego!».

Дозволь дождаться мне, пока с сияньем
Двурогий пламень вступит в устье скал:
Смотри, как я склонен к нему желаньем!” –

Ed elli a me: «La tua preghiera è degna
di molta loda, e io però l’accetto;
ma fa che la tua lingua si sostegna.

“Твоя мольба достойна всех похвал,
И я согласен с мыслями твоими;
Но не тебе,” учитель отвечал:

Lascia parlare a me, ch’i’ ho concetto
ciò che tu vuoi; ch’ei sarebbero schivi,
perch’ e’ fuor greci, forse del tuo detto».

“Мне надлежит вести беседу с ними:
Быть может, их, как Греков, дать ответ
Ты не преклонишь просьбами своими.”

Poi che la fiamma fu venuta quivi
dove parve al mio duca tempo e loco,
in questa forma lui parlare audivi:

Когда блеснул пред нами яркий свет,–
В приличный час и в надлежащем месте
В таких словах к ним начал мой поэт:

«O voi che siete due dentro ad un foco,
s’io meritai di voi mentre ch’io vissi,
s’io meritai di voi assai o poco

“О вы, вдвоем пылающие вместе!
Коль в жизни той я заслужил не раз
Хоть слабую от вас награду чести,

quando nel mondo li alti versi scrissi,
non vi movete; ma l’un di voi dica
dove, per lui, perduto a morir gissi».

Когда писал высокий свой разсказ,–
Не двигайтесь и, если непротивно,
Скажите, где погиб один из вас?”

Lo maggior corno de la fiamma antica
cominciò a crollarsi mormorando,
pur come quella cui vento affatica;

И древний огнь, пророкотав унывно,
Восколебал свой больший рог тогда,
Как светоч, если дунет ветр порывно.

indi la cima qua e là menando,
come fosse la lingua che parlasse,
gittò voce di fuori e disse: «Quando

И как язык лепечет от стыда,
Так, острием трепещущим взволнован,
Изверг он голос и сказал: “Когда

mi diparti’ da Circe, che sottrasse
me più d’un anno là presso a Gaeta,
prima che sì Enëa la nomasse,

Разстался я с Цирцеей, быв прикован
К ней слишком год в Гаэте, прежде чем
Энеем град был так наименован,–

né dolcezza di figlio, né la pieta
del vecchio padre, né ’l debito amore
lo qual dovea Penelopè far lieta,

Я остановлен не был ужь ни кем:
Ни милым сыном, ни отцем почтенным,
Ни доброю супругой, чей ярем

vincer potero dentro a me l’ardore
ch’i’ ebbi a divenir del mondo esperto
e de li vizi umani e del valore;

Мой краткий век соделать мог блаженным:
Дабы узнать добро и горе стран,
Неведомых народам современным,

ma misi me per l’alto mare aperto
sol con un legno e con quella compagna
picciola da la qual non fui diserto.

Пустился я в открытый океан,
В одной ладье, с дружиной небольшою,
Которую совет мой ввел в обман.

L’un lito e l’altro vidi infin la Spagna,
fin nel Morrocco, e l’isola d’i Sardi,
e l’altre che quel mare intorno bagna.

Испанский берег был ужь предо мною;
Сардинию, Марокко я узрел
И острова, омытые волною.

Io e ’ compagni eravam vecchi e tardi
quando venimmo a quella foce stretta
dov’ Ercule segnò li suoi riguardi

Ужь я с своей дружиной постарел,
Когда достиг до узкого пролива,
Где Геркулес поставил свой предел,

acciò che l’uom più oltre non si metta;
da la man destra mi lasciai Sibilia,
da l’altra già m’avea lasciata Setta.

Чтоб в даль никто не простирал порыва;
Исчез на право ужь Севильи след,
На лево Септа скрылась в глубь залива.

“O frati”, dissi “che per cento milia
perigli siete giunti a l’occidente,
a questa tanto picciola vigilia

“Друзья!” я рек: “изведав столько бед
“В пути своем на запад отдаленный,
“Уже ли мы остаток ветхих лет

d’i nostri sensi ch’è del rimanente
non vogliate negar l’esperïenza,
di retro al sol, del mondo sanza gente.

“Не посвятим на подвиг дерзновенный ?
“Во след за солнцем, по равнинам вод,
“Проникнем смело в мир ненаселенный!

Considerate la vostra semenza:
fatti non foste a viver come bruti,
ma per seguir virtute e canoscenza”.

” О вспомните свой знаменитый род!
“Должны ль мы жить как звери? Нет! познанья
“И добродетель – цель земных забот!”

Li miei compagni fec’ io sì aguti,
con questa orazion picciola, al cammino,
che a pena poscia li avrei ritenuti;

И силою столь краткого воззванья
Я так возжог на подвиг их умы,
Что сам едва в них обуздал желанья.

e volta nostra poppa nel mattino,
de’ remi facemmo ali al folle volo,
sempre acquistando dal lato mancino.

И, обратя к востоку руль кормы,
В безумный путь на веслах, как крылами,
Держась все влево, понеслися мы.

Tutte le stelle già de l’altro polo
vedea la notte, e ’l nostro tanto basso,
che non surgëa fuor del marin suolo.

Ужь ночь являлась с чуждыми звездами
Других небес, а наши каждый раз
Все ниже, ниже зрелись над волнами.

Cinque volte racceso e tante casso
lo lume era di sotto da la luna,
poi che ’ntrati eravam ne l’alto passo,

Пять раз пылал и столько жь снова гас
Испод луны, с тих пор, как в океан
Путь роковой манил все дали нас.

quando n’apparve una montagna, bruna
per la distanza, e parvemi alta tanto
quanto veduta non avëa alcuna.

Тогда гора явилась нам в тумане:
Во век не зрель я столь высоких гор!
Мы восклицаем в радости заране;

Noi ci allegrammo, e tosto tornò in pianto;
ché de la nova terra un turbo nacque
e percosse del legno il primo canto.

Но вмиг померк от страха светлый взор:
Внезапно вихрь от новых стран родился
И прямо в борт ударил вам в отпор.

Tre volte il fé girar con tutte l’acque;
a la quarta levar la poppa in suso
e la prora ire in giù, com’ altrui piacque,

Три краты чёлн с волнами закружился;
Вверх поднялась корма в четвертый раз,
И, как хотел Всесильный, киль сломился

infin che ’l mar fu sovra noi richiuso».

И море с шумом поглотило нас.”

27 Inferno · Canto XXVII

Già era dritta in sù la fiamma e queta
per non dir più, e già da noi sen gia
con la licenza del dolce poeta,

Ужь пламень смолк и, выпрямясь, ответа
Не издавал и отлетел от нас
С соизволенья сладкого поэта.

quand’ un’altra, che dietro a lei venìa,
ne fece volger li occhi a la sua cima
per un confuso suon che fuor n’uscia.

Тогда другой, во след за ним явясь,
Меня заставил устремиться взором
К его вершине, издававшей глас.

Come ’l bue cicilian che mugghiò prima
col pianto di colui, e ciò fu dritto,
che l’avea temperato con sua lima,

Как сицилийский медный бык, в котором
Его творец впервые поднял вой
(Был он казнен правдивым приговором!),–

mugghiava con la voce de l’afflitto,
sì che, con tutto che fosse di rame,
pur el pareva dal dolor trafitto;

Ревел так сильно стоном муки злой;
Что истукан, хоть вылит из металла,
Казалось, весь проникнут был тоской:

così, per non aver via né forame
dal principio nel foco, in suo linguaggio
si convertïan le parole grame.

Так скорбь души, пока не обретала
Речам своим пути из тайника,
В треск пламени свой говор превращала*

Ma poscia ch’ebber colto lor vïaggio
su per la punta, dandole quel guizzo
che dato avea la lingua in lor passaggio,

Когда же с воплем прорвалась тоска
Сквозь острие, вдруг огнь заколыхался,
Волнуемый движеньем языка,

udimmo dire: «O tu a cu’ io drizzo
la voce e che parlavi mo lombardo,
dicendo “Istra ten va, più non t’adizzo”,

И начал: “Ты, к кому мой глас раздался,
Ты, по Ломбардски молвивший царю
Улиссу: ’Сгинь! с тобой ужь я разстался!

perch’ io sia giunto forse alquanto tardo,
non t’incresca restare a parlar meco;
vedi che non incresce a me, e ardo!

Хоть, может быть, я тщетно говорю,–
Не откажись помедлить здесь со мною;
Смотри: я медлю, а меж тем горю!

Se tu pur mo in questo mondo cieco
caduto se’ di quella dolce terra
latina ond’ io mia colpa tutta reco,

И если ты сейчас сведен судьбою
В сей мрачный мир из сладостной страны
Римлян, где я в грехах погряз душою,

dimmi se Romagnuoli han pace o guerra;
ch’io fui d’i monti là intra Orbino
e ’l giogo di che Tever si diserra».

Скажи: в Романье мир, иль гром войны?
Я сам из гор, идущих от Урбино
До скал, где Тибр бежит из глубины.”

Io era in giuso ancora attento e chino,
quando il mio duca mi tentò di costa,
dicendo: «Parla tu; questi è latino».

Еще мой взор влекла к себе пучина,
Когда, толкнув меня, сказал поэт:
“Сам говори: ты слышишь речь Латина,”

E io, ch’avea già pronta la risposta,
sanza indugio a parlare incominciai:
«O anima che se’ là giù nascosta,

И я, имев готовый ужь ответь,
Не медля начал так свои воззванья:
“О дух, одетый в вечно-жгущий свет!

Romagna tua non è, e non fu mai,
sanza guerra ne’ cuor de’ suoi tiranni;
ma ’n palese nessuna or vi lasciai.

Без войн когда ж была твоя Романья?
В сердцах тиранов там всегда раздор,
Хоть явного и нет теперь возстанъя.

Ravenna sta come stata è molt’ anni:
l’aguglia da Polenta la si cova,
sì che Cervia ricuopre co’ suoi vanni.

Как и была, Равенна до сих пор:
Орел Поленты в граде воцарился
И к Червии сень крыл своих простер. J

La terra che fé già la lunga prova
e di Franceschi sanguinoso mucchio,
sotto le branche verdi si ritrova.

Но город твой, что так упорно бился
И кровь французов проливал рекой,
Теперь когтям зеленым покорился.

E ’l mastin vecchio e ’l nuovo da Verrucchio,
che fecer di Montagna il mal governo,
là dove soglion fan d’i denti succhio.

А Псы Верруккьо, старый и младой,
Казнившие Монтанью безпримерно,
Буравят там, где зуб вонзили свой.

Le città di Lamone e di Santerno
conduce il lïoncel dal nido bianco,
che muta parte da la state al verno.

Не города Ламона и Сантерно,
Что год, то к новой партии ведет
На белом поле львенок лицемерный.

E quella cu’ il Savio bagna il fianco,
così com’ ella sie’ tra ’l piano e ’l monte,
tra tirannia si vive e stato franco.

И тот, под коим Савио течет,
Как прилежит к горе он и долинам,
Так межь тиранств и вольности живет.

Ora chi se’, ti priego che ne conte;
non esser duro più ch’altri sia stato,
se ’l nome tuo nel mondo tegna fronte».

Теперь, кто ты, прошу тебя, скажи нам;
Не откажись открыться, чтоб ты мог
Со славою предстать твоим Латинам.” –

Poscia che ’l foco alquanto ebbe rugghiato
al modo suo, l’aguta punta mosse
di qua, di là, e poi diè cotal fiato:

И, пророптав опять, свой острый рог
Взад и вперед тут пламя покачало
И издало в ответ тяжелый вздох:

«S’i’ credesse che mia risposta fosse
a persona che mai tornasse al mondo,
questa fiamma staria sanza più scosse;

“Когда б я знал, что дать мне надлежало
Ответ тому, кто возвратится в свет,
Поверь, ничто б огня не взволновало.

ma però che già mai di questo fondo
non tornò vivo alcun, s’i’ odo il vero,
sanza tema d’infamia ti rispondo.

Но если верить, что из царства бед
Живой никто в мир не являлся прежде,
То, не страшась безславья, дам ответ.

Io fui uom d’arme, e poi fui cordigliero,
credendomi, sì cinto, fare ammenda;
e certo il creder mio venìa intero,

Я воин был; потом в святой одежде
Отшельника мечтал вознесться в рай,
И обмануться я б не мог в надежде,

se non fosse il gran prete, a cui mal prenda!,
che mi rimise ne le prime colpe;
e come e quare, voglio che m’intenda.

Когда б не жрец верховный – покарай
Его Господь! – вовлек меня в грех новый;
А как вовлек и почему, внимай.

Mentre ch’io forma fui d’ossa e di polpe
che la madre mi diè, l’opere mie
non furon leonine, ma di volpe.

Пока носил я бренные оковы
Костей и плоти, все мои дела
Не львиные, но лисьи были ковы.

Li accorgimenti e le coperte vie
io seppi tutte, e sì menai lor arte,
ch’al fine de la terra il suono uscie.

Все хитрости, все козни без числа
Я знал и так поработил им страсти,
Что обо мне повсюду весть прошла.

Quando mi vidi giunto in quella parte
di mia etade ove ciascun dovrebbe
calar le vele e raccoglier le sarte,

Когда же я достиг уже той части
Стези своей, где время нам спускать
Ужь паруса и убирать все снасти,–

ciò che pria mi piacëa, allor m’increbbe,
e pentuto e confesso mi rendei;
ahi miser lasso! e giovato sarebbe.

Что я любил, о том я стал рыдать
И каяться, надежду возлелеяв,
Что тем снищу, увы мне! благодать.

Lo principe d’i novi Farisei,
avendo guerra presso a Laterano,
e non con Saracin né con Giudei,

Но гордый князь новейших фарисеев,
Воздвигнувший войну на Латеран,
Не на войска Срацин, иль Иудеев,–

ché ciascun suo nimico era cristiano,
e nessun era stato a vincer Acri
né mercatante in terra di Soldano,

(Он был врагом для тех из христиан,
Кто не брал Акры с скопищем презренных,
Иль торг не вел среди султанских стран)–

né sommo officio né ordini sacri
guardò in sé, né in me quel capestro
che solea fare i suoi cinti più macri.

Высокий долг о подвигах священных
Забыл в себе, во мне ж унизил чин,
Смиряющий молитвой посвященных.

Ma come Costantin chiese Silvestro
d’entro Siratti a guerir de la lebbre,
così mi chiese questi per maestro

И как призвал Сильвестра Константин,
Чтоб излечить проказу, из пустыни;
Так думал он: как врач, лишь я один

a guerir de la sua superba febbre;
domandommi consiglio, e io tacetti
perché le sue parole parver ebbre.

В нем излечу горячку злой гордыни:
Безмолствуя, я слушал речь его,
Речь пьяного, не слово благостыни.

E’ poi ridisse: “Tuo cuor non sospetti;
finor t’assolvo, e tu m’insegna fare
sì come Penestrino in terra getti.

Но он: “В душе не бойся ничего:
Я отпущу твой грех; но вместе жду я,
Как взять Пренест, совета твоего.

Lo ciel poss’ io serrare e diserrare,
come tu sai; però son due le chiavi
che ’l mio antecessor non ebbe care”.

Рай запирать и отпирать могу я:
Ты знаешь: два ключа в моих руках,
Что Целестин отвергнул, слепотствуя.”

Allor mi pinser li argomenti gravi
là ’ve ’l tacer mi fu avviso ’l peggio,
e dissi: “Padre, da che tu mi lavi

И столько истин изложил в речах,
Что я, сочтя за худшее молчанье,
Ответил: ’Отче! если смоешь прах

di quel peccato ov’ io mo cader deggio,
lunga promessa con l’attender corto
ti farà trïunfar ne l’alto seggio”.

Грехов моих, творимых без желанья,
То ведай: чтоб престол возвысить свой,
Все обещай, не помня обещанья.”

Francesco venne poi, com’ io fu’ morto,
per me; ma un d’i neri cherubini
li disse: “Non portar: non mi far torto.

Франциск пришел, как умер я, за мной;
Тогда один из херувимов черных
Вскричал: ’Оставь! по всем правам он мой.

Venir se ne dee giù tra ’ miei meschini
perché diede ’l consiglio frodolente,
dal quale in qua stato li sono a’ crini;

Принадлежит он к сонму мне покорных:
В моих когтях с тех пор его глава,
Как подал он совет для дел позорных.

ch’assolver non si può chi non si pente,
né pentere e volere insieme puossi
per la contradizion che nol consente”.

Кто хочет в рай, покайся тот сперва;
Но, каясь, зла желать – то несогласно
Одно с другим!’ – сказав сии слова,

Oh me dolente! come mi riscossi
quando mi prese dicendomi: “Forse
tu non pensavi ch’io löico fossi!”.

Увы! схватил. потряс меня ужасно
И возопил: ’Ты думал ли, чтоб я
Мог разсуждать логически так ясно?’

A Minòs mi portò; e quelli attorse
otto volte la coda al dosso duro;
e poi che per gran rabbia la si morse,

Тогда отнес к Миносу он меня,
И, восемь раз вкруг жестких чресл свивая,
Свой хвост от злости укусил судья,

disse: “Questi è d’i rei del foco furo”;
per ch’io là dove vedi son perduto,
e sì vestito, andando, mi rancuro».

Сказав: ‘Иди в корысть огня, тень злая!’
С тих пор, как видишь, я объят огнем
И сетую, в одежде сей блуждая.” –

Quand’ elli ebbe ’l suo dir così compiuto,
la fiamma dolorando si partio,
torcendo e dibattendo ’l corno aguto.

Тут глас замолк, и бедственным путем
Помчался пламень с ропотом и стоном,
Крутясь, волнуясь зыбким острием.

Noi passamm’ oltre, e io e ’l duca mio,
su per lo scoglio infino in su l’altr’ arco
che cuopre ’l fosso in che si paga il fio

Мы прочь пошли, мой вождь и я, по склонам
Громад туда, где свод кремнистых груд
Лежит над ямой, в ней же дань законом

a quei che scommettendo acquistan carco.

Возложена на сеятелей смут.

28 Inferno · Canto XXVIII

Chi poria mai pur con parole sciolte
dicer del sangue e de le piaghe a pieno
ch’i’ ora vidi, per narrar più volte?

О кто бы мог, хотя б свободным словом,
И много раз вещая, описать
Весь ужас ран, что зрел во рву я новом.

Ogne lingua per certo verria meno
per lo nostro sermone e per la mente
c’hanno a tanto comprender poco seno.

Ни чей язык не может то сказать,
И нашего на то не станет слова,
И разум наш не в силах то понять.

S’el s’aunasse ancor tutta la gente
che già, in su la fortunata terra
di Puglia, fu del suo sangue dolente

И если бы собрать те рати снова,
Которые на роковых полях
Апулии погибли так сурово

per li Troiani e per la lunga guerra
che de l’anella fé sì alte spoglie,
come Livïo scrive, che non erra,

От рук Римлям, иль в страшных тех боях,
Когда – как пишет Ливий без обмана –
Так много колец снял с убитых враг;

con quella che sentio di colpi doglie
per contastare a Ruberto Guiscardo;
e l’altra il cui ossame ancor s’accoglie

Собрать и тех, которых сын Нормана
Роберт Гвискар так грозно сокрушил,
И тех, чей прах истлел у Чеперана,

a Ceperan, là dove fu bugiardo
ciascun Pugliese, e là da Tagliacozzo,
dove sanz’ arme vinse il vecchio Alardo;

Где Апулиец долгу изменил,
И тех, чью мощь Алар, старик лукавый,
Близ Тальякоццо, без меча разбил:

e qual forato suo membro e qual mozzo
mostrasse, d’aequar sarebbe nulla
il modo de la nona bolgia sozzo.

И если б всяк, кто в ранах, кто безглавый,
Предстал: и то едва ль их страшный вид
Изобразит девятый ров кровавый!–

Già veggia, per mezzul perdere o lulla,
com’ io vidi un, così non si pertugia,
rotto dal mento infin dove si trulla.

Утратив дно, так бочка не сквозит,
Как раной здесь зиял один пред нами,
Разсеченный от чресел до ланит.

Tra le gambe pendevan le minugia;
la corata pareva e ’l tristo sacco
che merda fa di quel che si trangugia.

Его кишки висели меж ногами;
Открыт желудок и мешок,…………
………………………………………………………….

Mentre che tutto in lui veder m’attacco,
guardommi e con le man s’aperse il petto,
dicendo: «Or vedi com’ io mi dilacco!

Я на него, он на меня взирал
И, грудь руками разстворив широко,
Сказал: “Смотри, как я себя раздрал!

vedi come storpiato è Mäometto!
Dinanzi a me sen va piangendo Alì,
fesso nel volto dal mento al ciuffetto.

Смотри, как здесь увечат лжепророка!
Вот предо мной в слезах идет Али,
Разрубленный от бороды до ока.

E tutti li altri che tu vedi qui,
seminator di scandalo e di scisma
fuor vivi, e però son fessi così.

И все, кого здесь видишь, на земли
При жизни сеяли раскол и смуты;
За то и казнь достойную нашли.

Un diavolo è qua dietro che n’accisma
sì crudelmente, al taglio de la spada
rimettendo ciascun di questa risma,

Там, позади, нас рубит дьявол лютый
И каждого из грешной сей толпы
В наш прежний вид приводит в те минуты,

quand’ avem volta la dolente strada;
però che le ferite son richiuse
prima ch’altri dinanzi li rivada.

Когда свершим круг горестной тропы:
За тем что раны снова заживают,
Когда к нему направим мы стопы.

Ma tu chi se’ che ’n su lo scoglio muse,
forse per indugiar d’ire a la pena
ch’è giudicata in su le tue accuse?».

Но кто ж ты сам, чьи взоры мглу пронзают?
Иль думаешь укрыться там от зол,
Которые тебя здесь ожидают!”

«Né morte ’l giunse ancor, né colpa ’l mena»,
rispuose ’l mio maestro, «a tormentarlo;
ma per dar lui esperïenza piena,

– “Не мертвый он, не грех его привел
Сюда на казнь;” рек вождь мой, негодуя:
“Но, чтоб вполне он знанье приобрел,

a me, che morto son, convien menarlo
per lo ’nferno qua giù di giro in giro;
e quest’ è ver così com’ io ti parlo».

Мне суждено, да мертвый с ним иду я
В бездонный ад, сходя из круг в круг,
И верно то, как то, что говорю я.” –

Più fuor di cento che, quando l’udiro,
s’arrestaron nel fosso a riguardarmi
per maraviglia, oblïando il martiro.

Тут более, чем сотня грешных, вдруг
Остановясь, в меня вперили взоры,
От дивных слов забыл жестокость мук,

«Or dì a fra Dolcin dunque che s’armi,
tu che forse vedra’ il sole in breve,
s’ello non vuol qui tosto seguitarmi,

“Скажи ж ты фра Дольчино, ты, который,
Быть может, вскоре узришь солнца свет,–
Чтоб он, пока в снег не оделись горы

sì di vivanda, che stretta di neve
non rechi la vittoria al Noarese,
ch’altrimenti acquistar non saria leve».

И если мне идти не хочет вслед,
Запасся хлебом: а не то в берлогу
К нему найдет Новарец тайный след.”

Poi che l’un piè per girsene sospese,
Mäometto mi disse esta parola;
indi a partirsi in terra lo distese.

Так, к шествию одну поднявши ногу,
Мне Магомет сказал; потом скорей
Встал на ногу и вновь пошел в дорогу.–

Un altro, che forata avea la gola
e tronco ’l naso infin sotto le ciglia,
e non avea mai ch’una orecchia sola,

Другой, чей нос был срезан до бровей,
С проктнутым горлом, с отсеченным ухом,
Глядя на нас, стоял в толпе теней,

ristato a riguardar per maraviglia
con li altri, innanzi a li altri aprì la canna,
ch’era di fuor d’ogne parte vermiglia,

Необычайным изумленный слухом,
И, отворив кровавую гортань,
Проговорил всех прежде с скорбным духом:

e disse: «O tu cui colpa non condanna
e cu’ io vidi su in terra latina,
se troppa simiglianza non m’inganna,

70, “О ты, что здесь не казнь приемлешь в дань,
Кого видал я, где живут Латины,
Коль не обманут сходством я,– вспомянь

rimembriti di Pier da Medicina,
se mai torni a veder lo dolce piano
che da Vercelli a Marcabò dichina.

Ты и меня: я Петр из Медичины!
И если ты узришь когда нибудь
Меж Верчелли и Маркобо равнины,–

E fa saper a’ due miglior da Fano,
a messer Guido e anco ad Angiolello,
che, se l’antiveder qui non è vano,

Сказать двум лучшим в Фано не забудь:
Мессеру Гвидо и мессер Каньяно,
Что если нас не может обманут

gittati saran fuor di lor vasello
e mazzerati presso a la Cattolica
per tradimento d’un tiranno fello.

Предведенье, то в безднах океана,
Вблизи Каттолики, утопят их
Изменою коварного тирана.

Tra l’isola di Cipri e di Maiolica
non vide mai sì gran fallo Nettuno,
non da pirate, non da gente argolica.

Меж Кипром и Малоркой дел таких
Нептун не зрел в владении широком
От Греков, иль разбойников морских.

Quel traditor che vede pur con l’uno,
e tien la terra che tale qui meco
vorrebbe di vedere esser digiuno,

Предатель сей, одним глядящий оком,
Владелец стен, которых спутник мой
В век не желал бы видеть вновь с упреком,

farà venirli a parlamento seco;
poi farà sì, ch’al vento di Focara
non sarà lor mestier voto né preco».

Их к договору пригласит с собой
И то свершит, что будет труд напрасен
Вновь заклинать Фокары ветер злой.”

E io a lui: «Dimostrami e dichiara,
se vuo’ ch’i’ porti sù di te novella,
chi è colui da la veduta amara».

9]. А я ему: “Чтоб твой разсказ был ясен
И чтоб на верх слух о тебе проник,
Скажи, кому вид стен тех так ужасен?”

Allor puose la mano a la mascella
d’un suo compagno e la bocca li aperse,
gridando: «Questi è desso, e non favella.

Тогда рукой он челюсти раздвиг
Товарищу и рот раскрыл в мгновенье,
Вскричав: “Вот он, но нем его язык!

Questi, scacciato, il dubitar sommerse
in Cesare, affermando che ’l fornito
sempre con danno l’attender sofferse».

Изгнанник сей разсеять смел сомненье
У Цезаря, с злым умыслом сказав:
“Где все готово, там вредит медленье.”

Oh quanto mi pareva sbigottito
con la lingua tagliata ne la strozza
Curïo, ch’a dir fu così ardito!

Как Курион был страшен и кровав!
Язык его был вырван из гортани,
Язык, что был так некогда лукав.

E un ch’avea l’una e l’altra man mozza,
levando i moncherin per l’aura fosca,
sì che ’l sangue facea la faccia sozza,

И вот, подняв обрубленные длани
И кровь из них струя себе за грудь,
Другая тень явилась нам в тумане,

gridò: «Ricordera’ti anche del Mosca,
che disse, lasso!, “Capo ha cosa fatta”,
che fu mal seme per la gente tosca».

Крича: “Увы! и Моску не забудь!
Посеял я в Тоскане злое семя,
Сказав: ‘Всему свое начало будь!’

E io li aggiunsi: «E morte di tua schiatta»;
per ch’elli, accumulando duol con duolo,
sen gio come persona trista e matta.

–“И тем сгубилъ” прибавил я: “все племя!”
Тут, как безумный, он пошел от нас
И скорбию умножил скорби бремя.

Ma io rimasi a riguardar lo stuolo,
e vidi cosa ch’io avrei paura,
sanza più prova, di contarla solo;

Но с душ меж тем не отвращал я глаз,
И видел то, о чем бы не решился
Без доказательств продолжать разсказ,

se non che coscïenza m’assicura,
la buona compagnia che l’uom francheggia
sotto l’asbergo del sentirsi pura.

Когда б я совестью не укрепился,
Подругой доброй, с ней же каждый смел,
Кто правоты бронею облачился.

Io vidi certo, e ancor par ch’io ’l veggia,
un busto sanza capo andar sì come
andavan li altri de la trista greggia;

Досель я вижу то, что там узрел;
Безглавый труп я видел в том соборе
И, ужасом объятый, обомлел!

e ’l capo tronco tenea per le chiome,
pesol con mano a guisa di lanterna:
e quel mirava noi e dicea: «Oh me!».

Он голову с отчаяньем во взоре
В руке за кудри как фонарь носил,
И голова кричала мне: о горе!

Di sé facea a sé stesso lucerna,
ed eran due in uno e uno in due;
com’ esser può, quei sa che sì governa.

Он сам себе светильником служил:
В едином теле двое терпят муки,
А как – то знает тот, кто так судил!

Quando diritto al piè del ponte fue,
levò ’l braccio alto con tutta la testa
per appressarne le parole sue,

Став под мостом, высоко обе руки
Ко мне он Поднял с головой своей,
И слов её ко мне достигли звуки:

che fuoro: «Or vedi la pena molesta,
tu che, spirando, vai veggendo i morti:
vedi s’alcuna è grande come questa.

“Смотри, вот казнь и ужаснись пред ней!
О ты, живой скиталец в царстве этом,
Скажи: чья казнь ужаснее моей?

E perché tu di me novella porti,
sappi ch’i’ son Bertram dal Bornio, quelli
che diedi al re giovane i ma’ conforti.

А чтоб о мне поведал ты пред светом,
Узнай: я тень Даль-Борнио, певца,
Кем Иоанн подвигнут злым советом.

Io feci il padre e ’l figlio in sé ribelli;
Achitofèl non fé più d’Absalone
e di Davìd coi malvagi punzelli.

В отце и сыне я вожжег сердца:
Не столько средств нашел в Ахитофеле
Авессалом к возстанью на отца!

Perch’ io parti’ così giunte persone,
partito porto il mio cerebro, lasso!,
dal suo principio ch’è in questo troncone.

Я разлучил столь близких в страшном дыме:
За то мой мозг, о ужас! отделен
От своего начала в этом теле!

Così s’osserva in me lo contrapasso».

Свершен на мне возмездия закон.”

29 Inferno · Canto XXIX

La molta gente e le diverse piaghe
avean le luci mie sì inebrïate,
che de lo stare a piangere eran vaghe.

Вид страшных ран и тма теней под нами
Так отравили свет моих очей,
Что был готов залиться я слезами.

Ma Virgilio mi disse: «Che pur guate?
perché la vista tua pur si soffolge
là giù tra l’ombre triste smozzicate?

Тогда Виргилий: “Что в душе твоей?
В кого вперил ты взор с такой тревогой
Межь этих злых, изрубленных теней?

Tu non hai fatto sì a l’altre bolge;
pensa, se tu annoverar le credi,
che miglia ventidue la valle volge.

У прочих рвов не медлил ты так много.
Иль хочешь всех сосчесть их? не забудь,
Что двадцать миль вкруг рва идти дорогой.

E già la luna è sotto i nostri piedi;
lo tempo è poco omai che n’è concesso,
e altro è da veder che tu non vedi».

Луна под нами ужь свершает путь,
И краток срок, нам данный для обзору;
А нам еще на многое взглянуть.”

«Se tu avessi», rispuos’ io appresso,
«atteso a la cagion per ch’io guardava,
forse m’avresti ancor lo star dimesso».

13.– “Когда б ты знал, что моему там взору
Представилось,” был мой ему ответ:
“Я б не подвергся твоему укору.” –

Parte sen giva, e io retro li andava,
lo duca, già faccendo la risposta,
e soggiugnendo: «Dentro a quella cava

Учитель шел я я за ним во след;
Но я, пред ним желая оправдаться,
Прибавил: “Там, в пещере лютых бед,

dov’ io tenea or li occhi sì a posta,
credo ch’un spirto del mio sangue pianga
la colpa che là giù cotanto costa».

Куда на дно глаза мои стремятся,
Мне кровный дух – и я то слышал въявь –
Оплакивал грехи, что здесь казнятся.”

Allor disse ’l maestro: «Non si franga
lo tuo pensier da qui innanzi sovr’ ello.
Attendi ad altro, ed ei là si rimanga;

А вождь: “Не думай впредь о нем; направь
Свой ум к иному: он за злое дело
Наказан здесь, и ты его оставь.

ch’io vidi lui a piè del ponticello
mostrarti e minacciar forte col dito,
e udi’ ’l nominar Geri del Bello.

Он на тебя указывал и смело
Из-под моста грозился нам перстом
И называл себя Джери дель Белло.

Tu eri allor sì del tutto impedito
sovra colui che già tenne Altaforte,
che non guardasti in là, sì fu partito».

Твой взор тогда прикован был на том,
Кто защищал Готфор с своей дружиной,
И он, неузнан, прочь пошел потом.”

«O duca mio, la vïolenta morte
che non li è vendicata ancor», diss’ io,
«per alcun che de l’onta sia consorte,

И я: “О вождь! насильственной кончиной,
Которой срам из сродников его
Не отомстил доселе ни единый,–

fece lui disdegnoso; ond’ el sen gio
sanza parlarmi, sì com’ ïo estimo:
e in ciò m’ha el fatto a sé più pio».

Разгневан он: конечно, от того
Он и ушел, мне не сказав ни слова,
И тем сильней скорблю я за него.”

Così parlammo infino al loco primo
che de lo scoglio l’altra valle mostra,
se più lume vi fosse, tutto ad imo.

Так говоря, мы шли до рва другого:
Будь он светлей, я мог бы, взор вперя,
В нем видеть дно с утеса векового.

Quando noi fummo sor l’ultima chiostra
di Malebolge, sì che i suoi conversi
potean parere a la veduta nostra,

Когда ж я был у стен монастыря
Последнего, в котором взор мой смелый
Зрел братию подземного царя,–

lamenti saettaron me diversi,
che di pietà ferrati avean li strali;
ond’ io li orecchi con le man copersi.

Мой слух пронзили разных воплей стрелы,
Заостренные жалостью с концов;
Зажавши уши, шел я в те пределы.

Qual dolor fora, se de li spedali
di Valdichiana tra ’l luglio e ’l settembre
e di Maremma e di Sardigna i mali

Когда б собрать с сардинских берегов
Все немощи во дни жаров гнетущих,
Иль из больниц Вальдикианы в ров,–

fossero in una fossa tutti ’nsembre,
tal era quivi, e tal puzzo n’usciva
qual suol venir de le marcite membre.

Так много здесь я видел вопиющих,
И смрад столь гнусный восходил от всех,
Какой исходит лишь от тел гниющих.

Noi discendemmo in su l’ultima riva
del lungo scoglio, pur da man sinistra;
e allor fu la mia vista più viva

Тут мы спустились на последний брег
Скалы огромной, все идя на лево,
И я ясней увидел в ямах тех,

giù ver’ lo fondo, la ’ve la ministra
de l’alto Sire infallibil giustizia
punisce i falsador che qui registra.

Как праведный служитель Божья гнева –
Ужасный суд – обманщиков казнит,
Погрязших в мглу отчаянного зева.

Non credo ch’a veder maggior tristizia
fosse in Egina il popol tutto infermo,
quando fu l’aere sì pien di malizia,

Не думаю, чтоб был печальней вид
Людей, в Эгине язвою гнетомых,
Где до того был воздух ядовит,

che li animali, infino al picciol vermo,
cascaron tutti, e poi le genti antiche,
secondo che i poeti hanno per fermo,

Что твари все до малых насекомых
Погибли вдруг и, по словам певцов,
Весь род людей с стадами и скотомь их

si ristorar di seme di formiche;
ch’era a veder per quella oscura valle
languir li spirti per diverse biche.

Зевс возродил из кучи муравьев:
Как было грустно видеть в мраке круга
На грудах груды страждущих духов.

Qual sovra ’l ventre e qual sovra le spalle
l’un de l’altro giacea, e qual carpone
si trasmutava per lo tristo calle.

Кто на груди, кто боком друг близ друга,
Кто на спине валялся на земли,
Кто полз ползком под бременем недуга.

Passo passo andavam sanza sermone,
guardando e ascoltando li ammalati,
che non potean levar le lor persone.

Мы с грустью молча шаг за шагом шли
И созерцали сонм больных стонавших,
Которые подняться не могли.

Io vidi due sedere a sé poggiati,
com’ a scaldar si poggia tegghia a tegghia,
dal capo al piè di schianze macolati;

Там зрел я двух, друг друга подпиравших,
Как два горшка у печного огня,
И струпьями с главы до ног страдавших.

e non vidi già mai menare stregghia
a ragazzo aspettato dal segnorso,
né a colui che mal volontier vegghia,

Не чистит конюх щеткою коня,
Чтоб весть его скорее к господину;
Безсонный так не чешется, стеня,

come ciascun menava spesso il morso
de l’unghie sopra sé per la gran rabbia
del pizzicor, che non ha più soccorso;

Как эти два скребли ногтями спину
И с бешенством сдирали струпья с ней;
Но не могли тем утолить кручину.

e sì traevan giù l’unghie la scabbia,
come coltel di scardova le scaglie
o d’altro pesce che più larghe l’abbia.

И струпья сыпалясь из-под ногтей,
Как чешую дерут со щук ножами,
Иль с рыб других с широкой чешуей.

«O tu che con le dita ti dismaglie»,
cominciò ’l duca mio a l’un di loro,
«e che fai d’esse talvolta tanaglie,

“О ты, скребущий гной с себя ногтями,”
Так одному мой вождь сказал тогда:
“И рвущий ими тело как клещами!

dinne s’alcun Latino è tra costoro
che son quinc’ entro, se l’unghia ti basti
etternalmente a cotesto lavoro».

Кто из Латинов, о скажи, сюда
Низринулся? тебе ж да служат пальцы
Во век веков для этого труда!”

«Latin siam noi, che tu vedi sì guasti
qui ambedue», rispuose l’un piangendo;
«ma tu chi se’ che di noi dimandasti?».

91–“Ах! оба мы Латины, мы, страдальцы!”
В слезах, один ответил на вопрос:
“Но кто ж вы сами, чудные скитальцы?” –

E ’l duca disse: «I’ son un che discendo
con questo vivo giù di balzo in balzo,
e di mostrar lo ’nferno a lui intendo».

И вождь: “Я, дух, спускаюсь в царство слез,
Чтоб показать ваш ад сему живому,
И с ним иду с утеса на утес.”

Allor si ruppe lo comun rincalzo;
e tremando ciascuno a me si volse
con altri che l’udiron di rimbalzo.

Тут, перестав служить один другому,
Они, дрожа, взглянули на меня: *
До всех достигла весть подобно грому.

Lo buon maestro a me tutto s’accolse,
dicendo: «Dì a lor ciò che tu vuoli»;
e io incominciai, poscia ch’ei volse:

Тогда учитель, взор ко мне склоня,
Сказал: “Беседуй с ними с сожаленьем!”
И, как желал он, тотчас начал я:

«Se la vostra memoria non s’imboli
nel primo mondo da l’umane menti,
ma s’ella viva sotto molti soli,

“Коль ваше имя не должно забвеньем
Изгладиться из памяти людской,
Но да живет в ней с каждым поколеньем,

ditemi chi voi siete e di che genti;
la vostra sconcia e fastidiosa pena
di palesarvi a me non vi spaventi».

Скажите: кто вы? из страны какой?
Огкройте мне, почто все ваши члены
Истерзаны болезнию такой?”

«Io fui d’Arezzo, e Albero da Siena»,
rispuose l’un, «mi fé mettere al foco;
ma quel per ch’io mori’ qui non mi mena.

109–“Я, Аретинец, Альбером из Сьсяны”
Сказал один: “сожжен был; но тому
Виной не грех, ведущий в эти стены.

Vero è ch’i’ dissi lui, parlando a gioco:
“I’ mi saprei levar per l’aere a volo”;
e quei, ch’avea vaghezza e senno poco,

Однажды в шутку я сказал ему:
По воздуху умею я носиться;
А он, дитя по смыслу и уму,

volle ch’i’ li mostrassi l’arte; e solo
perch’ io nol feci Dedalo, mi fece
ardere a tal che l’avea per figliuolo.

Тому искусству вздумал поучиться,
И жжечь меня отца он убедил,
Сил не имев в Дедала превратиться.

Ma ne l’ultima bolgia de le diece
me per l’alchìmia che nel mondo usai
dannò Minòs, a cui fallar non lece».

Но в ров меня десятый осудил
Минос правдивый, потому что свету
Я как алхимик много повредил.”

E io dissi al poeta: «Or fu già mai
gente sì vana come la sanese?
Certo non la francesca sì d’assai!».

“О был ли в мире” я сказал поэту:
“Народ пустей Сиеннцев? даже им
И Франция уступит славу эту.”

Onde l’altro lebbroso, che m’intese,
rispuose al detto mio: «Tra’mene Stricca
che seppe far le temperate spese,

Тогда другой проказный, вняв моим
Словам, прибавил: “Исключи лишь Стрикка;
Он жить умел доходом небольшим;

e Niccolò che la costuma ricca
del garofano prima discoverse
ne l’orto dove tal seme s’appicca;

И Никколо, кем введена гвоздика,
Обжорства роскошь, в тот веселый сад,
Где это семя принялось так дико,

e tra’ne la brigata in che disperse
Caccia d’Ascian la vigna e la gran fonda,
e l’Abbagliato suo senno proferse.

И клуб, в котором отдал на разврат
Свой виноградник с замком д’Ашиано
И был душой веселья Аббальят.

Ma perché sappi chi sì ti seconda
contra i Sanesi, aguzza ver’ me l’occhio,
sì che la faccia mia ben ti risponda:

А хочешь знать, кто так с тобою рьяно
Клянет Сиенцев, загляни в провал
И разсмотри мой образ в мгле тумана:

sì vedrai ch’io son l’ombra di Capocchio,
che falsai li metalli con l’alchìmia;
e te dee ricordar, se ben t’adocchio,

Я тень Капоккво; в мире я сплавлял
Алхимией состав металлов ковкий,
И вспомня, если ты меня узнал:

com’ io fui di natura buona scimia».

Я был природы обезьяной ловкой.”

30 Inferno · Canto XXX

Nel tempo che Iunone era crucciata
per Semelè contra ’l sangue tebano,
come mostrò una e altra fïata,

В тот век, когда, прогневана Семелой
На племя Фив, Юнона столько раз
Его губила в злобе закоснелой,–

Atamante divenne tanto insano,
che veggendo la moglie con due figli
andar carcata da ciascuna mano,

Так обезумел лютый Атамас,
Что, чад своих узрев в руках супруги,
Вскричал рабам, от бешенства ярясь:

gridò: «Tendiam le reti, sì ch’io pigli
la leonessa e ’ leoncini al varco»;
e poi distese i dispietati artigli,

“Разставим сети здесь у брода, други,
Чтоб львицу с львятами поймать в сетях!”
Потом, Леарха вырвав у подруги,

prendendo l’un ch’avea nome Learco,
e rotollo e percosselo ad un sasso;
e quella s’annegò con l’altro carco.

И, злобно сжав в безжалостных когтях,
Разбил его о груду скал с размаха;
С другой же ношей мать спаслась в волнах.

E quando la fortuna volse in basso
l’altezza de’ Troian che tutto ardiva,
sì che ’nsieme col regno il re fu casso,

Или когда унизил рок до праха
Величье Трои в брани роковой
И с царством царь погиб в годину страха,

Ecuba trista, misera e cattiva,
poscia che vide Polissena morta,
e del suo Polidoro in su la riva

Гекуба, мать, убитая тоской,
Вотще с врагом за Поликсену споря
И Полидоров видя труп нагой,

del mar si fu la dolorosa accorta,
forsennata latrò sì come cane;
tanto il dolor le fé la mente torta.

Повергнутый на шумном бреге моря,
Вдруг обезумела, как пес завыв:
Так ум её разстроился от горя!

Ma né di Tebe furie né troiane
si vider mäi in alcun tanto crude,
non punger bestie, nonché membra umane,

Но никого ни в Трое, ни средь Фив,
Во время оно до такого гнева
Не доводил безумия порыв,

quant’ io vidi in due ombre smorte e nude,
che mordendo correvan di quel modo
che ’l porco quando del porcil si schiude.

Как здесь, я видел, две души на лево,
Нагия, мчались, грешников грызя,
Как две свинья, бежавшия из хлева.

L’una giunse a Capocchio, e in sul nodo
del collo l’assannò, sì che, tirando,
grattar li fece il ventre al fondo sodo.

Одна из них, в Капоккио вонзя
Под горлом зубы, повлекла злодея,
По камням дна терзая и разя”

E l’Aretin che rimase, tremando
mi disse: «Quel folletto è Gianni Schicchi,
e va rabbioso altrui così conciando».

Тут Аретинец, в ужасе бледнья,
Сказал: “То Скикки! зол, неукротим,
Он нас грызет, безумной тенью вея.”

«Oh», diss’ io lui, «se l’altro non ti ficchi
li denti a dosso, non ti sia fatica
a dir chi è, pria che di qui si spicchi».

–“О если хочешь, чтоб бегущий с ним
В тебя не могъ” я рек “зубами впиться,
Скажи: кто он, пока еще он зрим!” –

Ed elli a me: «Quell’ è l’anima antica
di Mirra scellerata, che divenne
al padre, fuor del dritto amore, amica.

Я он в ответ: “То дух преступный мчится,
Дух Мирры древней, вздумавшей с отцем
Не должною любовью насладиться.

Questa a peccar con esso così venne,
falsificando sé in altrui forma,
come l’altro che là sen va, sostenne,

К отцу явившись в образе чужом,
С ним предалась она любви греховной!
Бегущий с ней подобен ей во всем:

per guadagnar la donna de la torma,
falsificare in sé Buoso Donati,
testando e dando al testamento norma».

Честь табуна прияв ценой условной,
Он род Донати взялся разыграть .
И приложил печать к его духовной.”

E poi che i due rabbiosi fuor passati
sovra cu’ io avea l’occhio tenuto,
rivolsilo a guardar li altri mal nati.

Когда умчались два безумца вспять,
Я отвратил от них глаза со смутой
И стад других проклятых созерцать.

Io vidi un, fatto a guisa di lëuto,
pur ch’elli avesse avuta l’anguinaia
tronca da l’altro che l’uomo ha forcuto.

Гляжу: один сидит, как лютня, вздутый,
Когда б отнять у грешника долой
Ту часть, где бедра у людей примкнуты.

La grave idropesì, che sì dispaia
le membra con l’omor che mal converte,
che ’l viso non risponde a la ventraia,

От тягостной болезни водяной –
Которая, член искажая каждый,
Лик изсушает, вздув живот горой,–

faceva lui tener le labbra aperte
come l’etico fa, che per la sete
l’un verso ’l mento e l’altro in sù rinverte.

Не мог он губ сомкнуть хотя б однажды,
Как чахнущий, которого уста
Изсохшия разверзлися от жажды.

«O voi che sanz’ alcuna pena siete,
e non so io perché, nel mondo gramo»,
diss’ elli a noi, «guardate e attendete

“О вы, которых в страшные места
Ведет не казнь (а почему, не знаю!)”
Сказал он нам: “взгляните вы сюда!

a la miseria del maestro Adamo;
io ebbi, vivo, assai di quel ch’i’ volli,
e ora, lasso!, un gocciol d’acqua bramo.

Маэстр Адам, как я томлюсь, страдаю!
Живой имел я все, чего желал,
Ах! здесь одной лишь капли вод желаю!

Li ruscelletti che d’i verdi colli
del Casentin discendon giuso in Arno,
faccendo i lor canali freddi e molli,

Ручьи, что в Арно катятся со скал
По зелени пригорков Казентина,
Где так игрив, так светел их кристалл,–

sempre mi stanno innanzi, e non indarno,
ché l’imagine lor vie più m’asciuga
che ’l male ond’ io nel volto mi discarno.

Всегда передо мной, а вот причина,
Почто мне лик, сильней недугов всех,
Так изсушает тех ручьев картина.

La rigida giustizia che mi fruga
tragge cagion del loco ov’ io peccai
a metter più li miei sospiri in fuga.

Суд праведный, карающий мой грех,
Край, где грешил я, мне затем представил,
Чтоб безпрестанно я вздыхал как мех.

Ivi è Romena, là dov’ io falsai
la lega suggellata del Batista;
per ch’io il corpo sù arso lasciai.

Вон там Роменя, град, где я подбавил
Худой состав в крестителеву смесь:
За то в огне я тело там оставил.

Ma s’io vedessi qui l’anima trista
di Guido o d’Alessandro o di lor frate,
per Fonte Branda non darei la vista.

Но если б Гвид, иль Александр был здесь,
Или их брать: чтоб знать, как он наказан,
Я отдал бы источник Бранды весь.

Dentro c’è l’una già, se l’arrabbiate
ombre che vanno intorno dicon vero;
ma che mi val, c’ho le membra legate?

Один ужь здесь, коль верить я обязан
Тому, что Скикки мне твердил в бреду;
Но что мне в том? я по ногам здесь связан!

S’io fossi pur di tanto ancor leggero
ch’i’ potessi in cent’ anni andare un’oncia,
io sarei messo già per lo sentiero,

Будь легок я хоть столько на ходу,
Что во сто лет прошел бы дюйм, не боле,
То и тогда б пошел я в путь в аду

cercando lui tra questa gente sconcia,
con tutto ch’ella volge undici miglia,
e men d’un mezzo di traverso non ci ha.

В толпе больных искать его на воле,
Хотя кругом в двенадцать миль больших
И поперег в полмилю это поле.

Io son per lor tra sì fatta famiglia;
e’ m’indussero a batter li fiorini
ch’avevan tre carati di mondiglia».

В семью такую я попал за них;
По просьбе их, я меди три карата
Вмешал в состав флоринов золотых.”

E io a lui: «Chi son li due tapini
che fumman come man bagnate ’l verno,
giacendo stretti a’ tuoi destri confini?».

И я: “Кто ж эти два твоя собрата
Лежат на право близ тебя, дымясь,
Как мокрая рука, в мороз подъята?

«Qui li trovai—e poi volta non dierno—»,
rispuose, «quando piovvi in questo greppo,
e non credo che dieno in sempiterno.

– “Я их нашел, низвергшись в эту грязь;”
Он отвечал: “с тех пор лежат безгласно
И будут в век лежать, не шевелясь.

L’una è la falsa ch’accusò Gioseppo;
l’altr’ è ’l falso Sinon greco di Troia:
per febbre aguta gittan tanto leppo».

Одной Иосиф обвинен напрасно;
Другой из Трои лживый грек Синон:
В гнилой горячке так смердят ужасно.” –

E l’un di lor, che si recò a noia
forse d’esser nomato sì oscuro,
col pugno li percosse l’epa croia.

Тут гордый грек – был видно оскорблен
Постыдным именем – в тугое брюхо
Его ударил кулаком, и звон

Quella sonò come fosse un tamburo;
e mastro Adamo li percosse il volto
col braccio suo, che non parve men duro,

Как барабан оно издало глухо;
А мастр Адам, ожесточась от мук,
Хватил его рукой не легче в ухо,

dicendo a lui: «Ancor che mi sia tolto
lo muover per le membra che son gravi,
ho io il braccio a tal mestiere sciolto».

Сказав: “Пускай лишил меня недуг
Движенья ног; но знай, на службу эту
Еще никто не приковал мне рук.”

Ond’ ei rispuose: «Quando tu andavi
al fuoco, non l’avei tu così presto;
ma sì e più l’avei quando coniavi».

109.– “Не так проворен ты казался свету,
Идя в огонь;” сказал Синон в ответ:
“За то проворней выбивал монету.”

E l’idropico: «Tu di’ ver di questo:
ma tu non fosti sì ver testimonio
là ’ve del ver fosti a Troia richesto».

А тот ему: “Ты прав, в том слова нет;
Но так ли прав ты был, когда Трояне
Тебя просиди им подать совет?”

«S’io dissi falso, e tu falsasti il conio»,
disse Sinon; «e son qui per un fallo,
e tu per più ch’alcun altro demonio!».

– “Я лгал в словах, а ты солгал в чекане;”
Сказал Синон: “один лишь грех на мне;
С тобой же вряд сравнится бес в обмане.” –

«Ricorditi, spergiuro, del cavallo»,
rispuose quel ch’avëa infiata l’epa;
«e sieti reo che tutto il mondo sallo!».

“Эй, вероломец! вспомни о коне!
Весь мир узнал обман твой пресловутый;”
Сказал брюхан: “казнись за то вдвойне!”

«E te sia rea la sete onde ti crepa»,
disse ’l Greco, «la lingua, e l’acqua marcia
che ’l ventre innanzi a li occhi sì t’assiepa!».

Но грек: “А ты казнися жаждой лютой,
Пока язык твой треснет и живот,
Водою тухлой как гора раздутый!”

Allora il monetier: «Così si squarcia
la bocca tua per tuo mal come suole;
ché, s’i’ ho sete e omor mi rinfarcia,

Тогда монетчик: “Разорви ж ты рот
За злую речь! пуст я раздут водою*
Пусть жаждою томлюсь я круглый год, ’

tu hai l’arsura e ’l capo che ti duole,
e per leccar lo specchio di Narcisso,
non vorresti a ’nvitar molte parole».

За то в жару с больной ты головою!
А чтоб лизнуть Нарциссова стекла
Вряд остановка будет за тобою.” –

Ad ascoltarli er’ io del tutto fisso,
quando ’l maestro mi disse: «Or pur mira,
che per poco che teco non mi risso!».

Их злая брань весь ум мои завлекла;
Но тут поэт: “Смотри, еще не много –
И между нас посеется вражда.”

Quand’ io ’l senti’ a me parlar con ira,
volsimi verso lui con tal vergogna,
ch’ancor per la memoria mi si gira.

И я, услышав глас поэта строгий,
Спешил к нему с таким в лице стыдом,
Что и досель смущаюсь дум тревогой.

Qual è colui che suo dannaggio sogna,
che sognando desidera sognare,
sì che quel ch’è, come non fosse, agogna,

Как человек, томимый страшным сном,
Во сне желает, чтобы сном остался
Внезапный страх, смутивший сердце в нем:

tal mi fec’ io, non possendo parlare,
che disïava scusarmi, e scusava
me tuttavia, e nol mi credea fare.

Так без речей в смущеньи я терялся,
Желая извиниться, и, того
Не замечая, молча извинялся.

«Maggior difetto men vergogna lava»,
disse ’l maestro, «che ’l tuo non è stato;
però d’ogne trestizia ti disgrava.

Но вождь: “Проступок больший твоего
И меньшею стыдливостью смывают:
Смири ж тревогу сердца своего.

E fa ragion ch’io ti sia sempre allato,
se più avvien che fortuna t’accoglia
dove sien genti in simigliante piato:

Но помни: всюду на тебя взирают
Глаза мои, когда придем туда,
Где спор подобный люди затевают:

ché voler ciò udire è bassa voglia».

Внимать ему не должно без стыда.”

31 Inferno · Canto XXXI

Una medesma lingua pria mi morse,
sì che mi tinse l’una e l’altra guancia,
e poi la medicina mi riporse;

Язык, меня так сильно уязвивший,
Что от стыда весь лик мой запылал,
Был мне и врач, боль сердца утоливший.

così od’ io che solea far la lancia
d’Achille e del suo padre esser cagione
prima di trista e poi di buona mancia.

Так Ахилесс – я некогда слыхал –
Сперва разил копьем своим нещадно,
А после им же раны исцелял.

Noi demmo il dosso al misero vallone
su per la ripa che ’l cinge dintorno,
attraversando sanza alcun sermone.

Разставшись с сей долиной безотрадной,
Мы в гробовом молчаньи перешли
Лежавший вкруг нея оплот громадный.

Quiv’ era men che notte e men che giorno,
sì che ’l viso m’andava innanzi poco;
ma io senti’ sonare un alto corno,

Был сумрак здесь, ни день, ни ночь земли,
И взор не мог проникнуть в воздух сжатый;
Но слышал я столь громкий рог вдали,

tanto ch’avrebbe ogne tuon fatto fioco,
che, contra sé la sua via seguitando,
dirizzò li occhi miei tutti ad un loco.

Что перед ним ничто громов раскаты,
и я, на встречу звуку, поспешил
Направить очи, ужасом объятый.

Dopo la dolorosa rotta, quando
Carlo Magno perdé la santa gesta,
non sonò sì terribilmente Orlando.

По страшной битве, где не довершил
Великий Карл священного обета,
Не так ужасно в рог Орланд трубил.

Poco portäi in là volta la testa,
che me parve veder molte alte torri;
ond’ io: «Maestro, dì, che terra è questa?».

Я вверх взглянул и в воздухе без света,
Казалось, зрел высоких башен ряд
И рек: “Учитель, что за крепость эта?”

Ed elli a me: «Però che tu trascorri
per le tenebre troppo da la lungi,
avvien che poi nel maginare abborri.

А он: “За то, что в адский мрак и смрад
Ты слишком вдаль глядишь, воображенье
Густою мглой твой обмануло взгляд.

Tu vedrai ben, se tu là ti congiungi,
quanto ’l senso s’inganna di lontano;
però alquanto più te stesso pungi».

Пришед туда, поймешь, как отдаленье
Обманчиво для ваших чувств порой;
Но несколько ускорь свое теченье.”

Poi caramente mi prese per mano
e disse: «Pria che noi siam più avanti,
acciò che ’l fatto men ti paia strano,

И, длань мою взяв ласково рукой,
Сказал: “Пока достигнем той стремнины,
Чтоб менее смущался разум твой,

sappi che non son torri, ma giganti,
e son nel pozzo intorno da la ripa
da l’umbilico in giuso tutti quanti».

Узнай: не башни то, но исполины
Над кладезем возносят грозный стан,
Погружены по пояс в глубь пучины.”

Come quando la nebbia si dissipa,
lo sguardo a poco a poco raffigura
ciò che cela ’l vapor che l’aere stipa,

Как взор, когда разсеется туман,
Распознает предметы по немногу
Сквозь пар, которым воздух был заткан:

così forando l’aura grossa e scura,
più e più appressando ver’ la sponda,
fuggiemi errore e cresciemi paura;

Так, подаваясь далее в дорогу
И взор вперяя в мрак густой, я вдруг
Прогнал мечту и в грудь вселил тревогу.

però che, come su la cerchia tonda
Montereggion di torri si corona,
così la proda che ’l pozzo circonda

Как на горе, занявши полный круг,
В венце бойниц стоит Монтереджионе:
Так высятся над кладезем вокруг,

torreggiavan di mezza la persona
li orribili giganti, cui minaccia
Giove del cielo ancora quando tuona.

43, Таясь до чресл в его глубоком лоне,
Гиганты, им же олимпийский бог
Еще грозит, когда гремит на троне.

E io scorgeva già d’alcun la faccia,
le spalle e ’l petto e del ventre gran parte,
e per le coste giù ambo le braccia.

Лик одного ужь разсмотреть я мог,
Рамена, грудь, вдоль ребр висящи длани
И весь живот почти до самых ног.

Natura certo, quando lasciò l’arte
di sì fatti animali, assai fé bene
per tòrre tali essecutori a Marte.

Прескши род чудовищных созданий,
Природа, сколь была добра ты к нам,
Отняв столь лютых палачей у брани.

E s’ella d’elefanti e di balene
non si pente, chi guarda sottilmente,
più giusta e più discreta la ne tene;

И если жизнь даруешь ты слонам
Или китам, то всяк с разсудком ясным
Поймет твою премудрость: ибо там,

ché dove l’argomento de la mente
s’aggiugne al mal volere e a la possa,
nessun riparo vi può far la gente.

Где злая воля связана с ужасным
Избытком сил, где разум зол и дик,
Там более зашиты нет несчастным.

La faccia sua mi parea lunga e grossa
come la pina di San Pietro a Roma,
e a sua proporzione eran l’altre ossa;

Огромен, толст казался страшный лик,
Как в Риме шар с гробницы Адриана,
И соразмерно с ним был рост велик.

sì che la ripa, ch’era perizoma
dal mezzo in giù, ne mostrava ben tanto
di sovra, che di giugnere a la chioma

От скал, служивших запоном для стана,
На столько вверх вздымался призрак сей,
Что тщетно б три фригийца великана

tre Frison s’averien dato mal vanto;
però ch’i’ ne vedea trenta gran palmi
dal loco in giù dov’ omo affibbia ’l manto.

Достичь пытались до его кудрей:
Пальм тридцать было до той части тела,
Где пряжкой плащ застегнут у людей.

«Raphèl maì amècche zabì almi»,
cominciò a gridar la fiera bocca,
cui non si convenia più dolci salmi.

“Mai amech zabi almi rafela!”
Тут завопила бешеная паст,
Что никогда иных псалмов не пела.

E ’l duca mio ver’ lui: «Anima sciocca,
tienti col corno, e con quel ti disfoga
quand’ ira o altra passïon ti tocca!

Но вождь: “Глупец! твоя ничтожна власть;
Возмись за рог и речью непонятной
Излей свой гнев, или другую страсть.

Cércati al collo, e troverai la soga
che ’l tien legato, o anima confusa,
e vedi lui che ’l gran petto ti doga».

Сыщи ремень у выи, дух развратный!
Помешанный! на нем твой рог висит;
Смотри, вот он у груди необъятной.”

Poi disse a me: «Elli stessi s’accusa;
questi è Nembrotto per lo cui mal coto
pur un linguaggio nel mondo non s’usa.

И мне потом: “Он сам себя винит;
Он был причиной, он – Немврод ужасный,
Что мир наречьем разным говорит.

Lasciànlo stare e non parliamo a vòto;
ché così è a lui ciascun linguaggio
come ’l suo ad altrui, ch’a nullo è noto».

Оставь его; с ним говорить напрасно:
Как для него невнятна речь людей,
Так и его наречье всем неясно.”

Facemmo adunque più lungo vïaggio,
vòlti a sinistra; e al trar d’un balestro
trovammo l’altro assai più fero e maggio.

Тут мы пошли и встретили левей,
На перелет стрелы из самострела,
Другую тень огромней и страшней.

A cigner lui qual che fosse ’l maestro,
non so io dir, ma el tenea soccinto
dinanzi l’altro e dietro il braccio destro

Не знаю, кто сковал ее так смело;
Но спереди на шуйцу ей легла,
А на руку десную сзади тела

d’una catena che ’l tenea avvinto
dal collo in giù, sì che ’n su lo scoperto
si ravvolgëa infino al giro quinto.

Стальная цепь, которая была
Протянута от плечь до края бездны
И тень пять раз спиралью обвила.

«Questo superbo volle esser esperto
di sua potenza contra ’l sommo Giove»,
disse ’l mio duca, «ond’ elli ha cotal merto.

“Надменный сей, потрясший своды звездны,
Дерзнул вступить с державным Зевсом в брани,
Сказал поэт: “здесь суд ему возмездный.

Fïalte ha nome, e fece le gran prove
quando i giganti fer paura a’ dèi;
le braccia ch’el menò, già mai non move».

То Эфиальт, с богов сбиравший дань,
Когда гиганты их смутили спором;
Теперь во век его недвижна длань.”

E io a lui: «S’esser puote, io vorrei
che de lo smisurato Brïareo
esperïenza avesser li occhi mei».

А я: “Скажи, где Бриарей, в котором
Такая мощь? желал бы я, поэт,
Громадный рост его измерить взором.”

Ond’ ei rispuose: «Tu vedrai Anteo
presso di qui che parla ed è disciolto,
che ne porrà nel fondo d’ogne reo.

100.– “Вблизи от нас Антей,” он мне в ответ:
“Он говорит и не закован в цепи;
Он впустит нас в пучину лютых бед.

Quel che tu vuo’ veder, più là è molto
ed è legato e fatto come questo,
salvo che più feroce par nel volto».

Но Бриарей там далее в вертепе:
Он столь же дик и скован навсегда;
Но страшный вид его еще свирепей.”

Non fu tremoto già tanto rubesto,
che scotesse una torre così forte,
come Fïalte a scuotersi fu presto.

С подобным треском башню никогда
Не рушила землетрясенья сила,
С каким потрясся Эфиальт тогда.

Allor temett’ io più che mai la morte,
e non v’era mestier più che la dotta,
s’io non avessi viste le ritorte.

О! никогда так смерть мне не грозила,
И если б я не зрел на нем цепей,–
Одна боязнь меня бы умертвила.

Noi procedemmo più avante allotta,
e venimmo ad Anteo, che ben cinque alle,
sanza la testa, uscia fuor de la grotta.

Тогда пошли мы дальше, где Антей
Из пропасти поднял чело в гордыне,
До головы имея пять локтей.

«O tu che ne la fortunata valle
che fece Scipïon di gloria reda,
quand’ Anibàl co’ suoi diede le spalle,

“О ты, губитель львов на той долине,
Где Сципион такую честь стяжал,
А враг его бежал во след дружине!

recasti già mille leon per preda,
e che, se fossi stato a l’alta guerra
de’ tuoi fratelli, ancor par che si creda

О! если б ты с гигантами бросал,
Как с братьями, на небо гром оружий,
То, верно б, рок победой вас венчал,

ch’avrebber vinto i figli de la terra:
mettine giù, e non ten vegna schifo,
dove Cocito la freddura serra.

Сыны земли, воинственные мужи!
В труд не вмени нас опустить в тот край,
Где весь Коцит оледенел от стужи.

Non ci fare ire a Tizio né a Tifo:
questi può dar di quel che qui si brama;
però ti china e non torcer lo grifo.

Идти к Тифею нас не принуждай;
Тебе за все воздать мой спутник может;
О! наклонись и глаз не отвращай.

Ancor ti può nel mondo render fama,
ch’el vive, e lunga vita ancor aspetta
se ’nnanzi tempo grazia a sé nol chiama».

Твою он славу в мир том умножит:
Он жив и ждет жизнь долгую себе,
Коль ранний срок ей Благость не положит.

Così disse ’l maestro; e quelli in fretta
le man distese, e prese ’l duca mio,
ond’ Ercule sentì già grande stretta.

Так вождь молил и, вняв его мольбе,
Антей огромные раздвиг объятья,
Которых мощь Алкид познал в борьбе.

Virgilio, quando prender si sentio,
disse a me: «Fatti qua, sì ch’io ti prenda»;
poi fece sì ch’un fascio era elli e io.

“Скорей ко мне, чтоб мог тебя обнять я!”
Вскричал поэт, когда был схвачен им:
И мы друг друга обняли как братья.

Qual pare a riguardar la Carisenda
sotto ’l chinato, quando un nuvol vada
sovr’ essa sì, ched ella incontro penda:

Как Карисеида,– если взор вперим
На склон её, когда над ней промчится
Тень облака,– склоняется пред ним:

tal parve Antëo a me che stava a bada
di vederlo chinare, e fu tal ora
ch’i’ avrei voluto ir per altra strada.

Так он спешил всем телом наклониться,
И в ужасе в ту бездну в хлад и мрак
Иным путем желал бы я спуститься.

Ma lievemente al fondo che divora
Lucifero con Giuda, ci sposò;
né, sì chinato, lì fece dimora,

Он нас спустил туда, где вечный враг
С Иудой стынет в бездне подземельной,
И, наклонен, сам не остался так,

e come albero in nave si levò.

Но вдруг поднялся мачтой корабельной.

32 Inferno · Canto XXXII

S’ïo avessi le rime aspre e chiocce,
come si converrebbe al tristo buco
sovra ’l qual pontan tutte l’altre rocce,

Будь стих мой груб,будь рифмы хриплы, дики,
Приличые проклятой бездне сей,
Всех прочих скал несущей гнет великий,–

io premerei di mio concetto il suco
più pienamente; ma perch’ io non l’abbo,
non sanza tema a dicer mi conduco;

Из дум моих я б выжал сок полней;
Но где стихи, чтоб выразить ту яму,
И кто без страха вымолвит о ней?

ché non è impresa da pigliare a gabbo
discriver fondo a tutto l’universo,
né da lingua che chiami mamma o babbo.

Да будет же тот вечно предам сраму,
Кто б вздумал дно вселенной описать
На языке, зовущем папу, маму.

Ma quelle donne aiutino il mio verso
ch’aiutaro Anfïone a chiuder Tebe,
sì che dal fatto il dir non sia diverso.

Но да послужат девы мне опять,
Помогшия певцу воздвигнуть Фивы,
Чтоб истину мог стих мой передать!

Oh sovra tutte mal creata plebe
che stai nel loco onde parlare è duro,
mei foste state qui pecore o zebe!

О чернь! о род пред всеми злочестивый!
И вспомнить страшно, где гнездишься ты!
О лучше, если б родились зверьми вы!

Come noi fummo giù nel pozzo scuro
sotto i piè del gigante assai più bassi,
e io mirava ancora a l’alto muro,

Когда гигант в глубь вечной темноты
К ногам своим спустил нас из объятий
И я еще взирал на высоты,–

dicere udi’mi: «Guarda come passi:
va sì, che tu non calchi con le piante
le teste de’ fratei miseri lassi».

Вдруг, возле нас, раздался крик проклятии:
“Гляди же под ноги и так пятой.
Не попирай годов несчастных братий!”

Per ch’io mi volsi, e vidimi davante
e sotto i piedi un lago che per gelo
avea di vetro e non d’acqua sembiante.

И, обратясь, узрел я пред собой
Дно озера, которое с кристаллом
Имело больше сходства, чем с водой.

Non fece al corso suo sì grosso velo
di verno la Danoia in Osterlicchi,
né Tanaï là sotto ’l freddo cielo,

Сам Танаис в стремленьи одичалом,
Иль в Австрии Дунай среди снегов
Не отягчен столь толстым покрывалом,

com’ era quivi; che se Tambernicchi
vi fosse sù caduto, o Pietrapana,
non avria pur da l’orlo fatto cricchi.

Как здесь Коцит, и пусть в ceй мрачный ров
Вдруг с Пьетропаной Таверник свалится,–
Не затрещит под ними лед с краев.

E come a gracidar si sta la rana
col muso fuor de l’acqua, quando sogna
di spigolar sovente la villana,

И как лягушка, квакая, стремится
Из лужи мордой в те часы, когда
Колосьев сбор порой крестьянке снится:

livide, insin là dove appar vergogna
eran l’ombre dolenti ne la ghiaccia,
mettendo i denti in nota di cicogna.

Так до ланит, где зеркало стыда,
Замерзли тени, щелкая зубами,
Как аисты, и посинев средь льда.

Ognuna in giù tenea volta la faccia;
da bocca il freddo, e da li occhi il cor tristo
tra lor testimonianza si procaccia.

Все грешники поникли головами;
Скорбь их сердец является в очах,
О холоде твердят они устами.

Quand’ io m’ebbi dintorno alquanto visto,
volsimi a’ piedi, e vidi due sì stretti,
che ’l pel del capo avieno insieme misto.

Я вниз взглянул и под собой в ногах
Увидел двух, которых льды так смяли,
Что кудри спутались на их главах.

«Ditemi, voi che sì strignete i petti»,
diss’ io, «chi siete?». E quei piegaro i colli;
e poi ch’ebber li visi a me eretti,

“Скажите, вы, что грудь так с грудью сжали,”
Спросил я: “кто вы?” – И на мой вопрос,
Закинув выи, взор они подняли.

li occhi lor, ch’eran pria pur dentro molli,
gocciar su per le labbra, e ’l gelo strinse
le lagrime tra essi e riserrolli.

Из глаз, когда-то влажных, капли слез
До самых губ они струили оба,
И новым льдом им губы сжал мороз:

Con legno legno spranga mai non cinse
forte così; ond’ ei come due becchi
cozzaro insieme, tanta ira li vinse.

Так плотно брусьев не скрепляет скоба!
Они же лбами грянулись сильней,
Чем два козла: так их объяла злоба.

E un ch’avea perduti ambo li orecchi
per la freddura, pur col viso in giùe,
disse: «Perché cotanto in noi ti specchi?

И вот, один, лишившийся ушей
От холода, лицем прильнувши к льдине,
Сказал: “За чем глазеешь на теней?

Se vuoi saper chi son cotesti due,
la valle onde Bisenzo si dichina
del padre loro Alberto e di lor fue.

Или хочешь знать, кто эти два? в долине,
Где с гор бежит Бизенцио ручьем,
Отец их, Альберт, с ними жил доныне.

D’un corpo usciro; e tutta la Caina
potrai cercare, e non troverai ombra
degna più d’esser fitta in gelatina:

Они два брата: обойди кругом
Каину всю, не встретишь пред собою,
Кто б с большим правом стынул подо льдом:

non quelli a cui fu rotto il petto e l’ombra
con esso un colpo per la man d’Artù;
non Focaccia; non questi che m’ingombra

Ни тот, чью грудь и тень своей рукою
Пронзил Артур, нижё Фокаччья сам,
Ни даже сей, который головою

col capo sì, ch’i’ non veggio oltre più,
e fu nomato Sassol Mascheroni;
se tosco se’, ben sai omai chi fu.

Мешает в даль смотреть моим очам,–
Предатель Сассоль: если ты Тосканец,
То ты о нем слыхал конечно там.

E perché non mi metti in più sermoni,
sappi ch’i’ fu’ il Camiscion de’ Pazzi;
e aspetto Carlin che mi scagioni».

Но чтоб скорей нам кончить, чужестранец,
Узнай: я Падзи; я Карлино жду,
Пред чьим грехом мой грех утратит глянец.” –

Poscia vid’ io mille visi cagnazzi
fatti per freddo; onde mi vien riprezzo,
e verrà sempre, de’ gelati guazzi.

Потом я зрел тму песьих лиц во льду
И я дрожал и в век дрожать я буду,
Лишь вечный лед на память приведу.

E mentre ch’andavamo inver’ lo mezzo
al quale ogne gravezza si rauna,
e io tremava ne l’etterno rezzo;

Пока мы шли к средине, где отвсюду
Стремится тяжесть к центру своему,
И с трепетом я зрел льдяную груду,–

se voler fu o destino o fortuna,
non so; ma, passeggiando tra le teste,
forte percossi ’l piè nel viso ad una.

Судил ли рок, иль случай вел к тому,
Не знаю, но, идя меж черепами,
Ногой я в лоб ударил одному.

Piangendo mi sgridò: «Perché mi peste?
se tu non vieni a crescer la vendetta
di Montaperti, perché mi moleste?».

“За что ж ты бьешь?” вскричал он со слезами:
“Коль не пришел ты месть усугубить
За Монт’ Аперти, что гнетешь ногами?”

E io: «Maestro mio, or qui m’aspetta,
sì ch’io esca d’un dubbio per costui;
poi mi farai, quantunque vorrai, fretta».

А я: “О вождь! позволь мне здесь побыть,
Чтоб выведать, кто этот грешник новый?
Потом веди, как хочешь, мне спешить.”

Lo duca stette, e io dissi a colui
che bestemmiava duramente ancora:
«Qual se’ tu che così rampogni altrui?».

Учитель стал; а я направил слово
К тому, которые мне еще грозил:
“Скажи, кто ты, хулитель мой суровый?”

«Or tu chi se’ che vai per l’Antenora,
percotendo», rispuose, «altrui le gote,
sì che, se fossi vivo, troppo fora?».

– “А кто ты сам?” мне грешник возразил:
“Ты в Антеноре так разишь нам лицы”
Что и живой не так бы поразил.” –

«Vivo son io, e caro esser ti puote»,
fu mia risposta, «se dimandi fama,
ch’io metta il nome tuo tra l’altre note».

“Я жив и, выйдя из льдяной темницы,”
Был моя ответ: “я и тебя включу,
Коль славы ждешь, к другим в свои страницы.”

Ed elli a me: «Del contrario ho io brama.
Lèvati quinci e non mi dar più lagna,
ché mal sai lusingar per questa lama!».

А он на то: “Противного хочу;
Прочь от меня! не досаждай мне доле:
В сей пропасти за десть я не плачу.”

Allor lo presi per la cuticagna
e dissi: «El converrà che tu ti nomi,
o che capel qui sù non ti rimagna».

97.– “О! если так, ответишь по неволе,”
Вскричал я, в выю уцепясь ногтьми:
“Иль волоска я не оставлю боде!” –

Ond’ elli a me: «Perché tu mi dischiomi,
né ti dirò ch’io sia, né mosterrolti,
se mille fiate in sul capo mi tomi».

А он: “Пожалуй, все себе возьми;
Но не скажу, кто я, я не открою,
Хоть бей меня, хоть череп проломи.”

Io avea già i capelli in mano avvolti,
e tratti glien’ avea più d’una ciocca,
latrando lui con li occhi in giù raccolti,

Ужь в волосы вцепился я рукою
И много косм с изменника сорвал,
А он завыл с пониклой годовою;

quando un altro gridò: «Che hai tu, Bocca?
non ti basta sonar con le mascelle,
se tu non latri? qual diavol ti tocca?».

Вдруг слышу вопль: “Что, Бокка, закричал?
Аль челюстью стучать не надоело,
Что лаешь так? кои чорт к тебе пристал?”

«Omai», diss’ io, «non vo’ che più favelle,
malvagio traditor; ch’a la tua onta
io porterò di te vere novelle».

109–“Молчи ж,” я рек: “изменник закоснелый!
Тебе упорство не могло помочь:
Позорь твой в мире возвещу я смело.” –

«Va via», rispuose, «e ciò che tu vuoi conta;
ma non tacer, se tu di qua entro eschi,
di quel ch’ebbe or così la lingua pronta.

“Болтай, что хочешь убираяся прочь,
Но и о том, что так язык торопит,
Не умолчи, покинув адску ночь.

El piange qui l’argento de’ Franceschi:
“Io vidi”, potrai dir, “quel da Duera
là dove i peccatori stanno freschi”.

О золоте французов здесь он вопит;
Скажи: Дуеру видел я во рву
На холодке, где бес измену топит.

Se fossi domandato “Altri chi v’era?”,
tu hai dallato quel di Beccheria
di cui segò Fiorenza la gorgiera.

С ним и других тебе я назову:”
Вот Беккерия близ тебя, сложившия
В Флоренции под топором главу.

Gianni de’ Soldanier credo che sia
più là con Ganellone e Tebaldello,
ch’aprì Faenza quando si dormia».

Там, думаю, дель Сольданьер, застывший
С злым Ганнелоном; дале – Трибальдел,
В Фаэнцу ночью двери отворивший.” –

Noi eravam partiti già da ello,
ch’io vidi due ghiacciati in una buca,
sì che l’un capo a l’altro era cappello;

Мы прочь пошли, и в яме я узрел
Двоих замерзших так, что покрывает
Глава главу – мучения предел!

e come ’l pan per fame si manduca,
così ’l sovran li denti a l’altro pose
là ’ve ’l cervel s’aggiugne con la nuca:

И как голодный жадно хлеб съедает,
Так верхний зубы в нижнего вонзал
У выи там, где в череп мозг вступает.

non altrimenti Tidëo si rose
le tempie a Menalippo per disdegno,
che quei faceva il teschio e l’altre cose.

Как Меналипповы виски глодал
Тидей, безумным ослеплен раздором:
Так этот грешник череп раздирал.

«O tu che mostri per sì bestial segno
odio sovra colui che tu ti mangi,
dimmi ’l perché», diss’ io, «per tal convegno,

“О ты, который с столь свирепым взором
Грызешь главу соседу своему,
Скажи, за что,” спросил я: “с уговором,

che se tu a ragion di lui ti piangi,
sappiendo chi voi siete e la sua pecca,
nel mondo suso ancora io te ne cangi,

Что если ты по праву мстишь ему”
То я, узнав о вас, о вашей доле,
Предам его позорному клейму,

se quella con ch’io parlo non si secca».

Коль не отсохнет мой язык дотоле.” –

33 Inferno · Canto XXXIII

La bocca sollevò dal fiero pasto
quel peccator, forbendola a’ capelli
del capo ch’elli avea di retro guasto.

Уста подъял от мерзостного брашна
Сей грешник, кровь отер с них по власам
Главы, им в тыл изгрызенной так страшно,

Poi cominciò: «Tu vuo’ ch’io rinovelli
disperato dolor che ’l cor mi preme
già pur pensando, pria ch’io ne favelli.

И начал он: “Ты хочешь, чтоб я сам
Раскрыл ту скорбь, что грудь томит как бремя,
Лишь вспомню то, о чем я передам.

Ma se le mie parole esser dien seme
che frutti infamia al traditor ch’i’ rodo,
parlar e lagrimar vedrai insieme.

Но коль слова мои должны быть семя,
Чтоб плод его злодею в срам возник,–
И речь и плач услышишь в то же время.

Io non so chi tu se’ né per che modo
venuto se’ qua giù; ma fiorentino
mi sembri veramente quand’ io t’odo.

Не знаю, кто ты, как сюда проник;
Но убежден, что слышу гражданина
Флоренции: так звучен твой язык!

Tu dei saper ch’i’ fui conte Ugolino,
e questi è l’arcivescovo Ruggieri:
or ti dirò perché i son tal vicino.

Ты должен знать, что граф я Уголино,
А он – архиепископ Руджиер,
И почему сосед мой, вот причина.

Che per l’effetto de’ suo’ mai pensieri,
fidandomi di lui, io fossi preso
e poscia morto, dir non è mestieri;

Не говорю, как в силу подлых мер
Доверчиво я вдался в обольщенье
И как сгубил меня он лицемер.

però quel che non puoi avere inteso,
cioè come la morte mia fu cruda,
udirai, e saprai s’e’ m’ha offeso.

Но, выслушав, разсей свое сомненье,
О том, как страшно я окончил дни;
Потом суди: то было ль оскорбленье!

Breve pertugio dentro da la Muda,
la qual per me ha ’l titol de la fame,
e che conviene ancor ch’altrui si chiuda,

Печальное отверстье западни –
По мне ей имя Башня Глада стало:
Погибли в муках в ней не мы одни!–

m’avea mostrato per lo suo forame
più lune già, quand’ io feci ’l mal sonno
che del futuro mi squarciò ’l velame.

Семь раз луны рожденье мне являло
Сквозь щель свою, как вдруг зловещий сон
С грядущого сорвал мне покрывало.

Questi pareva a me maestro e donno,
cacciando il lupo e ’ lupicini al monte
per che i Pisan veder Lucca non ponno.

Приснилось мне: как вождь охоты, он
Гнал волка и волчат к горе, которой
Для Пизы вид на Лукку загражден.

Con cagne magre, studïose e conte
Gualandi con Sismondi e con Lanfranchi
s’avea messi dinanzi da la fronte.

Со стаей псиц, голодной, чуткой, скорой,
Гваланд, Сисмонди и Ланфранк неслись
Пред бешеным ловцем, в погоне спорой.

In picciol corso mi parieno stanchi
lo padre e ’ figli, e con l’agute scane
mi parea lor veder fender li fianchi.

По малой гонке – мне потом приснись –
Отец с детьми попал усталый в сети
И псы клыками в ребра им впились.

Quando fui desto innanzi la dimane,
pianger senti’ fra ’l sonno i miei figliuoli
ch’eran con meco, e dimandar del pane.

Проснулся я и слышу на разсвете:
Мучительным встревоженные сном,
Рыдая громко, просят хлеба дети.

Ben se’ crudel, se tu già non ti duoli
pensando ciò che ’l mio cor s’annunziava;
e se non piangi, di che pianger suoli?

Жесток же ты, когда ужь мысль о том,
Что мне грозило, в скорбь тебя не вводит!
Не плачешь здесь – ты плакал ли о ком?

Già eran desti, e l’ora s’appressava
che ’l cibo ne solëa essere addotto,
e per suo sogno ciascun dubitava;

Ужь мы проснулись; вот и час приходить,
Когда нам в башню приносили хлеб,
Но страшный сон в сомненье всех приводит.

e io senti’ chiavar l’uscio di sotto
a l’orribile torre; ond’ io guardai
nel viso a’ mie’ figliuoi sanza far motto.

Вдруг слышу: сверху забивают склеп
Ужасной башни! Я взглянул с тоскою
В лице детей, безмолвен и свиреп.

Io non piangëa, sì dentro impetrai:
piangevan elli; e Anselmuccio mio
disse: “Tu guardi sì, padre! che hai?”.

Не плакал я, окаменев душою;
Они ж рыдали, и Ансельмий мой:
“Что смотришь так, отец мой? что с тобою?”

Perciò non lagrimai né rispuos’ io
tutto quel giorno né la notte appresso,
infin che l’altro sol nel mondo uscìo.

Я не рыдал, молчал я как немой
Весь день, всю ночь, доколе свет денницы
Не проблеснул на тверди голубой.

Come un poco di raggio si fu messo
nel doloroso carcere, e io scorsi
per quattro visi il mio aspetto stesso,

Чуть слабый луч проник во мглу темницы,–
Свое лице, ужасное от мук,
Я вмиг узнал, узрев их страшны лицы,

ambo le man per lo dolor mi morsi;
ed ei, pensando ch’io ’l fessi per voglia
di manicar, di sùbito levorsi

И укусил я с горя пальцы рук;
Они ж, мечтав, что голода терзанье
Меня томит, сказали, вставши вдруг:

e disser: “Padre, assai ci fia men doglia
se tu mangi di noi: tu ne vestisti
queste misere carni, e tu le spoglia”.

“Отец! насыться нами: тем страданье
Нам утолив; одев детей своих
В плоть бедную, сними с них одеянье.”

Queta’mi allor per non farli più tristi;
lo dì e l’altro stemmo tutti muti;
ahi dura terra, perché non t’apristi?

Я горе скрыл, чтоб.вновь не мучить их;
Два дна молчали мы в темнице мертвой:
Что ж не разверзлась, мать-земля, в тот миг!

Poscia che fummo al quarto dì venuti,
Gaddo mi si gittò disteso a’ piedi,
dicendo: “Padre mio, ché non m’aiuti?”.

Но только день лишь наступил четвертый,
Мой Гаддо пал к ногам моим, стеня:
“Да помоги ж, отец мой!” и, простертый,

Quivi morì; e come tu mi vedi,
vid’ io cascar li tre ad uno ad uno
tra ’l quinto dì e ’l sesto; ond’ io mi diedi,

Тут умер он, и как ты зришь меня,
Так видел я: все друг за другом вскоре
От пятого и до шестого дня

già cieco, a brancolar sovra ciascuno,
e due dì li chiamai, poi che fur morti.
Poscia, più che ’l dolor, poté ’l digiuno».

Попадали. Ослепнув, на просторе
Бродил я три дни, мертвых звал детей….
Потом…. но голод был сильней, чем горе!”

Quand’ ebbe detto ciò, con li occhi torti
riprese ’l teschio misero co’ denti,
che furo a l’osso, come d’un can, forti.

Сказав, схватил с сверканием очей
Несчастный череп острыми зубами,
Что, как у пса окрепли для костей.–

Ahi Pisa, vituperio de le genti
del bel paese là dove ’l sì suona,
poi che i vicini a te punir son lenti,

О Пиза! срам пред всеми племенами
Прекрасных стран, где сладко si звучит!
Когда сосед не мстит тебе громами,

muovasi la Capraia e la Gorgona,
e faccian siepe ad Arno in su la foce,
sì ch’elli annieghi in te ogne persona!

То пусть Капрайя двинет свой гранит,
Чтоб устье Арно грудой скал заставить,
И всех граждан волнами истребит!

Che se ’l conte Ugolino aveva voce
d’aver tradita te de le castella,
non dovei tu i figliuoi porre a tal croce.

Коль Угодин себя мог обезславить
Позорной сдачей стен твоих врагам,
За что ж на казнь с ним и детей оставить?

Innocenti facea l’età novella,
novella Tebe, Uguiccione e ’l Brigata
e li altri due che ’l canto suso appella.

Век новых Фив! ужь по своим летам
Невинны были Угуччьон с Бригатой
И те, которых назвал грешник вам.–

Noi passammo oltre, là ’ve la gelata
ruvidamente un’altra gente fascia,
non volta in giù, ma tutta riversata.

Мы прочь пошли туда, где, весь объятый
Тяжелым льдом, лежит не вверх спиной,
Но опрокинут навзничь род проклятый.

Lo pianto stesso lì pianger non lascia,
e ’l duol che truova in su li occhi rintoppo,
si volge in entro a far crescer l’ambascia;

У них слеза задержана слезой,
И скорбь, преграду встретив пред очами,
Стремится внутрь с удвоенной тоской:

ché le lagrime prime fanno groppo,
e sì come visiere di cristallo,
rïempion sotto ’l ciglio tutto il coppo.

За тем что слезы смерзлись в них кусками
И, как забралом из кристалла, льдом
Наполнили глазницы под бровями.

E avvegna che, sì come d’un callo,
per la freddura ciascun sentimento
cessato avesse del mio viso stallo,

Хотя в сей миг в вертепе ледяном
Все чувства холод истребил в мгновенье,
Как бы в мозоли, на лице моем;

già mi parea sentire alquanto vento;
per ch’io: «Maestro mio, questo chi move?
non è qua giù ogne vapore spento?».

Однакож я почуял дуновенье
И рек: “О вождь! кто ветр вздымает к нам?
Не всякое ль тут стынет испаренье?”

Ond’ elli a me: «Avaccio sarai dove
di ciò ti farà l’occhio la risposta,
veggendo la cagion che ’l fiato piove».

А вождь в ответ: “Сейчас ты будешь там,
Где бури ceй исток первоначальный:
Тогда вопрос твой разрешится сам.”

E un de’ tristi de la fredda crosta
gridò a noi: «O anime crudeli
tanto che data v’è l’ultima posta,

И вот, один из мерзлых, дух печальный
Вскричал во льду: “О души злых теней,–
Столь злых, что край сужден вам самый дальный!

levatemi dal viso i duri veli,
sì ch’ïo sfoghi ’l duol che ’l cor m’impregna,
un poco, pria che ’l pianto si raggeli».

Снимите твердый мой покров с очей,
Чтоб мог излить из сердца я кручину,
Пока опять замерзнет слез ручей.”

Per ch’io a lui: «Se vuo’ ch’i’ ti sovvegna,
dimmi chi se’, e s’io non ti disbrigo,
al fondo de la ghiaccia ir mi convegna».

А я: “Коль хочешь, чтоб я сбросил льдину,
Скажи: кто ты? и пусть сойду в сей миг
К льдяному дну, коль уз с тебя не скину.”

Rispuose adunque: «I’ son frate Alberigo;
i’ son quel da le frutta del mal orto,
che qui riprendo dattero per figo».

И он тогда: “Монах я Альбериг!
В глухом саду я прозябал в злом теле:
Здесь финики вкушаю вместо фиг.”

«Oh», diss’ io lui, «or se’ tu ancor morto?».
Ed elli a me: «Come ’l mio corpo stea
nel mondo sù, nulla scïenza porto.

“Как!” я вскричал: “ты умер в самом деле?”
А он в ответ: “Что с плотию моей
Там на земле, не ведаю доселе.

Cotal vantaggio ha questa Tolomea,
che spesse volte l’anima ci cade
innanzi ch’Atropòs mossa le dea.

Та выгода быть в Птоломее сей,
Что часто шлет к ней души рок суровый,
Хотя б им Парка не пресекла дней.

E perché tu più volentier mi rade
le ’nvetrïate lagrime dal volto,
sappie che, tosto che l’anima trade

Но чтоб охотней сбросил ты оковы
Остекленевших слез с моих ланит,
Узнай: едва душа составит ковы,

come fec’ ïo, il corpo suo l’è tolto
da un demonio, che poscia il governa
mentre che ’l tempo suo tutto sia vòlto.

Как сделал я, ужь в тело в ней спешит
Вселиться бес и телом управляет,
Доколь она срок жизни совершить.

Ella ruina in sì fatta cisterna;
e forse pare ancor lo corpo suso
de l’ombra che di qua dietro mi verna.

Душа меж тем в сей кладезь упадает
И, может быть, жив телом, и поднесь
Тот дух, что здесь за мною холодает.

Tu ’l dei saper, se tu vien pur mo giuso:
elli è ser Branca Doria, e son più anni
poscia passati ch’el fu sì racchiuso».

Его ты знал, коль ты недавно здесь:
То Бранка д’ Орья; он в стране проклятья
Ужь много лет, как льдом окован весь.”

«Io credo», diss’ io lui, «che tu m’inganni;
ché Branca Doria non morì unquanche,
e mangia e bee e dorme e veste panni».

A я ему: “Могу ли доверят я?
Ведь д’ Ориа еще не умирал:
Он ест и пьет и спят и носит платья.”

«Nel fosso sù», diss’ el, «de’ Malebranche,
là dove bolle la tenace pece,
non era ancora giunto Michel Zanche,

–“К Злым-Лапам в ров,” монах мне отвечал:
“Где липкая смола вздымает пену,
Еще Микеле Цанке не бывал,

che questi lasciò il diavolo in sua vece
nel corpo suo, ed un suo prossimano
che ’l tradimento insieme con lui fece.

Как в тело Бранки бес вступил на смену
И в хитрого племянника его,
С которым вместе он свершил измену.

Ma distendi oggimai in qua la mano;
aprimi li occhi». E io non gliel’ apersi;
e cortesia fu lui esser villano.

Простри ж персты и с лика моего
Сними кристалл.” – Но я его оставил,
Почтя за счастье обмануть его.

Ahi Genovesi, uomini diversi
d’ogne costume e pien d’ogne magagna,
perché non siete voi del mondo spersi?

О Генуезцы, род без всяких правил!
Род полный лжи, предательский и злой,–
Когда б Господь ваш мир от вас избавил!

Ché col peggiore spirto di Romagna
trovai di voi un tal, che per sua opra
in anima in Cocito già si bagna,

С подлейшею романскою душой
Я зрел из вас такого, что за дело,
Как дух, в Коците стынет под волной,

e in corpo par vivo ancor di sopra.

Хоть, кажется, и здравствует как тело.

34 Inferno · Canto XXXIV

«Vexilla regis prodeunt inferni
verso di noi; però dinanzi mira»,
disse ’l maestro mio, «se tu ’l discerni».

“Vexilla regis prodeunt inferni
На встречу к нам!” сказал учитель мой;
“Направь же взор к сему сквозь мрак вечерний.”

Come quando una grossa nebbia spira,
o quando l’emisperio nostro annotta,
par di lungi un molin che ’l vento gira,

Как в час, когда ваш мир задернут мглой,
Являются в дали туманной взору
Размахи крыльев мельницы большой:

veder mi parve un tal dificio allotta;
poi per lo vento mi ristrinsi retro
al duca mio, ché non lì era altra grotta.

Такое зданье я узрел в ту пору.
Тогда я стал, от ветра, за вождем,
За тем что в нем имел одну опору,

Già era, e con paura il metto in metro,
là dove l’ombre tutte eran coperte,
e trasparien come festuca in vetro.

Страшусь сказать: я был ужь там, где льдом
Со всех сторон затерты духи злые,
Как пузырьки мелькая под стеклом.

Altre sono a giacere; altre stanno erte,
quella col capo e quella con le piante;
altra, com’ arco, il volto a’ piè rinverte.

Лежат одни, приподняты другие;
Кто вниз ногами, кто главой поник;
Кто, согнуть в лук, прижать ногами к вые.

Quando noi fummo fatti tanto avante,
ch’al mio maestro piacque di mostrarmi
la creatura ch’ebbe il bel sembiante,

Как скоро вождь в те области проник,
Где он желал мне указать творенье,
Имевшее когда-то дивный лик,–

d’innanzi mi si tolse e fé restarmi,
«Ecco Dite», dicendo, «ed ecco il loco
ove convien che di fortezza t’armi».

Стать пред собой он дал мне повеленье,
Сказав: “Бог Дис и вот страна, где вновь
Вооружись отвагой на мгновенье.”

Com’ io divenni allor gelato e fioco,
nol dimandar, lettor, ch’i’ non lo scrivo,
però ch’ogne parlar sarebbe poco.

Как я немел, как леденела кровь,
Тебе, читатель, я сказать не в силах:
То выразить ни чьих не станет слов.

Io non mori’ e non rimasi vivo;
pensa oggimai per te, s’hai fior d’ingegno,
qual io divenni, d’uno e d’altro privo.

Не умер я, но жизнь застыла в жилах:
Вообрази ж, чем в ужасе я стал,
И жизнь и смерть утратив в сих могилах.

Lo ’mperador del doloroso regno
da mezzo ’l petto uscia fuor de la ghiaccia;
e più con un gigante io mi convegno,

Владыка царства вечных слез возстал
До полугруди над льдяной пещерой,
И пред гигантом я не так был мал,

che i giganti non fan con le sue braccia:
vedi oggimai quant’ esser dee quel tutto
ch’a così fatta parte si confaccia.

Как мал гигант пред дланью Люцфера:
Представь же сам, каков был рост его,
Коль члены в нем столь страшного размера.

S’el fu sì bel com’ elli è ora brutto,
e contra ’l suo fattore alzò le ciglia,
ben dee da lui procedere ogne lutto.

И если он, возстав на своего
Творца, там гнусен стал, как был прекрасен,
То он отец конечно зла всего.

Oh quanto parve a me gran maraviglia
quand’ io vidi tre facce a la sua testa!
L’una dinanzi, e quella era vermiglia;

О, дивный вид! как был мне Дис ужасен,
Когда узрел я три лица на нем:
Один передний – был как пламя красен;

l’altr’ eran due, che s’aggiugnieno a questa
sovresso ’l mezzo di ciascuna spalla,
e sé giugnieno al loco de la cresta:

Другия ж два сливались с тем лицем
В средине плеч и, сросшись у вершины,
Вздымались гребнем над его челом.

e la destra parea tra bianca e gialla;
la sinistra a vedere era tal, quali
vegnon di là onde ’l Nilo s’avvalla.

Был бледно-желт лик правой половины;
Но тот, что слева, цвет имел людей,
Живущих там, где Нил падет в долины.

Sotto ciascuna uscivan due grand’ ali,
quanto si convenia a tanto uccello:
vele di mar non vid’ io mai cotali.

Шесть грозных крыл, приличных птице сей,
Под каждым ликом по-два выходили:
Таких ветрил не зрел я средь морей!

Non avean penne, ma di vispistrello
era lor modo; e quelle svolazzava,
sì che tre venti si movean da ello:

Безперые, на крылья походили
Нетопыря: так ими он махал,
Что из-под них три ветра бурей выли,

quindi Cocito tutto s’aggelava.
Con sei occhi piangëa, e per tre menti
gocciava ’l pianto e sanguinosa bava.

Коцит же весь от стужи замерзал.
Шестью очами плакал он и током
Кровавых слез три груди орошал

Da ogne bocca dirompea co’ denti
un peccatore, a guisa di maciulla,
sì che tre ne facea così dolenti.

Как мялами, он в каждом рте глубоком
Дробил в зубах по грешнику, зараз
Казня троих в мучения жестоком.

A quel dinanzi il mordere era nulla
verso ’l graffiar, che talvolta la schiena
rimanea de la pelle tutta brulla.

Но мощь зубов переднему сто раз
Сноснее лап, которыми по кож
Спявы его он проводил под час.

«Quell’ anima là sù c’ha maggior pena»,
disse ’l maestro, «è Giuda Scarïotto,
che ’l capo ha dentro e fuor le gambe mena.

И вождь сказал: “Вон тот, казнимый строже,
С главой внутри, с ногами ими зубов,–
Искариот на раскаленном ложе!

De li altri due c’hanno il capo di sotto,
quel che pende dal nero ceffo è Bruto:
vedi come si storce, e non fa motto!;

Из двух других висящих вниз духов –
Вот Брут торчит главой из пасти темной:
Смотря, как там крутится он, без слов!

e l’altro è Cassio, che par sì membruto.
Ma la notte risurge, e oramai
è da partir, ché tutto avem veduto».

А тот плечистый – Кассий вероломный. –
Но сходит ночь: уже пора нам в путь;
Все видели мы в бездне сей огромной.” –

Com’ a lui piacque, il collo li avvinghiai;
ed el prese di tempo e loco poste,
e quando l’ali fuoro aperte assai,

Он мне велел припасть к нему на грудь
И, выждав миг, чтоб распахнулись крылья,
К косматым ребрам поспешил прильнуть.

appigliò sé a le vellute coste;
di vello in vello giù discese poscia
tra ’l folto pelo e le gelate croste.

И в след за тем, усугубив усилья”
По клочьям шерсти и коре льдяной,
Как с лестницы, спускалась тень Виргилья.

Quando noi fummo là dove la coscia
si volge, a punto in sul grosso de l’anche,
lo duca, con fatica e con angoscia,

Когда же мы достигли точки, той,
Где толща чресл вращает бедр громаду,–
Вождь опрокинулся туда главой,

volse la testa ov’ elli avea le zanche,
e aggrappossi al pel com’ om che sale,
sì che ’n inferno i’ credea tornar anche.

Где он стоял ногами, и по гаду,
За шерсть цепляясь, стал всходить в-жерло:
Я думал, вновь он возвращался к аду.

«Attienti ben, ché per cotali scale»,
disse ’l maestro, ansando com’ uom lasso,
«conviensi dipartir da tanto male».

“Держись, мой сын!” сказал он, тяжело
Переводя свой дух от утомленья!
“Вот путь, которым мы покинем зло.”

Poi uscì fuor per lo fóro d’un sasso
e puose me in su l’orlo a sedere;
appresso porse a me l’accorto passo.

Тут в щель скалы пролез он, на каменья
Меня ссадил у бездны и в виду
Стал предо мною полн благоволенья.

Io levai li occhi e credetti vedere
Lucifero com’ io l’avea lasciato,
e vidili le gambe in sù tenere;

Я поднял взор и думал, что найду,
Как прежде, Диса; но увидел ноги,
Стопами вверх поднятые во льду.

e s’io divenni allora travagliato,
la gente grossa il pensi, che non vede
qual è quel punto ch’io avea passato.

Как изумился я тогда в тревоге,
Пусть судит чернь, которая не зрит,
Какую грань я миновал в дороге.

«Lèvati sù», disse ’l maestro, «in piede:
la via è lunga e ’l cammino è malvagio,
e già il sole a mezza terza riede».

“Встань на ноги,” заговорил пиит:
“Наш дальный путь тяжел и дня светило
Ужь третий час как на небе горит.”

Non era camminata di palagio
là ’v’ eravam, ma natural burella
ch’avea mal suolo e di lume disagio.

Не во дворце идти нам должно было,
Но под землей в естественной тюрьме,
Где рыхло дно, где солнце не светило.

«Prima ch’io de l’abisso mi divella,
maestro mio», diss’ io quando fui dritto,
«a trarmi d’erro un poco mi favella:

“Пока в сей бездне мы идем во тьме,”
Сказал я, встав: “премудрыми речами
Свет истины разлей в моем уме.

ov’ è la ghiaccia? e questi com’ è fitto
sì sottosopra? e come, in sì poc’ ora,
da sera a mane ha fatto il sol tragitto?».

Скажи, где лед? как погружен ногами
Вверх Люцифер? как к утру царь планет
В столь краткий срок достиг уже над нами?”

Ed elli a me: «Tu imagini ancora
d’esser di là dal centro, ov’ io mi presi
al pel del vermo reo che ’l mondo fóra.

“Ты думаешь,” учитель мне в ответ:
“Что ты еще за центром, где вцепился
Я в шерсть червя, что точить целый свет,

Di là fosti cotanto quant’ io scesi;
quand’ io mi volsi, tu passasti ’l punto
al qual si traggon d’ogne parte i pesi.

Ты был за ним, пока я вниз стремился;
Когда ж всходил я, центр ты миновал,
Куда весь груз отсюду устремился.

E se’ or sotto l’emisperio giunto
ch’è contraposto a quel che la gran secca
coverchia, e sotto ’l cui colmo consunto

И ты теперь под эмисферой стал,
Напротив той, что облеклась когда-то
Великой сушей, где на выси скал

fu l’uom che nacque e visse sanza pecca;
tu haï i piedi in su picciola spera
che l’altra faccia fa de la Giudecca.

Был распят Тот, кто жил и умер свято.
Ты здесь стоишь на сфере небольшой,–
Другом лиц Джудекки, льдом объятой.

Qui è da man, quando di là è sera;
e questi, che ne fé scala col pelo,
fitto è ancora sì come prim’ era.

В стране сей день, как скоро ночь на той;
А тот, чья шерсть нам лестницей служила,
Как я сперва, повергнут вниз главой.

Da questa parte cadde giù dal cielo;
e la terra, che pria di qua si sporse,
per paura di lui fé del mar velo,

Сюда он пал пред громом Михаила,
И та земля, что прежде здесь была,
От ужаса свой лик под морем скрыла

e venne a l’emisperio nostro; e forse
per fuggir lui lasciò qui loco vòto
quella ch’appar di qua, e sù ricorse».

И к эмисфере нашей отошла;
А часть земли из бездны сокровенной
Над ним в испуге гору вознесла.”

Luogo è là giù da Belzebù remoto
tanto quanto la tomba si distende,
che non per vista, ma per suono è noto

Есть ход в земле, на столько удаленный
От Вельзевула, сколько ад глубок.
Незримый, в нем журчит во мгле сгущенной

d’un ruscelletto che quivi discende
per la buca d’un sasso, ch’elli ha roso,
col corso ch’elli avvolge, e poco pende.

Сквозь щель скалы бегущий ручеек:
Прорыв скалу извивистой волною,
Он в бездну мчит по склону бурный ток.

Lo duca e io per quel cammino ascoso
intrammo a ritornar nel chiaro mondo;
e sanza cura aver d’alcun riposo,

Мой вождь и я сей тайною тропою
Спешили свой выйдти, в Божий свет,
И, не предавшись ни на миг покою,

salimmo sù, el primo e io secondo,
tanto ch’i’ vidi de le cose belle
che porta ’l ciel, per un pertugio tondo.

Взбирались вверх, он первый, я во след,
Пока узрел я в круглый выход бездны
Лазурь небес и дивный блеск планет

E quindi uscimmo a riveder le stelle.

И вышли мы, да узрим своды звездны.

Purgatorio

Thirty-three cantos: the mountain of seven terraces rising from the southern ocean to the Earthly Paradise, where Beatrice takes Virgil’s place.

35 Purgatorio · Canto I

Per correr miglior acque alza le vele
omai la navicella del mio ingegno,
che lascia dietro a sé mar sì crudele;

Воззвание к музам.– Четыре звезды. – Катон.
Готовый плыть по волнам с меньшей смутой,
Поднял свой парус челн души моей,

e canterò di quel secondo regno
dove l’umano spirito si purga
e di salire al ciel diventa degno.

Вдали покинув океан столь лютый.
И буду петь о той стране теней,
Где очищается душа чрез звуки,

Ma qui la morta poesì resurga,
o sante Muse, poi che vostro sono;
e qui Calïopè alquanto surga,

Чтоб вознестись в небесный эмпирей.
Возстаньте же здесь, мертвой песни звуки:
Я ваш певец, о хор небесных дев!

seguitando il mio canto con quel suono
di cui le Piche misere sentiro
lo colpo tal, che disperar perdono.

Возьми цевницу, Каллиопа, в руки
И слей с моею песнью тот напев,
Пред коим смолкла дев безумных лира,

Dolce color d’orïental zaffiro,
che s’accoglieva nel sereno aspetto
del mezzo, puro infino al primo giro,

В вас пробудившая безсмертный гнев! –
Цвет сладостный восточного сапфира,
Разлившийся в воздушной стороне

a li occhi miei ricominciò diletto,
tosto ch’io usci’ fuor de l’aura morta
che m’avea contristati li occhi e ’l petto.

До сферы первой чистого эфира,
Восторгом взор мой упоил вполне,
Лишь вышел я вслед по стопам поэта

Lo bel pianeto che d’amar conforta
faceva tutto rider l’orïente,
velando i Pesci ch’erano in sua scorta.

Из адских бездн, так грудь стеснивших мне.
Звезда любви, прекрасная планета,
Во весь восток струила блеск с высот,

I’ mi volsi a man destra, e puosi mente
a l’altro polo, e vidi quattro stelle
non viste mai fuor ch’a la prima gente.

Созвездье Рыб затмив улыбкой света.
Взглянув направо, созерцал я свод
Иных небес и видел в нем четыре

Goder pareva ’l ciel di lor fiammelle:
oh settentrïonal vedovo sito,
poi che privato se’ di mirar quelle!

Звезды, чей блеск лишь первый видел род.
Играл, казалось, пламень их в эфире.
О, как ты беден, север наш, с тех пор,

Com’ io da loro sguardo fui partito,
un poco me volgendo a l ’altro polo,
là onde ’l Carro già era sparito,

Как блеска их уж мы не видим в мире!
Едва от звезд отвел я жадный взор
И к северу опять направил очи,

vidi presso di me un veglio solo,
degno di tanta reverenza in vista,
che più non dee a padre alcun figliuolo.

Где уж исчез Медведиц звездный хор,–
Вот – одинокий старец в мраке ночи
С таким в лице величьем, что сыны

Lunga la barba e di pel bianco mista
portava, a’ suoi capelli simigliante,
de’ quai cadeva al petto doppia lista.

Не больше чтут священный образ отчий.
Брада до чресл, сребрясь от седины,
Подобилась кудрям его, спадавшим

Li raggi de le quattro luci sante
fregiavan sì la sua faccia di lume,
ch’i’ ’l vedea come ’l sol fosse davante.

С его главы на грудь, как две волны.
Так озарен был лик огнем пылавшим
Святых тех звезд; что для моих очей

«Chi siete voi che contro al cieco fiume
fuggita avete la pregione etterna?»,
diss’ el, movendo quelle oneste piume.

Он показался солнцем просиявшим.
– “Кто вы? и как чрез мертвый вы ручей
Из тюрьм бежали вечной злой кручины?”

«Chi v’ha guidati, o che vi fu lucerna,
uscendo fuor de la profonda notte
che sempre nera fa la valle inferna?

Он рек, колебля шелк своих кудрей.
Кто вас привел? кто осветил пучины,
Когда вы шли из адской ночи вон,

Son le leggi d’abisso così rotte?
o è mutato in ciel novo consiglio,
che, dannati, venite a le mie grotte?».

Навек затмившей страшные долины?
“Ужели-ж так нарушен бездн закон?
Иль сам Господь решил в совете новом,

Lo duca mio allor mi diè di piglio,
e con parole e con mani e con cenni
reverenti mi fé le gambe e ’l ciglio.

Чтоб шел в мой грот и тот; кто осужден?”
Тогда мой вождь и взорами, и словом
Мне подал знак потупить очи в дол,

Poscia rispuose lui: «Da me non venni:
donna scese del ciel, per li cui prieghi
de la mia compagnia costui sovvenni.

Склонить колена пред лицом суровым,
Сказав ему: – “Не волей я пришел!
Жена с небес явилась мне в юдоли,

Ma da ch’è tuo voler che più si spieghi
di nostra condizion com’ ell’ è vera,
esser non puote il mio che a te si nieghi.

Моля спасти его в пучине зол.
Но если ты желаешь, чтоб я боле
Открыл тебе, что нам дано в удел,–

Questi non vide mai l’ultima sera;
ma per la sua follia le fu sì presso,
che molto poco tempo a volger era.

Я отказать твоей не властен воле.
“Последней ночи он еще не зрел,
Но так к ней близок был своей виною,

Sì com’ io dissi, fui mandato ad esso
per lui campare; e non lì era altra via
che questa per la quale i’ mi son messo.

Что обратиться вспять едва успел.
“Как я сказал, был послан я Женою
Спасти его, и не было иных

Mostrata ho lui tutta la gente ria;
e ora intendo mostrar quelli spirti
che purgan sé sotto la tua balìa.

Путей, как тот, где он идет за мною.
“Я показал ему все казни злых
И показать теперь хочу то племя,

Com’ io l’ho tratto, saria lungo a dirti;
de l’alto scende virtù che m’aiuta
conducerlo a vederti e a udirti.

Что очищается в грехах своих.
“Как шел я с ним, разсказывать не время;
Небесной силой осенен был я,

Or ti piaccia gradir la sua venuta:
libertà va cercando, ch’è sì cara,
come sa chi per lei vita rifiuta.

Тех подвигов мне облегчившей бремя.
“Дозволь ему войти в твои края!
Свободы ищет он, которой цену.

Tu ’l sai, ché non ti fu per lei amara
in Utica la morte, ove lasciasti
la vesta ch’al gran dì sarà sì chiara.

Лишь знает тот, кто умер за нее.
Ты знал ее, принявший ей взамену
Смерть в Утике, где сбросил прах одежд,

Non son li editti etterni per noi guasti,
ché questi vive e Minòs me non lega;
ma son del cerchio ove son li occhi casti

Чтоб просиять в день судный. Не из плену
“Бежали мы! Смерть не смыкала вежд
Ему, и в ад Минос меня не гонит.

di Marzia tua, che ’n vista ancor ti priega,
o santo petto, che per tua la tegni:
per lo suo amore adunque a noi ti piega.

Я из страны, где в горе, без надежд,
“Тень Марции твоей поныне стонет
Все по тебе; о старец пресвятой!

Lasciane andar per li tuoi sette regni;
grazie riporterò di te a lei,
se d’esser mentovato là giù degni».

Её любовь пусть к нам тебя преклонит.
“Семь царств твоих пройти нас удостой!
Весть о тебе я к ней снесу в глубь ада,

«Marzïa piacque tanto a li occhi miei
mentre ch’i’ fu’ di là», diss’ elli allora,
«che quante grazie volse da me, fei.

Коль ад достоин почести такой”.–
– “Мне Марция была очей отрада,
И в жизни той”, он провещал в ответ,

Or che di là dal mal fiume dimora,
più muover non mi può, per quella legge
che fatta fu quando me n’usci’ fora.

“Моя душа была служить ей рада.
“Но ведь она в юдоли адских бед,
И ей внимать мне не велят законы,

Ma se donna del ciel ti move e regge,
come tu di’, non c’è mestier lusinghe:
bastisi ben che per lei mi richegge.

Сложенные, как я покинул свет.
“И если вас ведет чрез все препоны
Жена с небес, то льстить мне для чего?

Va dunque, e fa che tu costui ricinghe
d’un giunco schietto e che li lavi ’l viso,
sì ch’ogne sucidume quindi stinghe;

Довольно мне подобной обороны.
“Иди-ж скорей и препояшь его
Осокой чистой и, омыв ланиты,

ché non si converria, l’occhio sorpriso
d’alcuna nebbia, andar dinanzi al primo
ministro, ch’è di quei di paradiso.

Всю копоть ада удали с него,
“Чтоб спутник твой, туманом бездн повитый,
Не встретился с божественным послом,

Questa isoletta intorno ad imo ad imo,
là giù colà dove la batte l’onda,
porta di giunchi sovra ’l molle limo:

У райских врат сидящим для защиты.
“Весь остров наш, как видишь ты, кругом
Внизу, где волны хлещут в берег зыбкий,

null’ altra pianta che facesse fronda
o indurasse, vi puote aver vita,
però ch’a le percosse non seconda.

Порос по мягкой тине тростником,
“Затем что всякий злак, не столько гибкий,
Не мог бы там y бурных волн расти

Poscia non sia di qua vostra reddita;
lo sol vi mosterrà, che surge omai,
prendere il monte a più lieve salita».

И выдержать с волнами вечной сшибки.
“Оттоль сюда не должно вам идти;
Смотри! уж солнце позлатило волны:

Così sparì; e io sù mi levai
sanza parlare, e tutto mi ritrassi
al duca mio, e li occhi a lui drizzai.

Оно укажет, где вам путь найти.”
Тут он исчез. И, вставши, я, безмолвный,
Приблизился к учителю и там

El cominciò: «Figliuol, segui i miei passi:
volgianci in dietro, ché di qua dichina
questa pianura a’ suoi termini bassi».

Вперил в него мой взор, смиренья полный.
И он мне: – “Шествуй по моим стопам!
Пойдем назад, куда долина горя

L’alba vinceva l’ora mattutina
che fuggia innanzi, sì che di lontano
conobbi il tremolar de la marina.

Склоняется к отлогим берегамъ”.
Уже заря, со мглою ночи споря,
Гнала ее с небес, и я вдали

Noi andavam per lo solingo piano
com’ om che torna a la perduta strada,
che ’nfino ad essa li pare ire in vano.

Уж мог заметить трепетанье моря.
Как путники, что наконец нашли
Путь истинный меж пройденными даром.

Quando noi fummo là ’ve la rugiada
pugna col sole, per essere in parte
dove, ad orezza, poco si dirada,

Так мы безлюдной той долиной шли.
И под горой, где спорит с дневным жаром
Роса и, скрытая под тенью гор,

ambo le mani in su l’erbetta sparte
soavemente ’l mio maestro pose:
ond’ io, che fui accorto di sua arte,

Не вдруг пред солнцем улетает паром,–
Там обе руки тихо распростер
Учитель мой над многотравным дерном.

porsi ver’ lui le guance lagrimose;
ivi mi fece tutto discoverto
quel color che l’inferno mi nascose.

И я в слезах, потупя долу взор,
Поник пред ним в смирении покорном;
Тут сбросил он с меня покровы мглы,

Venimmo poi in sul lito diserto,
che mai non vide navicar sue acque
omo, che di tornar sia poscia esperto.

Навеяны на лик мой адским горном.
Потом сошли мы к морю со скалы,
Не зревшей ввек, чтоб кто по воле рока

Quivi mi cinse sì com’ altrui piacque:
oh maraviglia! ché qual elli scelse
l’umile pianta, cotal si rinacque

Здесь разсекал в обратный путь валы.
Тут препоясал он меня осокой,
И вот,– о чудо! – только лишь рукой

subitamente là onde l’avelse.

Коснулся злака, как в мгновенье ока

36 Purgatorio · Canto II

Già era ’l sole a l’orizzonte giunto
lo cui meridïan cerchio coverchia
Ierusalèm col suo più alto punto;

Преддверие чистилища.– Ангел кормчий.– Казелла.– Катон.
Уже склонилось солнце с небосклона
На горизонт, его-ж полдневный круг

e la notte, che opposita a lui cerchia,
uscia di Gange fuor con le Bilance,
che le caggion di man quando soverchia;

Зенитом кроет верх горы Сиона.
И, против солнца обращаясь вкруг,
Из волн Гангеса вышла ночь с Весами,-

sì che le bianche e le vermiglie guance,
là dov’ i’ era, de la bella Aurora
per troppa etate divenivan rance.

Чтоб, став длинней, их выронить из рук,–
Так что Авроры светлый лик пред нами
Из белого стал алым и потом

Noi eravam lunghesso mare ancora,
come gente che pensa a suo cammino,
che va col cuore e col corpo dimora.

Оранжевым, состарившись с часами.
A мы все были на брегу морском,
Как тот, кто, путь утратя в мире этом,

Ed ecco, qual, sorpreso dal mattino,
per li grossi vapor Marte rosseggia
giù nel ponente sovra ’l suol marino,

Душой парит, a сам все в месте том,
И вдруг, как Марс, пред самым дня разсветом,
На западе, на лоне синих вод,

cotal m’apparve, s’io ancor lo veggia,
un lume per lo mar venir sì ratto,
che ’l muover suo nessun volar pareggia.

Сквозь пар густой сверкает красным цветом,–
Так мне блеснул (о, да блеснет с высот
Он мне опять! над морем свет столь скорый;

Dal qual com’ io un poco ebbi ritratto
l’occhio per domandar lo duca mio,
rividil più lucente e maggior fatto.

Что с ним сравнить нельзя и птиц полет.
Чтоб вопросить о нем, на миг я взоры
Отвел к вождю; потом взглянул и – се! –

Poi d’ogne lato ad esso m’appario
un non sapeva che bianco, e di sotto
a poco a poco un altro a lui uscìo.

Уж он возрос и стал светлей Авроры.
Со всех сторон над ним во всей красе
Белело нечто; с белого-ж покрова

Lo mio maestro ancor non facea motto,
mentre che i primi bianchi apparver ali;
allor che ben conobbe il galeotto,

Вниз падал блеск, подобный полосе;
Еще мне вождь не отвечал ни слова,
Как верхний блеск уж принял образ крыл.

gridò: «Fa, fa che le ginocchia cali.
Ecco l’angel di Dio: piega le mani;
omai vedrai di sì fatti officiali.

Тогда поэт, познав пловца святого,–
– “Склони, склони колена!” возопил:
“Здесь ангел Божий! К сердцу длань! Отселе

Vedi che sdegna li argomenti umani,
sì che remo non vuol, né altro velo
che l’ali sue, tra liti sì lontani.

Ты будешь зреть лишь слуг небесных сил.
“Без ваших средств, смотри, как мчится к цели!”
Наперекор всем веслам, парусам,

Vedi come l’ha dritte verso ’l cielo,
trattando l’aere con l’etterne penne,
che non si mutan come mortal pelo».

Парит на крыльях в дальнем сем пределе.
“Смотри, как он вознес их к небесам!
Как режет воздух махом крыл нетленных!

Poi, come più e più verso noi venne
l’uccel divino, più chiaro appariva:
per che l’occhio da presso nol sostenne,

Им не седеть, как вашим волосам!”
Приблизясь к нам от граней отдаленных.
Пернатый Божий лучезарней стал,

ma chinail giuso; e quei sen venne a riva
con un vasello snelletto e leggero,
tanto che l’acqua nulla ne ’nghiottiva.

Так что я глаз, сияньем ослепленных,
Не мог поднять. И к брегу он пристал
С ладьей столь быстрой, легкой, что нимало

Da poppa stava il celestial nocchiero,
tal che faria beato pur descripto;
e più di cento spirti entro sediero.

Кристалл волны ее не поглощал.
Стоял небесный кормчий y причала;
В лице читалась благодать сама,

‘In exitu Isräel de Aegypto’
cantavan tutti insieme ad una voce
con quanto di quel salmo è poscia scripto.

В ладье-ж сто душ и боле возседало.
“In exitù Israel от ярма
Египтян злых!” все пели стройным хором.

Poi fece il segno lor di santa croce;
ond’ ei si gittar tutti in su la piaggia:
ed el sen gì, come venne, veloce.

И все, что писано в стихах псалма.
Их осенил крестом он с светлым взором;
Затем все вышли на берег, a он,

La turba che rimase lì, selvaggia
parea del loco, rimirando intorno
come colui che nove cose assaggia.

Как прилетел, так скрылся в беге скором.
Сонм пришлецов был местностью смущон;
Очами вкруг искал он, где дорога,

Da tutte parti saettava il giorno
lo sol, ch’avea con le saette conte
di mezzo ’l ciel cacciato Capricorno,

Как тот, кто чем-то новым удивлен.
Со всех сторон из Солнцева чертога
Струился день и тучей метких стрел

quando la nova gente alzò la fronte
ver’ noi, dicendo a noi: «Se voi sapete,
mostratene la via di gire al monte».

С средины неба гнал уж Козерога.
И новый сонм, как скоро нас узрел,
Поднявши взор, сказал нам: “Укажите:

E Virgilio rispuose: «Voi credete
forse che siamo esperti d’esto loco;
ma noi siam peregrin come voi siete.

Коль можете, путь в горний тот пределъ”.
На что Виргилий: – “Может быть, вы мните,
Что край знаком нам? Уверяю вас,–

Dianzi venimmo, innanzi a voi un poco,
per altra via, che fu sì aspra e forte,
che lo salire omai ne parrà gioco».

В нас путников себе подобных зрите.
“Сюда привел пред вами лишь за час
Нас путь иной. столь пагубный и лютый,

L’anime, che si fuor di me accorte,
per lo spirare, ch’i’ era ancor vivo,
maravigliando diventaro smorte.

Что в гору лезть – теперь игра для насъ”.
По моему дыханью в те минуты
Заметивши, что я еще живой,

E come a messagger che porta ulivo
tragge la gente per udir novelle,
e di calcar nessun si mostra schivo,

Весь сонм теней вдруг побледнел от смуты.
И как к гонцу с оливой вестовой
Народ теснится, чтоб услышать вести,

così al viso mio s’affisar quelle
anime fortunate tutte quante,
quasi oblïando d’ire a farsi belle.

Топча один другого в давке той:
Блаженные так духи те все вместе
Уставили свой взор мне прямо в лик,

Io vidi una di lor trarresi avante
per abbracciarmi con sì grande affetto,
che mosse me a far lo somigliante.

Почти забыв о времени и месте.
Один из них ко мне всех больше ник.
Обнять меня так пламенно желая,

Ohi ombre vane, fuor che ne l’aspetto!
tre volte dietro a lei le mani avvinsi,
e tante mi tornai con esse al petto.

Что сделать то-ж он и меня подвиг.
О, видная лишь взором тень пустая!
Три раза к ней я руки простирал,

Di maraviglia, credo, mi dipinsi;
per che l’ombra sorrise e si ritrasse,
e io, seguendo lei, oltre mi pinsi.

К себе на грудь их трижды возвращая.
От дива лик мой? видно, бледен стал,
Затем что тень с улыбкой отступила,

Soavemente disse ch’io posasse;
allor conobbi chi era, e pregai
che, per parlarmi, un poco s’arrestasse.

A я, гонясь, за нею поспешал;
“Спокойней будь!” мне кротко возразила,
Тогда, узнав ее. я стал молить,

Rispuosemi: «Così com’ io t’amai
nel mortal corpo, così t’amo sciolta:
però m’arresto; ma tu perché vai?».

Чтоб не спеша со мной поговорила.
И дух в ответ: – “Как я привык любить
Тебя, быв в теле, так люблю без тела.

«Casella mio, per tornar altra volta
là dov’ io son, fo io questo vïaggio»,
diss’ io; «ma a te com’ è tanta ora tolta?».

И я стою. Тебе-ж зачем здесь быть?”
– “Казелла мой! чтоб вновь достичь предела,
Где я живу,– иду на эту круть;

Ed elli a me: «Nessun m’è fatto oltraggio,
se quei che leva quando e cui li piace,
più volte m’ha negato esto passaggio;

Где-ж ты”, сказал я, “медлил так, Казелла?”
А он на то: – “Его в том воля будь!
Тот, кто берет, кого и как разсудит,

ché di giusto voler lo suo si face:
veramente da tre mesi elli ha tolto
chi ha voluto intrar, con tutta pace.

Пусть возбранял не раз сюда мне путь,–
“Все-ж воля в нем по Вечной Правде судит.
И подлинно, три месяца, как всех

Ond’ io, ch’era ora a la marina vòlto
dove l’acqua di Tevero s’insala,
benignamente fu’ da lui ricolto.

Приемлет он, кто с миром в чолн прибудет.
“Так вот и я, став y поморий тех.
Где воды Тибра стали солью полны.

A quella foce ha elli or dritta l’ala,
però che sempre quivi si ricoglie
qual verso Acheronte non si cala».

Был благостно им принят в челн утех,–
“На устье том, где он парит чрез волны.
Затем что там сбирается все то,

E io: «Se nuova legge non ti toglie
memoria o uso a l’amoroso canto
che mi solea quetar tutte mie doglie,

Что не падет за Ахерон безмолвный”.
– “О! если y тебя не отнято
Искусство петь любовь с её тревогой,

di ciò ti piaccia consolare alquanto
l’anima mia, che, con la sua persona
venendo qui, è affannata tanto!».

В которой слез мной столько пролито,–
“Утешъ”, сказал я, “дух мой хоть немного,
Затем что он, одетый в плоть и кровь,

‘Amor che ne la mente mi ragiona’
cominciò elli allor sì dolcemente,
che la dolcezza ancor dentro mi suona.

Так утомлен им пройденной дорогой”.
– “В душе со мной беседуя, любовь…..”
Так сладостно он начал петь в то время,

Lo mio maestro e io e quella gente
ch’eran con lui parevan sì contenti,
come a nessun toccasse altro la mente.

Что сладость звуков будто слышу вновь.
Мой вождь, и я, и все святое племя,
Здесь бывшее, так были пленены,

Noi eravam tutti fissi e attenti
a le sue note; ed ecco il veglio onesto
gridando: «Che è ciò, spiriti lenti?

Что всех забот, казалось, спало бремя.
Не двигаясь, внимания полны,
Мы слушали, как вдруг наш старец честный

qual negligenza, quale stare è questo?
Correte al monte a spogliarvi lo scoglio
ch’esser non lascia a voi Dio manifesto».

Вскричал: – “Что это, праздности сыны?
“Что стали там вы в лени неуместной?
К горе бегите – сбить с себя гранит,

Come quando, cogliendo biado o loglio,
li colombi adunati a la pastura,
queti, sanza mostrar l’usato orgoglio,

Вам не дающий видеть Лик небесный”.
Как голубки, которых корм манит,
Сбираются в полях без опасенья,

se cosa appare ond’ elli abbian paura,
subitamente lasciano star l’esca,
perch’ assaliti son da maggior cura;

Сложив с себя обычный гордый вид,–
Но, чем-нибудь испуганы, в мгновенье
Бросают корм, затем что всех забот

così vid’ io quella masnada fresca
lasciar lo canto, e fuggir ver’ la costa,
com’ om che va, né sa dove rïesca;

Сильней теперь забота о спасенье:
Так, видел я, недавний здесь народ,
Покинув песнь, бежать пустился в горы,

né la nostra partita fu men tosta.

Как без оглядки мчится трус вперед.

37 Purgatorio · Canto III

Avvegna che la subitana fuga
dispergesse color per la campagna,
rivolti al monte ove ragion ne fruga,

Лишь только бег внезапный по долине
Разсыпал сонм, велев ему бежать
К горе, куда сам разум звал их ныне,–

i’ mi ristrinsi a la fida compagna:
e come sare’ io sanza lui corso?
chi m’avria tratto su per la montagna?

Я к верному вождю примкнул опять.
Да и куда-б я без него помчался?
Кто мог бы путь мне в гору указать?

El mi parea da sé stesso rimorso:
o dignitosa coscïenza e netta,
come t’è picciol fallo amaro morso!

Он за себя, казалось мне, терзался:
О, совесть чистая! Как малый грех
Тебе велик я горек показался!

Quando li piedi suoi lasciar la fretta,
che l’onestade ad ogn’ atto dismaga,
la mente mia, che prima era ristretta,

Когда-ж поэт шагов умерил спех,
Мешающий величию движений,–
Мой дух, сначала скованный во всех

lo ’ntento rallargò, sì come vaga,
e diedi ’l viso mio incontr’ al poggio
che ’nverso ’l ciel più alto si dislaga.

Мечтах своих, расширил круг стремлений,
И обратил я взоры к высотам,
Взносившим к небу грозные ступени.

Lo sol, che dietro fiammeggiava roggio,
rotto m’era dinanzi a la figura,
ch’avëa in me de’ suoi raggi l’appoggio.

Свет красный солнца, в тыл сиявший нам,
Был раздроблен моим изображеньем,
Найдя во мне отпор своим лучам.

Io mi volsi dallato con paura
d’essere abbandonato, quand’ io vidi
solo dinanzi a me la terra oscura;

И в бок взглянул я, мучим опасеньем.
Что я покинут, видя в стороне,
Что тень лишь я бросаю по каменьям.

e ’l mio conforto: «Perché pur diffidi?»,
a dir mi cominciò tutto rivolto;
«non credi tu me teco e ch’io ti guidi?

И спутник мой, весь обратясь ко мне;
Сказал: – “Опять сомненья? Следуй смело!
Не веришь ли, что я с тобой везде?

Vespero è già colà dov’ è sepolto
lo corpo dentro al quale io facea ombra;
Napoli l’ha, e da Brandizio è tolto.

“Уж вечер там, где плоть моя истлела,–
Та плоть, за коей тень бросал я вслед;
Брундузий взял, Неаполь скрыл то тело.

Ora, se innanzi a me nulla s’aombra,
non ti maravigliar più che d’i cieli
che l’uno a l’altro raggio non ingombra.

“И если тени предо мною нет,
Тому должно, как сферам тем, дивиться.
Где из одной в другую льется свет.

A sofferir tormenti, caldi e geli
simili corpi la Virtù dispone
che, come fa, non vuol ch’a noi si sveli.

“Способность стыть, гореть, от мук томиться,
Телам подобным разум дал Того,
Кто скрыл от нас, как это все творится.

Matto è chi spera che nostra ragione
possa trascorrer la infinita via
che tiene una sustanza in tre persone.

“Безумен тот, кто мнит, что ум его
Постигнет вечности стези святые.
Где шествует в трех лицах Божество.

State contenti, umana gente, al quia;
ché, se potuto aveste veder tutto,
mestier non era parturir Maria;

“Доволен будь, род смертных, знаньем quia:
Ведь еслиб мог ты зреть пути Творца,
То для чего-б Тебе родить, Мария?

e disïar vedeste sanza frutto
tai che sarebbe lor disio quetato,
ch’etternalmente è dato lor per lutto:

“И не безплодно-б чаяли сердца,
Когда-б сбывались упованья тщетны,
Которыми томятся без конца

io dico d’Aristotile e di Plato
e di molt’ altri»; e qui chinò la fronte,
e più non disse, e rimase turbato.

“Платон, и Аристотель, и несметный
Сонм мудрецовъ”. – И, полн душевных смут,
Поник челом и смолк он, безответный.

Noi divenimmo intanto a piè del monte;
quivi trovammo la roccia sì erta,
che ’ndarno vi sarien le gambe pronte.

Мы подошли меж тем к горе. Но тут
Нашли утес такой крутой, упорный.
Что крепость ног пытать здесь – тщетный труд.

Tra Lerice e Turbìa la più diserta,
la più rotta ruina è una scala,
verso di quella, agevole e aperta.

Пустыннейший, труднейший путь нагорный
Между Турбией и Леричи был,
В сравненьи с этим, лестницей просторной.

«Or chi sa da qual man la costa cala»,
disse ’l maestro mio fermando ’l passo,
«sì che possa salir chi va sanz’ ala?».

– “Кто знает то”. мой вождь проговорил.
Сдержав шаги, “каким горы откосом
Всходить здесь легче без пособья крыл?”

E mentre ch’e’ tenendo ’l viso basso
essaminava del cammin la mente,
e io mirava suso intorno al sasso,

И вот, пока, весь занят тем вопросом,
Он глаз своих не подымал с земли,
А я блуждал очами над утесом,–

da man sinistra m’apparì una gente
d’anime, che movieno i piè ver’ noi,
e non pareva, sì venïan lente.

Увидел влево я от нас вдали
Толпу теней, к нам подвигавших ноги,
Но тихо так, что, кажется, не шли.

«Leva», diss’ io, «maestro, li occhi tuoi:
ecco di qua chi ne darà consiglio,
se tu da te medesmo aver nol puoi».

– “Взор подыми, учитель, без тревоги;
Вон те”, сказал я, “нам дадут совет,
Уж если сам не знаешь ты дороги”.

Guardò allora, e con libero piglio
rispuose: «Andiamo in là, ch’ei vegnon piano;
e tu ferma la spene, dolce figlio».

И, светлый взор подняв ко мне, поэт
Сказал: – “Пойдем к ним; шаг их тих безмерно;
A ты, мой сын, питай надежды светъ”.

Ancora era quel popol di lontano,
i’ dico dopo i nostri mille passi,
quanto un buon gittator trarria con mano,

Мы тысячу шагов прошли примерно,
A все еще их сонм от нас стоял
На перелет пращи из длани верной.

quando si strinser tutti ai duri massi
de l’alta ripa, e stetter fermi e stretti
com’ a guardar, chi va dubbiando, stassi.

Когда-ж они, к громадам твердых скал
Прижавшись, стали неподвижно, тесно,
Как тот стоит, кто в изумленье впал:

«O ben finiti, o già spiriti eletti»,
Virgilio incominciò, «per quella pace
ch’i’ credo che per voi tutti s’aspetti,

– “Род избранный, погибший благочестно!”
Сказал Виргилий: “умоляю вас
Тем миром, что вас ждет в стране небесной,–

ditene dove la montagna giace,
sì che possibil sia l’andare in suso;
ché perder tempo a chi più sa più spiace».

“Куда, скажите, склоном подалась
Гора, где можно лезть на те громады?
Ведь все узнавшим дорог каждый часъ”.

Come le pecorelle escon del chiuso
a una, a due, a tre, e l’altre stanno
timidette atterrando l’occhio e ’l muso;

Как по два, по три, агнцы из ограды
Идут за первым, прочие-ж стоят,
Понуря робко головы и взгляды,

e ciò che fa la prima, e l’altre fanno,
addossandosi a lei, s’ella s’arresta,
semplici e quete, e lo ’mperché non sanno;

И где один, туда и все спешат,
Теснясь к нему, лишь станет он, и, в кроткой
Покорности, не знают, что творят –

sì vid’ io muovere a venir la testa
di quella mandra fortunata allotta,
pudica in faccia e ne l’andare onesta.

Так, видел я, к нам подвигал не ходко
Счастливых стадо вождь в его челе,
С лицом стыдливым, с скромною походкой.

Come color dinanzi vider rotta
la luce in terra dal mio destro canto,
sì che l’ombra era da me a la grotta,

И первый строй, заметив на земле,
Что луч направо от меня разбился,
Так что я тень оставил на скале,–

restaro, e trasser sé in dietro alquanto,
e tutti li altri che venieno appresso,
non sappiendo ’l perché, fenno altrettanto.

Вспять отшатнувшись, вдруг остановился,
И сонм, за первым шедший по пятам,,
Не зная сам – зачем, за ним столпился.

«Sanza vostra domanda io vi confesso
che questo è corpo uman che voi vedete;
per che ’l lume del sole in terra è fesso.

– “Я без разспросов объявляю вам,
Что плоть на нем еще не знала смерти,
Вот почему он тень бросает там.

Non vi maravigliate, ma credete
che non sanza virtù che da ciel vegna
cerchi di soverchiar questa parete».

“Не удивляйтесь этому; но верьте,
Что не без силы, свыше излитой,
По тем стенам он мнит дойти до тверди”.

Così ’l maestro; e quella gente degna
«Tornate», disse, «intrate innanzi dunque»,
coi dossi de le man faccendo insegna.

Так мой учитель; их же честный строй:
– “Вернитесь же: вон там гора поката”,
И тылом рук нам подал знак немой.

E un di loro incominciò: «Chiunque
tu se’, così andando, volgi ’l viso:
pon mente se di là mi vedesti unque».

– “Кто-б ни был ты, в мир ищущий возврата”,
Мне тут один из них проговорил:
“Взгляни, не видел ли меня когда-то?”

Io mi volsi ver’ lui e guardail fiso:
biondo era e bello e di gentile aspetto,
ma l’un de’ cigli un colpo avea diviso.

Я, обернувшись, взор в него вперил:
Был белокур, красив с лица и стана,
Но бровь ему булат окровенил.

Quand’ io mi fui umilmente disdetto
d’averlo visto mai, el disse: «Or vedi»;
e mostrommi una piaga a sommo ’l petto.

– “Не знаю, кто ты”, прямо, без обмана,
Сознался я.– “Смотри-ж!” он мне в ответ
И указал: в груди зияла рана.

Poi sorridendo disse: «Io son Manfredi,
nepote di Costanza imperadrice;
ond’ io ti priego che, quando tu riedi,

И продолжал с улыбкой: – “Я Манфред;
Я внук Констанцы, царский скиптр носившей!
Сходи-ж, молю, когда придешь на свет,

vadi a mia bella figlia, genitrice
de l’onor di Cicilia e d’Aragona,
e dichi ’l vero a lei, s’altro si dice.

“К прекрасной дочери моей, родившей
Сицилии и Арагоны честь,
И ложь разсей, всю правду ей открывши.

Poscia ch’io ebbi rotta la persona
di due punte mortali, io mi rendei,
piangendo, a quei che volontier perdona.

“Когда мне грудь пронзила вражья месть,–
Я предался Тому в слезах страданий,
Кто всем прощает. Невозможно счесть

Orribil furon li peccati miei;
ma la bontà infinita ha sì gran braccia,
che prende ciò che si rivolge a lei.

“Моих грехов! Но розмах мощных дланей
У Благости безмерной так велик,
Что всех берет, кто слез несет Ей дани.

Se ’l pastor di Cosenza, che a la caccia
di me fu messo per Clemente allora,
avesse in Dio ben letta questa faccia,

“И еслиб понял смысл священных книг
Козенцский пастырь,– тот, кого из злости
Климент на травлю вслед за мной подвиг,–

l’ossa del corpo mio sarieno ancora
in co del ponte presso a Benevento,
sotto la guardia de la grave mora.

“То и поднесь мои почили-б кости
У Беневенто, во главе моста,
Под грудой камней на пустом погосте.

Or le bagna la pioggia e move il vento
di fuor dal regno, quasi lungo ’l Verde,
dov’ e’ le trasmutò a lume spento.

“Теперь их моет дождь, во все места
Разносит ветр вдоль Верде, где истлеет
Мой бедный прах без звона и креста.

Per lor maladizion sì non si perde,
che non possa tornar, l’etterno amore,
mentre che la speranza ha fior del verde.

“Но их проклятье силы не имеет
Пресечь нам путь к божественной любви,
Пока хоть луч надежды сердце греет.

Vero è che quale in contumacia more
di Santa Chiesa, ancor ch’al fin si penta,
star li convien da questa ripa in fore,

“Но, правда, всяк, кто кончил дни свои
Под гневом церкви, если и смирится,
Пребыть обязан вне святой семьи,

per ognun tempo ch’elli è stato, trenta,
in sua presunzïon, se tal decreto
più corto per buon prieghi non diventa.

“Доколе тридцать раз не совершится
Срок отлученья, если только он
Молитвами по нем не сократится.

Vedi oggimai se tu mi puoi far lieto,
revelando a la mia buona Costanza
come m’hai visto, e anco esto divieto;

“Так утоли-ж, коль можешь, сердца стон:
Открой Констанце, возлюбившей Бога,
Где зрел меня, a также тот закон:

ché qui per quei di là molto s’avanza».

Живые там помочь нам могут много”.

38 Purgatorio · Canto IV

Quando per dilettanze o ver per doglie,
che alcuna virtù nostra comprenda,
l’anima bene ad essa si raccoglie,

Коль скоро скорбь, иль радость огневая
Охватят в нас одну из наших сил,
Тогда душа, с тем чувством вся слитая,

par ch’a nulla potenza più intenda;
e questo è contra quello error che crede
ch’un’anima sovr’ altra in noi s’accenda.

Как будто гасит всех движений пыл:
Вот тем в отпор, y коих мы читаем,
Что будто Бог нам душу в душу влил.

E però, quando s’ode cosa o vede
che tegna forte a sé l’anima volta,
vassene ’l tempo e l’uom non se n’avvede;

Вот потому-то, если мы внимаем
Иль видим то, что душу нам пленит,–
Бегут часы, a мы не замечаем:

ch’altra potenza è quella che l’ascolta,
e altra è quella c’ha l’anima intera:
questa è quasi legata e quella è sciolta.

Затем что в нас одна способность зрит,
Другая – душу в плен берет всецело;
Когда та бодрствует, в нас эта спит.

Di ciò ebb’ io esperïenza vera,
udendo quello spirto e ammirando;
ché ben cinquanta gradi salito era

В сей истине я убедился зрело.
Пока внимал Манфредовым словам,
На пятьдесят уж градусов успело

lo sole, e io non m’era accorto, quando
venimmo ove quell’ anime ad una
gridaro a noi: «Qui è vostro dimando».

Подняться солнце: я же только там
Приметил то, где хором душ тех стадо
Нам крикнуло: -“Вот, вот, что нужно вам!”

Maggiore aperta molte volte impruna
con una forcatella di sue spine
l’uom de la villa quando l’uva imbruna,

Щель большую заткнет в шпалере сада
Одним сучком терновым селянин,
Когда буреют грозды винограда,–

che non era la calla onde salìne
lo duca mio, e io appresso, soli,
come da noi la schiera si partìne.

Чем та тропа, по коей лез один
Я за певцом, сердечной полон боли,
Когда исчез отряд теней с долин.

Vassi in Sanleo e discendesi in Noli,
montasi su in Bismantova e ’n Cacume
con esso i piè; ma qui convien ch’om voli;

Восходят в Лео, и нисходят в Ноли,
На Бисмантову лезут на одних
Ногах; но тут потребны крылья воли,–

dico con l’ale snelle e con le piume
del gran disio, di retro a quel condotto
che speranza mi dava e facea lume.

Тут я летел на крыльях огневых
Желаний жарких вслед за тем вожатым,
Что мне светил надеждой в скорбях злых.

Noi salavam per entro ’l sasso rotto,
e d’ogne lato ne stringea lo stremo,
e piedi e man volea il suol di sotto.

Мы лезли вверх ущельем, тесно сжатым
Со всех сторон утесами, где круть
Просила в помощь рук и ног по скатам.

Poi che noi fummo in su l’orlo suppremo
de l’alta ripa, a la scoperta piaggia,
«Maestro mio», diss’ io, «che via faremo?».

И вот, едва успел я досягнуть
До высшого скалы громадной края,–
“Куда, мой вождь”, спросил я, “держим путь?”

Ed elli a me: «Nessun tuo passo caggia;
pur su al monte dietro a me acquista,
fin che n’appaia alcuna scorta saggia».

А он:–“Вперед, вперед, не отступая!
Все вслед за мной стремись на верх хребта,
Пока найдем проводника из рая”.

Lo sommo er’ alto che vincea la vista,
e la costa superba più assai
che da mezzo quadrante a centro lista.

Гора была до неба поднята,
A склон её был круче, чем с средины
Квадранта в центр идущая черта.

Io era lasso, quando cominciai:
«O dolce padre, volgiti, e rimira
com’ io rimango sol, se non restai».

Я чуть дышал, когда сказал с вершины:
– “О добрый отче! видишь? оглянись!
Я отстаю! Постой хоть миг единый”.

«Figliuol mio», disse, «infin quivi ti tira»,
additandomi un balzo poco in sùe
che da quel lato il poggio tutto gira.

A он: – “О, сын! сюда хоть доберись”.
И указал мне на уступ над нами,
По этот бок горы торчавший вниз.

Sì mi spronaron le parole sue,
ch’i’ mi sforzai carpando appresso lui,
tanto che ’l cinghio sotto i piè mi fue.

Так подстрекнут я был его словами,
Что лез ползком за ним до тех я пор,
Пока не встал на тот уступ ногами.

A seder ci ponemmo ivi ambedui
vòlti a levante ond’ eravam saliti,
che suole a riguardar giovare altrui.

Тут сели мы, глядя с вершины гор
В ту сторону, откуда в путь пошли мы,
И радуя путем пройденным взор.

Li occhi prima drizzai ai bassi liti;
poscia li alzai al sole, e ammirava
che da sinistra n’eravam feriti.

Сперва я вниз взглянул на брег, чуть зримый,
Потом взглянул на солнце, изумясь,
Что слева мы лучом его палимы.

Ben s’avvide il poeta ch’ïo stava
stupido tutto al carro de la luce,
ove tra noi e Aquilone intrava.

Поэт вмиг понял, что я, весь смутясь,
Дивлюсь тому, что колесница света
Меж севером и нами в путь неслась,

Ond’ elli a me: «Se Castore e Poluce
fossero in compagnia di quello specchio
che sù e giù del suo lume conduce,

И рек: – “Сопутствуй ныне, как средь лета,
Кастор и Поллукс зеркалу тому,
Что вверх и вниз струят потоки света,–

tu vedresti il Zodïaco rubecchio
ancora a l’Orse più stretto rotare,
se non uscisse fuor del cammin vecchio.

“То Зодиак вращался-б вслед ему
Совсем вблизи к Медведицам блестящим –
По древнему теченью своему.

Come ciò sia, se ’l vuoi poter pensare,
dentro raccolto, imagina Sïòn
con questo monte in su la terra stare

“Чтоб то понять с сознаньем надлежащим,–
Весь сам в себе, вообрази Сион
С горою этой на земле стоящим,

sì, ch’amendue hanno un solo orizzòn
e diversi emisperi; onde la strada
che mal non seppe carreggiar Fetòn,

“Чтоб горизонт имели с двух сторон
Один, но два различных небосклона:
И ты поймешь, что путь, где Фаэтон

vedrai come a costui convien che vada
da l’un, quando a colui da l’altro fianco,
se lo ’ntelletto tuo ben chiaro bada».

“Так дурно шел, придется от Сиона
В ту сторону, и в эту здесь от нас,
Коль разум твой проникнул в смысл закона”.

«Certo, maestro mio,» diss’ io, «unquanco
non vid’ io chiaro sì com’ io discerno
là dove mio ingegno parea manco,

И я: – “Учитель, верь, еще ни раз
Разсудок мой, вначале столь смущенный,
Не понимал так ясно, как сейчас,

che ’l mezzo cerchio del moto superno,
che si chiama Equatore in alcun’ arte,
e che sempre riman tra ’l sole e ’l verno,

“Что средний круг, в науке нареченный
Экватором,– тот круг, что ввек лежит
Меж льдом и солнцем,– здесь, по приведенной

per la ragion che di’, quinci si parte
verso settentrïon, quanto li Ebrei
vedevan lui verso la calda parte.

“Тобой причине, столько-ж отстоит
К полуночи, насколько там Еврею
Он кажется в палящем юге скрыт,

Ma se a te piace, volontier saprei
quanto avemo ad andar; ché ’l poggio sale
più che salir non posson li occhi miei».

“Но знать желал бы, коль спросить я смею,
Далек ли путь? Так к небу возстает
Гора, что взор не уследит за нею”.

Ed elli a me: «Questa montagna è tale,
che sempre al cominciar di sotto è grave;
e quant’ om più va sù, e men fa male.

A он на то: – “Горы такой уж род,
Что лишь вначале труден к восхожденью.
A там, чем выше, тем все легче всход.

Però, quand’ ella ti parrà soave
tanto, che sù andar ti fia leggero
com’ a seconda giù andar per nave,

“Итак, когда узнаешь по сравненью,
Что легче все тебе свой делать шаг,
Как в судне плыть рекой вниз по теченью,–

allor sarai al fin d’esto sentiero;
quivi di riposar l’affanno aspetta.
Più non rispondo, e questo so per vero».

“Тогда конец пути в жилище благ;
Там облегчишь и грудь свою усталу.
Молчи-ж теперь и верь, что это такъ”.

E com’ elli ebbe sua parola detta,
una voce di presso sonò: «Forse
che di sedere in pria avrai distretta!».

Лишь вымолвил мой вождь, как из-за валу,
Вблизи от нас, послышались слова:
– “Ну, до того и посидишь, пожалуй”.

Al suon di lei ciascun di noi si torse,
e vedemmo a mancina un gran petrone,
del qual né io né ei prima s’accorse.

Мы обернулись оба и y рва
Увидели, налево, риф громадный:
Был не примечен нами он сперва.

Là ci traemmo; e ivi eran persone
che si stavano a l’ombra dietro al sasso
come l’uom per negghienza a star si pone.

Мы подошли, и вот в тени прохладной
Толпа духов стоит при той скале,
Как лишь стоит люд праздный, тунеядный.

E un di lor, che mi sembiava lasso,
sedeva e abbracciava le ginocchia,
tenendo ’l viso giù tra esse basso.

Один из них, с истомой на челе,
Сидел, руками обхватив колени
И свесив голову меж них к земле.

«O dolce segnor mio», diss’ io, «adocchia
colui che mostra sé più negligente
che se pigrizia fosse sua serocchia».

–“О, добрый вождь! Взгляни в лицо той тени!
Смотри”, сказал я, “как небрежно там
Сидит она, как бы сестрица лени”.

Allor si volse a noi e puose mente,
movendo ’l viso pur su per la coscia,
e disse: «Or va tu sù, che se’ valente!».

Заметив нас, дух кинул взгляды к нам
И, по бедру лицо передвигая,
Сказал: – “Вишь сильный! Полезай-ка самъ”.

Conobbi allor chi era, e quella angoscia
che m’avacciava un poco ancor la lena,
non m’impedì l’andare a lui; e poscia

Тут я узнал лицо того лентяя
И, хоть усталость мне давила грудь,
Я подошел к нему. И вот, когда я

ch’a lui fu’ giunto, alzò la testa a pena,
dicendo: «Hai ben veduto come ’l sole
da l’omero sinistro il carro mena?».

Приблизился, он, приподняв чуть-чуть
Лицо, сказал: – “Что? понял-ли довольно,
Как солнце здесь налево держит путь?”

Li atti suoi pigri e le corte parole
mosser le labbra mie un poco a riso;
poi cominciai: «Belacqua, a me non dole

Во мне улыбку вызвал он невольно
Движений ленью, краткостью речей,
И начал я:–“Белаква, мне не больно

di te omai; ma dimmi: perché assiso
quiritto se’? attendi tu iscorta,
o pur lo modo usato t’ha’ ripriso?».

“Теперь подумать о судьбе твоей!
Что-ж здесь сидишь? Вождя ли ждешь y грота?
Иль жалко лень отбросить прежних дней?”

Ed elli: «O frate, andar in sù che porta?
ché non mi lascerebbe ire a’ martìri
l’angel di Dio che siede in su la porta.

A он: – “О, брат! Кому тут лезть охота?
Ведь к мукам вверх тогда допустит нас
Господень страж, что там блюдет ворота,

Prima convien che tanto il ciel m’aggiri
di fuor da essa, quanto fece in vita,
per ch’io ’ndugiai al fine i buon sospiri,

“Как надо мной здесь небо столько раз,
Как много лет я прожил, круг опишет.
Я-ж о грехах вздохнул лишь в смертный час.

se orazïone in prima non m’aita
che surga sù di cuor che in grazia viva;
l’altra che val, che ’n ciel non è udita?».

“Так пусть же те, в ком скорбь по мертвым дышит.
Спешат мольбой в том мире нам помочь;
A наша что? Ее Господь не слышитъ”.

E già il poeta innanzi mi saliva,
e dicea: «Vienne omai; vedi ch’è tocco
meridïan dal sole e a la riva

Но тут поэт стал удаляться прочь,
Сказав:–“Идем. Смотри, как уж высоко
На полдне солнце, и стопою ночь

cuopre la notte già col piè Morrocco».

“У тех брегов покрыла уж Марокко”.

39 Purgatorio · Canto V

Io era già da quell’ ombre partito,
e seguitava l’orme del mio duca,
quando di retro a me, drizzando ’l dito,

Я повернул уж спину тем страдальцам
И по стопам вождя пошел, как вот –
За мною тень, указывая пальцем,

una gridò: «Ve’ che non par che luca
lo raggio da sinistra a quel di sotto,
e come vivo par che si conduca!».

Вскричала: – “Вон, смотрите! слева тот,
Что ниже, тенью свет дневной раздвинул.
И, как живой, мне кажется, идетъ”.

Li occhi rivolsi al suon di questo motto,
e vidile guardar per maraviglia
pur me, pur me, e ’l lume ch’era rotto.

На этот крик назад я взоры кинул
И вижу,– все вперили взгляд, дивясь,
В меня и в тень, где свет за мною сгинул.

«Perché l’animo tuo tanto s’impiglia»,
disse ’l maestro, «che l’andare allenti?
che ti fa ciò che quivi si pispiglia?

– “Чем мысль твоя так сильно развлеклась”,
Сказал учитель, “что мешает ходу?
Что в том тебе, что шепчутся о нас?

Vien dietro a me, e lascia dir le genti:
sta come torre ferma, che non crolla
già mai la cima per soffiar di venti;

“Иди за мной, и дай роптать народу;
Будь тверд, как башня, на которой шпиц
Не дрогнет ввек от ветров в непогоду.

ché sempre l’omo in cui pensier rampolla
sovra pensier, da sé dilunga il segno,
perché la foga l’un de l’altro insolla».

“В ком помыслы роятся без границ,
Тот человек далек от их свершенья:
В нем мысль одна гнетет другую ницъ”.

Che potea io ridir, se non «Io vegno»?
Dissilo, alquanto del color consperso
che fa l’uom di perdon talvolta degno.

Что мог сказать я больше от смущенья,
Как лишь: – “Иду”. И, покраснев, я стих,
За что порой мы стоим и прощенья.

E ’ntanto per la costa di traverso
venivan genti innanzi a noi un poco,
cantando ‘Miserere’ a verso a verso.

Тут поперек наклона скал святых
Вблизи пред нами тени проходили
И пели Miserere – стих за стих.

Quando s’accorser ch’i’ non dava loco
per lo mio corpo al trapassar d’i raggi,
mutar lor canto in un «oh!» lungo e roco;

Приметив же, что вовсе не светили
Лучи сквозь плоть мою,– свой хор певцы
В “О!” хриплое протяжно превратили.

e due di loro, in forma di messaggi,
corsero incontr’ a noi e dimandarne:
«Di vostra condizion fatene saggi».

И двое из толпы их, как гонцы,
Навстречу к нам помчались, восклицая:
– “Откуда вы, скажите, пришлецы?”

E ’l mio maestro: «Voi potete andarne
e ritrarre a color che vi mandaro
che ’l corpo di costui è vera carne.

И вождь:–“Вернись назад, чета святая!
Тебя пославшим можешь ты донесть,
Что плоть на нем действительно живая.

Se per veder la sua ombra restaro,
com’ io avviso, assai è lor risposto:
fàccianli onore, ed esser può lor caro».

“Коль нужно им об этом слышать весть,
То вот ответ им; если-ж стали в кучи
Там в честь ему,– он им воздаст за честь”.

Vapori accesi non vid’ io sì tosto
di prima notte mai fender sereno,
né, sol calando, nuvole d’agosto,

Пред полночью едва ли пар горючий
Браздит так быстро звездные среды,
Иль в августе с заходом солнца тучи,–

che color non tornasser suso in meno;
e, giunti là, con li altri a noi dier volta,
come schiera che scorre sanza freno.

Как быстро те влетели душ в ряды
И, повернув, примчались к нам с другими,
Несясь, как строй, бегущий без узды.

«Questa gente che preme a noi è molta,
e vegnonti a pregar», disse ’l poeta:
«però pur va, e in andando ascolta».

И вождь: – “Теснят толпами нас густыми
Они затем, чтоб к ним ты не был враг;
Но дальше в путь, и слушай, идя с ними”.

«O anima che vai per esser lieta
con quelle membra con le quai nascesti»,
venian gridando, «un poco il passo queta.

– “Душа,– ты, ищущая вечных благ,
Несущая те члены, где витаешь”,
Бежа кричали, “задержи свой шаг.

Guarda s’alcun di noi unqua vedesti,
sì che di lui di là novella porti:
deh, perché vai? deh, perché non t’arresti?

“Взгляни! быть может, здесь иных узнаешь
И весть о них снесешь в свои страны;
О, что-ж спешишь? о, что-ж ты не внимаешь?

Noi fummo tutti già per forza morti,
e peccatori infino a l’ultima ora;
quivi lume del ciel ne fece accorti,

“Мы все насильством жизни лишены,
Вплоть до тех пор ходя путем греховным;
Когда же свет блеснул нам с вышины,

sì che, pentendo e perdonando, fora
di vita uscimmo a Dio pacificati,
che del disio di sé veder n’accora».

Мы все, покаясь и простя виновным,
Ушли из жизни, примирившись с Тем,
Кого узреть горим огнем духовнымъ”.–

E io: «Perché ne’ vostri visi guati,
non riconosco alcun; ma s’a voi piace
cosa ch’io possa, spiriti ben nati,

И я: – “Из вас я незнаком ни с кем!
Но чем могу служить я вашей тризне,
Скажите, души дорогия? Всем

voi dite, e io farò per quella pace
che, dietro a’ piedi di sì fatta guida,
di mondo in mondo cercar mi si face».

Готов помочь, клянусь тем миром жизни,
Его-ж искать вслед за таким вождем
Из мира в мир иду, стремясь к отчизне”.

E uno incominciò: «Ciascun si fida
del beneficio tuo sanza giurarlo,
pur che ’l voler nonpossa non ricida.

И мне один:–“Мы все с надеждой ждем.
Что и без клятв ты сдержишь обещанье,
Была-б лишь воля на сердце твоем.

Ond’ io, che solo innanzi a li altri parlo,
ti priego, se mai vedi quel paese
che siede tra Romagna e quel di Carlo,

“И я, за всех молящий в сем собраньи,
Прошу тебя: как будешь ты в стране
Меж Карлова владенья и Романьи,–

che tu mi sie di tuoi prieghi cortese
in Fano, sì che ben per me s’adori
pur ch’i’ possa purgar le gravi offese.

“Замолви в Фано слово обо мне:
Пусть вознесут там за меня молитвы,
И от грехов очищусь я вполне.

Quindi fu’ io; ma li profondi fóri
ond’ uscì ’l sangue in sul quale io sedea,
fatti mi fuoro in grembo a li Antenori,

“Оттоль я родом; эти-ж знаки битвы.
Из коих с кровью вышла жизнь моя,
Мне антенорцы дали в час ловитвы.

là dov’ io più sicuro esser credea:
quel da Esti il fé far, che m’avea in ira
assai più là che dritto non volea.

“А им-то был так сильно предан я!
Им так велел злой Эсте, в коем пышет
Сверх всяких мер гнев злобы на меня.

Ma s’io fosse fuggito inver’ la Mira,
quando fu’ sovragiunto ad Orïaco,
ancor sarei di là dove si spira.

“Уйди-ж я в Мирру, прежде чем я, вышед
Из Ориако, схвачен ими был,–
Я-б и поныне жил, где тварь вся дышет.

Corsi al palude, e le cannucce e ’l braco
m’impigliar sì ch’i’ caddi; e lì vid’ io
de le mie vene farsi in terra laco».

“В осоке там, увязнув в топкий ил?
Среди болот я пал, и там из жилы
Всю кровь свою, как озеро, разлилъ”.

Poi disse un altro: «Deh, se quel disio
si compia che ti tragge a l’alto monte,
con buona pïetate aiuta il mio!

Тогда другой: – “Да даст Всевышний силы
Тебе достичь до горних тех вершин!
О, помоги, утешь мой дух унылый!

Io fui di Montefeltro, io son Bonconte;
Giovanna o altri non ha di me cura;
per ch’io vo tra costor con bassa fronte».

“Я Буонконт, я Монтефельтро сын;
Джьованна с прочими меня забыла:
Затем-то здесь всех жальче я одинъ”.

E io a lui: «Qual forza o qual ventura
ti travïò sì fuor di Campaldino,
che non si seppe mai tua sepultura?».

И я ему: – “Какой же рок, иль сила
Так унесла твой с Камиальднно прах,
Что мир не знает, где твоя могила?”

«Oh!», rispuos’ elli, «a piè del Casentino
traversa un’acqua c’ha nome l’Archiano,
che sovra l’Ermo nasce in Apennino.

– “Под Казентиномъ”, он сказал в слезах.
“Из Апеннин бежит Аркьян по воле,
Взяв свой исток над пустынью в горах.

Là ’ve ’l vocabol suo diventa vano,
arriva’ io forato ne la gola,
fuggendo a piede e sanguinando il piano.

“Туда, где он уж не зовется боле,
Добрел я, ранен в горло тяжело,
И кровью ран обагрянил все поле.

Quivi perdei la vista e la parola;
nel nome di Maria fini’, e quivi
caddi, e rimase la mia carne sola.

“Тут взор померк и слово замерло
На имени Марии; тут и тело
Бездушное одно во прах легло.

Io dirò vero, e tu ’l ridì tra ’ vivi:
l’angel di Dio mi prese, e quel d’inferno
gridava: “O tu del ciel, perché mi privi?

“Что я скажу,– живым поведай смело!
Господень Ангел взял меня; но Враг:
– “О, ты с небес!” вскричал, “правдиво-ль дело?

Tu te ne porti di costui l’etterno
per una lagrimetta che ’l mi toglie;
ma io farò de l’altro altro governo!”.

“Лишь за одну слезинку в ночь и мрак
Его часть вечную ты взял у ада:
Но уж с другой я поступлю не так!”

Ben sai come ne l’aere si raccoglie
quell’ umido vapor che in acqua riede,
tosto che sale dove ’l freddo il coglie.

“Ты знаешь сам, как воздух в тучи града
И в дождь сгущает влажный пар, когда
Он вступит в край, где стынет вдругь от хлада.

Giunse quel mal voler che pur mal chiede
con lo ’ntelletto, e mosse il fummo e ’l vento
per la virtù che sua natura diede.

“Злость дум своих, лишь алчущих вреда,
Слив с разумом и с силой злой природы,
Враг поднял ветр и двинул туч стада.

Indi la valle, come ’l dì fu spento,
da Pratomagno al gran giogo coperse
di nebbia; e ’l ciel di sopra fece intento,

“И день угас, и сумрак непогоды
Всю Протоманью до хребта горы
Закутал так, сгустив небесны своды,

sì che ’l pregno aere in acqua si converse;
la pioggia cadde, e a’ fossati venne
di lei ciò che la terra non sofferse;

“Что воздух в воду превратил пары:
И хлынул дождь. и то, что не проникло
Во глубь земли, наполнило все рвы,

e come ai rivi grandi si convenne,
ver’ lo fiume real tanto veloce
si ruinò, che nulla la ritenne.

“И столько рек великих вдруг возникло,
И ток могучий к царственной реке
Так ринулся. что все пред ним поникло:

Lo corpo mio gelato in su la foce
trovò l’Archian rubesto; e quel sospinse
ne l’Arno, e sciolse al mio petto la croce

“Остывший труп мой тут нашел в реке
Злой Аркиан и, бурный, в Арно ринул,
Расторгнув крест, в который я, в тоске

ch’i’ fe’ di me quando ’l dolor mi vinse;
voltòmmi per le ripe e per lo fondo,
poi di sua preda mi coperse e cinse».

“Раскаянья, на персях длани сдвинул;
Мой труп, крутя по дну и ночь и день,
Покрыл весь тиною и в море кинулъ”.

«Deh, quando tu sarai tornato al mondo
e riposato de la lunga via»,
seguitò ’l terzo spirito al secondo,

– Когда назад придешь в родную сень
И отдохнешь, от странствия почия”.
Так за второй сказала третья тень,

«ricorditi di me, che son la Pia;
Siena mi fé, disfecemi Maremma:
salsi colui che ’nnanellata pria

“О, не забудь ты и меня: я Пия!
Мне Сьена жизнь, Маремма смерть дала.
Как знает тот, из чьей руки впервые.

disposando m’avea con la sua gemma».

С ним обручась, я перстень приняла”.

40 Purgatorio · Canto VI

Quando si parte il gioco de la zara,
colui che perde si riman dolente,
repetendo le volte, e tristo impara;

Как скоро кончат состязанье в кости,–
Кто проиграл, тот с места не встает
И учится, стуча костьми от злости.

con l’altro se ne va tutta la gente;
qual va dinanzi, e qual di dietro il prende,
e qual dallato li si reca a mente;

Меж тем с другим валит гурьбой народ:
Кто спереди, кто сзади подступает.
Кто с стороны к счастливцу пристает;

el non s’arresta, e questo e quello intende;
a cui porge la man, più non fa pressa;
e così da la calca si difende.

A он идет и каждому внимает:
Кому подаст, тот отступает прочь,–
Так он себя от давки избавляет.

Tal era io in quella turba spessa,
volgendo a loro, e qua e là, la faccia,
e promettendo mi sciogliea da essa.

В густой толпе таков был я точь-в-точь,
Внимая всем при плаче их и стоне
И обещаясь в мире им помочь.

Quiv’ era l’Aretin che da le braccia
fiere di Ghin di Tacco ebbe la morte,
e l’altro ch’annegò correndo in caccia.

Тут аретинец был, погибший в лоне
Судилища от ярых Гина рук,–
И тот, кто в Арно утонул в погоне.

Quivi pregava con le mani sporte
Federigo Novello, e quel da Pisa
che fé parer lo buon Marzucco forte.

Простерши руки, тут стонал от мук
И Федериг, и тот, чьей смертью злою
Столь доблестным явил себя Марцук.

Vidi conte Orso e l’anima divisa
dal corpo suo per astio e per inveggia,
com’ e’ dicea, non per colpa commisa;

Тут был граф Орс и тот, чья плоть с душою
Разлучена чрез зависть и вражду
(Как уверял), a не его виною,–

Pier da la Broccia dico; e qui proveggia,
mentr’ è di qua, la donna di Brabante,
sì che però non sia di peggior greggia.

Пьер де-ла-Бросс! Имей же то в виду,
Брабантинка, пока ты здесь с живыми,
Чтоб в стадо к худшим не попасть в аду! –

Come libero fui da tutte quante
quell’ ombre che pregar pur ch’altri prieghi,
sì che s’avacci lor divenir sante,

Лишь я разстался с сонмами густыми,
Просившими, чтоб я других просил
Мольбой помочь стать им скорей святыми,–

io cominciai: «El par che tu mi nieghi,
o luce mia, espresso in alcun testo
che decreto del cielo orazion pieghi;

– “О свет!” я начал, “помнится, решил
Ты явственно в своей поэме где-то,
Что глас молитв пред Божеством без сил;

e questa gente prega pur di questo:
sarebbe dunque loro speme vana,
o non m’è ’l detto tuo ben manifesto?».

“А сонм теней нас молит лишь за это?
Так неужли-ж надежда их тщетна,
Иль, может быть, не вник я в речь поэта?”

Ed elli a me: «La mia scrittura è piana;
e la speranza di costor non falla,
se ben si guarda con la mente sana;

A он на то: – “И речь моя ясна, и
И не тщетна надежда их, коль вникнет
Твой здравый разум в наши письмена.

ché cima di giudicio non s’avvalla
perché foco d’amor compia in un punto
ciò che de’ sodisfar chi qui s’astalla;

“Ведь суд чрез то вершиной не поникнет,
Коль жар любви ускорит мукам срок,
Сужденный всем, кто в этот мир проникнет.

e là dov’ io fermai cotesto punto,
non s’ammendava, per pregar, difetto,
perché ’l priego da Dio era disgiunto.

“Но там, в аду, где мысль я ту изрек,
Не исправляется вина моленьем,–
Господь от всех молений там далек.

Veramente a così alto sospetto
non ti fermar, se quella nol ti dice
che lume fia tra ’l vero e lo ’ntelletto.

“Но, впрочем, ты под тяжким столь сомненьем
Не пребывай, доколь не встретишь ту,
Кто свет свой льет меж правдой и мышленьем.

Non so se ’ntendi: io dico di Beatrice;
tu la vedrai di sopra, in su la vetta
di questo monte, ridere e felice».

“Ты понял ли, что речь я здесь веду
О Беатриче? Там, на той вершине,
Узришь её святую красоту”.

E io: «Segnore, andiamo a maggior fretta,
ché già non m’affatico come dianzi,
e vedi omai che ’l poggio l’ombra getta».

И я: – “Вождь добрый, поспешим! отныне
Уже во мне истомы прежней нет,
И вон легла уж тень горы в долине”.

«Noi anderem con questo giorno innanzi»,
rispuose, «quanto più potremo omai;
ma ’l fatto è d’altra forma che non stanzi.

— “На сколько можно”, он на то в ответ,
“Пройдем в сей день; но будет труд тяжеле,
Чем думаешь, идти за мной вослед.

Prima che sie là sù, tornar vedrai
colui che già si cuopre de la costa,
sì che ’ suoi raggi tu romper non fai.

“И прежде чем взойдешь, узришь отселе
Возврат того, чей свет уж скрыт холмом,
И луч его в твоем не гаснет теле.

Ma vedi là un’anima che, posta
sola soletta, inverso noi riguarda:
quella ne ’nsegnerà la via più tosta».

“Но видишь,– тень вдали на камне том,
В нас взор вперив, сидит одна направо?
Пусть скажет нам, где легче путь найдемъ”.

Venimmo a lei: o anima lombarda,
come ti stavi altera e disdegnosa
e nel mover de li occhi onesta e tarda!

Мы к ней спешим.– О! как ты величаво,
Ломбардский дух, полн гордости святой,
Взор медленный водил, одеян славой!

Ella non ci dicëa alcuna cosa,
ma lasciavane gir, solo sguardando
a guisa di leon quando si posa.

И, не сказав ни слова, пред собой
Дал нам пройти, нас оком озирая,
Как грозный лев, возлегший на покой!

Pur Virgilio si trasse a lei, pregando
che ne mostrasse la miglior salita;
e quella non rispuose al suo dimando,

Тут подошел Виргилий, умоляя
Сказать, где легче всход на верх горы;
Но гордый дух, ответа не давая,

ma di nostro paese e de la vita
ci ’nchiese; e ’l dolce duca incominciava
«Mantüa . . . », e l’ombra, tutta in sé romita,

Спросил нас: кто мы? из какой страны?
И вот, лишь начал вождь свои заклятья:
– “О, Мантуя!…” как дух, до той поры

surse ver’ lui del loco ove pria stava,
dicendo: «O Mantoano, io son Sordello
de la tua terra!»; e l’un l’altro abbracciava.

Весь замкнутый, вскричал, простря объятья:
“О, мантуанец! Я Сорделл! твоей
Страны я сын!” – И обнялись, как братья. -

Ahi serva Italia, di dolore ostello,
nave sanza nocchiere in gran tempesta,
non donna di province, ma bordello!

Италия – раба, приют скорбей,
Корабль без кормщика средь бури дикой,
Разврата дом, не матерь областей!

Quell’ anima gentil fu così presta,
sol per lo dolce suon de la sua terra,
di fare al cittadin suo quivi festa;

С каким радушием тот муж великий
При сладком имени родной страны
Сородичу воздал почет толикий!

e ora in te non stanno sanza guerra
li vivi tuoi, e l’un l’altro si rode
di quei ch’un muro e una fossa serra.

A y тебя – кто ныне без войны?
Не гложут ли друг друга в каждом стане,
За каждым рвом, в черте одной стены?

Cerca, misera, intorno da le prode
le tue marine, e poi ti guarda in seno,
s’alcuna parte in te di pace gode.

Вкруг осмотри, злосчастная, все грани
Морей твоих; потом взгляни в среду
Самой себя: где край в тебе без брани?

Che val perché ti racconciasse il freno
Iustinïano, se la sella è vòta?
Sanz’ esso fora la vergogna meno.

Что пользы в том, что дал тебе узду
Юстиниан, наездника же не дал?
Ведь без нея-б быть меньшему стыду!

Ahi gente che dovresti esser devota,
e lasciar seder Cesare in la sella,
se bene intendi ciò che Dio ti nota,

Зачем, народ, коня во власть не предал
Ты Цезарю, чтоб правил им всегда,
Коль понял то, что Бог вам заповедал?

guarda come esta fiera è fatta fella
per non esser corretta da li sproni,
poi che ponesti mano a la predella.

Смотри,– конь заупрямился, когда
Не стало шпор того, кто встарь им правил.
С тех пор, как взял ты в руки повода!

O Alberto tedesco ch’abbandoni
costei ch’è fatta indomita e selvaggia,
e dovresti inforcar li suoi arcioni,

Зачем, Альберт Немецкий, ты оставил
И дал так сильно одичать, что мер
Уж над собой не знает конь, ни правил?

giusto giudicio da le stelle caggia
sovra ’l tuo sangue, e sia novo e aperto,
tal che ’l tuo successor temenza n’aggia!

Да снидет же суд Божий с звездных сфер
На кровь твою – суд новый и открытый,
Чтоб был твоим преемникам в пример!

Ch’avete tu e ’l tuo padre sofferto,
per cupidigia di costà distretti,
che ’l giardin de lo ’mperio sia diserto.

С отцом своим ты бросил без защиты
Италию и допустил, увы!–
Чтоб сад Империи заглох, забытый.

Vieni a veder Montecchi e Cappelletti,
Monaldi e Filippeschi, uom sanza cura:
color già tristi, e questi con sospetti!

Приди-ж взглянуть, безпечный, каковы
Мональди здесь, Монтекки, Капеллети –
Те в горести, a эти – без главы!

Vien, crudel, vieni, e vedi la pressura
d’i tuoi gentili, e cura lor magagne;
e vedrai Santafior com’ è oscura!

Приди, жестокий, посмотри, как дети
Твои скорбят; приди к ним, чтоб помочь;
Приди взглянуть, как Сантофьор пал в сети!

Vieni a veder la tua Roma che piagne
vedova e sola, e dì e notte chiama:
«Cesare mio, perché non m’accompagne?».

Приди взглянуть на Рим твой! День и ночь
Он, как вдова, вонит в слезах и горе:
– “О Цезарь мой, куда бежишь ты прочь?”

Vieni a veder la gente quanto s’ama!
e se nulla di noi pietà ti move,
a vergognar ti vien de la tua fama.

Приди взглянуть, в каком мы тут раздоре.
И, коль тебе не жаль твоих детей,
Приди краснеть хоть о твоем позоре!

E se licito m’è, o sommo Giove
che fosti in terra per noi crucifisso,
son li giusti occhi tuoi rivolti altrove?

О, да простит мне высший Царь царей,
За нас распятый здесь в земной долине:–
Куда от нас отвел Ты взор очей?

O è preparazion che ne l’abisso
del tuo consiglio fai per alcun bene
in tutto de l’accorger nostro scisso?

Иль, может быть, безвестное в пучине
Предвечного совета Своего
Ты блого нам уготовляешь ныне?

Ché le città d’Italia tutte piene
son di tiranni, e un Marcel diventa
ogne villan che parteggiando viene.

Все города в стране до одного –
Полны тиранов; каждый смерд ничтожный
Марцелом стать готов из ничего.–

Fiorenza mia, ben puoi esser contenta
di questa digression che non ti tocca,
mercé del popol tuo che si argomenta.

Но ты, моя Флоренция, тревожной
Быть не должна: народ твой ведь не глуп
И не пойдет по той дороге ложной!

Molti han giustizia in cuore, e tardi scocca
per non venir sanza consiglio a l’arco;
ma il popol tuo l’ha in sommo de la bocca.

Иной народ чтит правду, но он скуп
На стрелы, зря не гнет он самострела;
A твой народ их тучей мечет с губ!

Molti rifiutan lo comune incarco;
ma il popol tuo solicito risponde
sanza chiamare, e grida: «I’ mi sobbarco!».

Иных страшит общественное дело;
A твой народ, и незванный никем.
Кричит: – “Давай! за все беруся смело!

Or ti fa lieta, ché tu hai ben onde:
tu ricca, tu con pace e tu con senno!
S’io dico ’l ver, l’effetto nol nasconde.

Ликуй же, родина! и есть над чем:
Живешь ты в мире, ты умна, богата,
A что не лгу конец докажет всем.

Atene e Lacedemona, che fenno
l’antiche leggi e furon sì civili,
fecero al viver bene un picciol cenno

Афины, Спарта, где закон когда-то
Был так премудр и славен, и хорош,
Жить не могли, как ты, умно и свято.

verso di te, che fai tanto sottili
provedimenti, ch’a mezzo novembre
non giugne quel che tu d’ottobre fili.

Уставы-ж ты так тонко создаешь,
Что к половине ноября без смены
Не длится то, что в октябре спрядешь.

Quante volte, del tempo che rimembre,
legge, moneta, officio e costume
hai tu mutato, e rinovate membre!

Припомни лишь, как часто перемены
Ты делала в законах, должностях,
В монетах, нравах, и меняла члены.

E se ben ti ricordi e vedi lume,
vedrai te somigliante a quella inferma
che non può trovar posa in su le piume,

И согласись, коль ум твой не зачах,
Что ты сходна с больной, чей сон так слабок,
Что на пуху лежит, как на ножах,

ma con dar volta suo dolore scherma.

И ищет сна, метаясь с боку на бок!

41 Purgatorio · Canto VII

Poscia che l’accoglienze oneste e liete
furo iterate tre e quattro volte,
Sordel si trasse, e disse: «Voi, chi siete?».

Как скоро три, четыре раза новый,
Живой привет меж них обменен был,–
Вспять отступя, спросил Сорделло: – “Кто вы?”

«Anzi che a questo monte fosser volte
l’anime degne di salire a Dio,
fur l’ossa mie per Ottavian sepolte.

– “Еще к горе священной не парил
Сонм душ, достойный к той взнестись вершине,–
Октавиан уж прах мой схоронил.

Io son Virgilio; e per null’ altro rio
lo ciel perdei che per non aver fé».
Così rispuose allora il duca mio.

“Виргилий я, и лишь по той причине
Лишен небес, что веровал в ничто”.
Так отвечал тогда мой вождь в кручине.

Qual è colui che cosa innanzi sé
sùbita vede ond’ e’ si maraviglia,
che crede e non, dicendo «Ella è . . . non è . . . »,

Как тот, кто вдруг увидел вещь, во что
И верит он, и нет, пока но вникнул,
И говорит с собою: “то! не то!” –

tal parve quelli; e poi chinò le ciglia,
e umilmente ritornò ver’ lui,
e abbracciòl là ’ve ’l minor s’appiglia.

Так и Сорделл: сперва челом поникнул,
Потом, смиренно подойдя, ему,
Как раб, колена обнял и воскликнул:

«O gloria di Latin», disse, «per cui
mostrò ciò che potea la lingua nostra,
o pregio etterno del loco ond’ io fui,

– “О, слава всех латинян, ты, кому
Дано явить, сколь мощно наше слово!
Честь вечная и граду моему!

qual merito o qual grazia mi ti mostra?
S’io son d’udir le tue parole degno,
dimmi se vien d’inferno, e di qual chiostra».

“Чем заслужил виденья я такого?
Скажи, коль стою я речей твоих,
Из адского-ль ты круга и какого?”

«Per tutt’ i cerchi del dolente regno»,
rispuose lui, «son io di qua venuto;
virtù del ciel mi mosse, e con lei vegno.

– “По всем кругам из царства скорбей злыхъ”,
Он отвечал, “прошел я, послан силой
Небесною и ей ведомый в них.

Non per far, ma per non fare ho perduto
a veder l’alto Sol che tu disiri
e che fu tardi per me conosciuto.

” Бездействие – не действие – сокрыло
Мне Солнце то, к Нему-ж парит твой ум,
Чей свет познал я поздно за могилой.

Luogo è là giù non tristo di martìri,
ma di tenebre solo, ove i lamenti
non suonan come guai, ma son sospiri.

“Есть край внизу: он тьмой своей угрюм,
Не казнями, и оглашен не воем
От мук, но вздохами от тщетных дум.

Quivi sto io coi pargoli innocenti
dai denti morsi de la morte avante
che fosser da l’umana colpa essenti;

“Там я с младенцами – с невинным роем,
Попавшим в зубы Смерти, прежде чем
С них первый грех омыт пред аналоем.

quivi sto io con quei che le tre sante
virtù non si vestiro, e sanza vizio
conobber l’altre e seguir tutte quante.

“Там я с толпой, что не познав совсем
Трех добродетелей святых, признала
Другия все и следовала всем.

Ma se tu sai e puoi, alcuno indizio
dà noi per che venir possiam più tosto
là dove purgatorio ha dritto inizio».

“Но, если можешь, объясни, хоть мало,
На тот уступ как восходить должно,
Где первое чистилища начало?”

Rispuose: «Loco certo non c’è posto;
licito m’è andar suso e intorno;
per quanto ir posso, a guida mi t’accosto.

И он: – “Границ нам точных не дано:
Везде ходить я волен в этом бреге
И я твой вождь, насколь дозволено.

Ma vedi già come dichina il giorno,
e andar sù di notte non si puote;
però è buon pensar di bel soggiorno.

“Но, посмотри, уж день почти на сбеге,
Нельзя стремиться ночью к вышине;
Подумай же и о благом ночлеге.

Anime sono a destra qua remote;
se mi consenti, io ti merrò ad esse,
e non sanza diletto ti fier note».

“Есть души там направо в стороне;
Я к ним сведу тебя, коль ты согласен;
Тебе отраду могут дать они”.

«Com’ è ciò?», fu risposto. «Chi volesse
salir di notte, fora elli impedito
d’altrui, o non sarria ché non potesse?».

– “Как?” был ответ. “Мне твой совет неясен:
Другой ли кто претит на высоту
Всходить в ночи, иль самый труд напрасен?”

E ’l buon Sordello in terra fregò ’l dito,
dicendo: «Vedi? sola questa riga
non varcheresti dopo ’l sol partito:

И по земле Сорделл провел черту
Перстом, сказав:– “Смотри, лишь Солнце канет.
За линию не переступишь ту.

non però ch’altra cosa desse briga,
che la notturna tenebra, ad ir suso;
quella col nonpoder la voglia intriga.

“Всем вверх всходящим здесь в отпор возстанет
Не кто иной, как мрак: ночная тень,
Лишая сил, и волю в нас туманит.

Ben si poria con lei tornare in giuso
e passeggiar la costa intorno errando,
mentre che l’orizzonte il dì tien chiuso».

Но нисходить на низшую ступень
И вкруг горы блуждать и в мгле здесь можно.
Пока в плену y горизонта день”.

Allora il mio segnor, quasi ammirando,
«Menane», disse, «dunque là ’ve dici
ch’aver si può diletto dimorando».

Тогда владыка мой, почти тревожно:
– “Веди-жъ”, сказал, “туда, где нам приют
Отраду даст, коль говоришь неложно”.

Poco allungati c’eravam di lici,
quand’ io m’accorsi che ’l monte era scemo,
a guisa che i vallon li sceman quici.

Мы недалеко отошли, как тут
Я выемку на склоне вдруг приметил.
Как здесь y нас долины гор идут.

«Colà», disse quell’ ombra, «n’anderemo
dove la costa face di sé grembo;
e là il novo giorno attenderemo».

– “Пойдем туда, и тамъ”, Сорделл заметил,
“Где из себя долину круть творит,
Дождемся дня,- и станет мир весь светелъ”.

Tra erto e piano era un sentiero schembo,
che ne condusse in fianco de la lacca,
là dove più ch’a mezzo muore il lembo.

Был путь меж гор и плоскостью прорыт;
Змеясь, привел он нас на край раздола.
Где больше чем в полкруга он открыт.

Oro e argento fine, cocco e biacca,
indaco, legno lucido e sereno,
fresco smeraldo in l’ora che si fiacca,

Сребро и злато, пурпур, блеск с престола.
Гебен индийский с лоском дорогим,
Смарагд чистейший в миг его раскола,–

da l’erba e da li fior, dentr’ a quel seno
posti, ciascun saria di color vinto,
come dal suo maggiore è vinto il meno.

Пред блеском тем цветов и трав, каким
Сверкал тот дол, – все уступало в цвете.
Как меньшее перед своим большим.

Non avea pur natura ivi dipinto,
ma di soavità di mille odori
vi facea uno incognito e indistinto.

И там природа не цветы лишь эти,
Но ароматов тысячи смешав,
Творила нечто, нет чего на свете.

‘Salve, Regina’ in sul verde e ’n su’ fiori
quindi seder cantando anime vidi,
che per la valle non parean di fuori.

“Salve, Regina!” меж цветов и трав
Сидевшие там духи пели в хоре,
Не вознося наверх венчанных глав.

«Prima che ’l poco sole omai s’annidi»,
cominciò ’l Mantoan che ci avea vòlti,
«tra color non vogliate ch’io vi guidi.

– “Пока не сел остаток солнца в море”,
Так мантуанский вождь наш начал нам:
“Не пожелайте быть в их общем сборе.

Di questo balzo meglio li atti e ’ volti
conoscerete voi di tutti quanti,
che ne la lama giù tra essi accolti.

“Отсель с горы удобней будет вам
Все лица их узнать и выраженья.
Чем в дол спустившись к ним.– Сидящий там

Colui che più siede alto e fa sembianti
d’aver negletto ciò che far dovea,
e che non move bocca a li altrui canti,

“Всех прочих выше, с видом сожаленья
О том, что в мире долгом пренебрег,
Не отверзающий и уст для пенья,–

Rodolfo imperador fu, che potea
sanar le piaghe c’hanno Italia morta,
sì che tardi per altri si ricrea.

“Был император Рудольф,– тот, кто мог
Спасти Италию, чьи раны вскоре
Не заживут, среди её тревог.

L’altro che ne la vista lui conforta,
resse la terra dove l’acqua nasce
che Molta in Albia, e Albia in mar ne porta:

“А тот, что ищет утолить в нем горе,
Владел страной, откуда ток в горах
Молдава в Эльбу мчит, a Эльба в море:

Ottacchero ebbe nome, e ne le fasce
fu meglio assai che Vincislao suo figlio
barbuto, cui lussuria e ozio pasce.

“То – Оттокар; он даже в пеленах
Разумней был, чем сын его брадатый.
Злой Венцеслав, что губит жизнь в пирах.

E quel nasetto che stretto a consiglio
par con colui c’ha sì benigno aspetto,
morì fuggendo e disfiorando il giglio:

“Курносый тот, беседою занятый
С своим соседом, чей так кроток лик.
В грязь затоптал цвет лилии измятый:

guardate là come si batte il petto!
L’altro vedete c’ha fatto a la guancia
de la sua palma, sospirando, letto.

“Смотрите, в грудь как бьет себя старик! –
Другой же с ним, как видите, к ладони
Щекой, вздыхая, как на одр, поник:

Padre e suocero son del mal di Francia:
sanno la vita sua viziata e lorda,
e quindi viene il duol che sì li lancia.

“Отец и тесть то сына беззаконий
Во Франции: он так им омерзел.
Что мысль о нем причина их мучений.

Quel che par sì membruto e che s’accorda,
cantando, con colui dal maschio naso,
d’ogne valor portò cinta la corda;

“А тот, который с виду так дебел,
Поющий в лад вон с Клювом тем орлиным,
Был препоясан славой добрых дел.

e se re dopo lui fosse rimaso
lo giovanetto che retro a lui siede,
ben andava il valor di vaso in vaso,

“И еслиб трон за ним был занят сыном,
Тем юношей, что сзади, – чести дух
Из чаши в чашу тек ручьем единым, –

che non si puote dir de l’altre rede;
Iacomo e Federigo hanno i reami;
del retaggio miglior nessun possiede.

“Чего нельзя сказать о прочих двух:
Джьяком и Федериг имеют троны,
Но лучший жар наследья в них потух.

Rade volte risurge per li rami
l’umana probitate; e questo vole
quei che la dà, perché da lui si chiami.

“Людская честность редко без препоны
Восходит в ветви: воля такова
Всех Дателя, – почтим Его законы.

Anche al nasuto vanno mie parole
non men ch’a l’altro, Pier, che con lui canta,
onde Puglia e Proenza già si dole.

“Тот Клюв орлиный пусть мои слова,
И этот Пьеро, примут одинако.
Поправ Прованс и Пулии права!

Tant’ è del seme suo minor la pianta,
quanto, più che Beatrice e Margherita,
Costanza di marito ancor si vanta.

Да! столько семя благородней злака,
Что Беатриче с Маргаритой вряд
С Констанцией сравнятся славой брака.

Vedete il re de la semplice vita
seder là solo, Arrigo d’Inghilterra:
questi ha ne’ rami suoi migliore uscita.

“Но вот король, к ним не вошедший в ряд:
То Генрих Английский, друг жизни стройной;
В ветвях своих он лучший видит сад.

Quel che più basso tra costor s’atterra,
guardando in suso, è Guiglielmo marchese,
per cui e Alessandria e la sua guerra

“Сидящий ниже всех и взор спокойный
На них подъемлющий – Гюльельм маркиз,
Из-за кого александрийцев войны

fa pianger Monferrato e Canavese».

“В скорбь ввергли Монферрат и Канавизъ”.

42 Purgatorio · Canto VIII

Era già l’ora che volge il disio
ai navicanti e ’ntenerisce il core
lo dì c’han detto ai dolci amici addio;

Настал уж час, когда в немой печали
Летят мечтой пловцы к родной стране,
Где в этот день прости друзьям сказали;

e che lo novo peregrin d’amore
punge, se ode squilla di lontano
che paia il giorno pianger che si more;

Когда томится пилигрим вдвойне,
Услыша звон, вдали гудящий глухо,
Как будто плача об отшедшем дне.

quand’ io incominciai a render vano
l’udire e a mirare una de l’alme
surta, che l’ascoltar chiedea con mano.

И в этот час, как смолкло все для слуха,
Я зрел: одна востала тень, рукой
Дав знак другим, чтоб к ней склонили ухо.

Ella giunse e levò ambo le palme,
ficcando li occhi verso l’orïente,
come dicesse a Dio: ‘D’altro non calme’.

Воздевши длани, взор она с мольбой
Вперила на восток, как бы желая
Сказать: Всегда я, Господи, с Тобой!”

‘Te lucis ante’ sì devotamente
le uscìo di bocca e con sì dolci note,
che fece me a me uscir di mente;

“Te lucis ante-” – песнь лилась святая
Из уст её гармонией святой
Мне позабыть себя повелевая.

e l’altre poi dolcemente e devote
seguitar lei per tutto l’inno intero,
avendo li occhi a le superne rote.

И набожно и стройно, вторя ей,
Весь хор пропел тот гимн, стремя высоко
К кругам небесным взор своих очей.–

Aguzza qui, lettor, ben li occhi al vero,
ché ’l velo è ora ben tanto sottile,
certo che ’l trapassar dentro è leggero.

Здесь в истину впери, читатель, око;
Теперь на ней так тонок стал покров.
Что уж легко проникнуть в смысл глубокий.

Io vidi quello essercito gentile
tacito poscia riguardare in sùe,
quasi aspettando, palido e umìle;

И, смолкнув, сонм тех царственных духов,
Смиренно вверх смотрел со страхом в лицах,
Как будто ждал чего-то с облаков.

e vidi uscir de l’alto e scender giùe
due angeli con due spade affocate,
tronche e private de le punte sue.

И видел я: с небес неслись в зарницах
Два ангела, вращая против сил
Меч пламенный с тупым концом в десницах.

Verdi come fogliette pur mo nate
erano in veste, che da verdi penne
percosse traean dietro e ventilate.

Как лист, сейчас рожденный, зелен был
Цвет их одежд, и их покров клубился,
Волнуем взмахом их зеленых крыл.

L’un poco sovra noi a star si venne,
e l’altro scese in l’opposita sponda,
sì che la gente in mezzo si contenne.

Один из них вблизи от нас спустился,
Другой же стал на супротивный склон,
Так что сонм душ меж ними находился.

Ben discernëa in lor la testa bionda;
ma ne la faccia l’occhio si smarria,
come virtù ch’a troppo si confonda.

Цвет их волос я видеть мог, как лен,
Но взор слепили лица огневые:
Избытком чувств был орган побежден,

«Ambo vegnon del grembo di Maria»,
disse Sordello, «a guardia de la valle,
per lo serpente che verrà vie via».

– “Их ниспослала к нам с небес Мария”,
Сказал Сорделл: “да станут здесь в оплот
Долине сей: сейчас узрите Змия”.

Ond’ io, che non sapeva per qual calle,
mi volsi intorno, e stretto m’accostai,
tutto gelato, a le fidate spalle.

И я, не знав, откуда Змий придет,
Стал озираться и приникнул ближе
К раменам верным, холоден, как лед.

E Sordello anco: «Or avvalliamo omai
tra le grandi ombre, e parleremo ad esse;
grazïoso fia lor vedervi assai».

Тогда Сорделл: “Теперь сойдемте ниже
К великим в Сонм, чтоб с ним заговорить;
Тебя узнав, утешатся они же”.

Solo tre passi credo ch’i’ scendesse,
e fui di sotto, e vidi un che mirava
pur me, come conoscer mi volesse.

Вниз трех шагов я не успел ступить,
Как был уж там. И кто-то взоры смело
Вперял в меня, как бы хотел спросить.

Temp’ era già che l’aere s’annerava,
ma non sì che tra li occhi suoi e ’ miei
non dichiarisse ciò che pria serrava.

Был час, когда уж в воздухе стемнело;
Но все-ж не так, чтоб мрак мешал ему
И мне узнать, что в нем сперва чернело.

Ver’ me si fece, e io ver’ lui mi fei:
giudice Nin gentil, quanto mi piacque
quando ti vidi non esser tra ’ rei!

Ко мне он шел, и я пошел к нему. –
Как был я рад, о Нин, судья правдивый,
Что не попал ты с злыми в адску тьму!

Nullo bel salutar tra noi si tacque;
poi dimandò: «Quant’ è che tu venisti
a piè del monte per le lontane acque?».

Приветы шли y нас без перерыва,
И Нин спросил: – “По дальним тем волнам
Давно-ль пришел сюда, к горе счастливой?”

«Oh!», diss’ io lui, «per entro i luoghi tristi
venni stamane, e sono in prima vita,
ancor che l’altra, sì andando, acquisti».

“О!” я сказал: “по адским злым местам
Сюда пришел я утром с жизнью тленной,
Чтоб, идя так, снискать другую тамъ”.

E come fu la mia risposta udita,
Sordello ed elli in dietro si raccolse
come gente di sùbito smarrita.

И, слыша то, Сорделл и Нин почтенный
Вдруг отступили от меня, смутясь,
Как те, кого объемлет страх мгновенный.

L’uno a Virgilio e l’altro a un si volse
che sedea lì, gridando: «Sù, Currado!
vieni a veder che Dio per grazia volse».

Сорделл к поэту, Нин же, обратясь
К сидевшему, вскричал:- “Вставай, Куррад!
Взгляни, как мощь здесь Божья излилась”.

Poi, vòlto a me: «Per quel singular grado
che tu dei a colui che sì nasconde
lo suo primo perché, che non lì è guado,

И мне потом: – “Той высшею наградой,
Что дал тебе Сокрывший в темноте
Первичное Свое з_а_ч_е_м_ от взгляда,–

quando sarai di là da le larghe onde,
dì a Giovanna mia che per me chiami
là dove a li ’nnocenti si risponde.

“Молю: скажи – проплыв пучины те –
Моей Джьованне, там да усугубит
Мольбы о нас, где внемлют правоте.

Non credo che la sua madre più m’ami,
poscia che trasmutò le bianche bende,
le quai convien che, misera!, ancor brami.

“Но мать её уж, видно; нас не любит,
Коль сбросила повязку, вдовий дар;
За это жизнь, злосчастная, погубит.

Per lei assai di lieve si comprende
quanto in femmina foco d’amor dura,
se l’occhio o ’l tatto spesso non l’accende.

“По ней судите, долго-ль длится жар
Любви y женщин, если в них натуры
Не поджигать огнем любовных чар:

Non le farà sì bella sepultura
la vipera che Melanesi accampa,
com’ avria fatto il gallo di Gallura».

“Но ей в гербе не скрасить арматуры
Гадюк, ведущих в бой Миланский дом,
Как скрасил бы его Петух Галлуры!”

Così dicea, segnato de la stampa,
nel suo aspetto, di quel dritto zelo
che misuratamente in core avvampa.

Так говорил, и на лице своем
Отпечатлел тот гнев, каким, не свыше
Мер должного, пылало сердце в нем.

Li occhi miei ghiotti andavan pur al cielo,
pur là dove le stelle son più tarde,
sì come rota più presso a lo stelo.

Я жадный взор стремил меж тем все выше,
Туда, где звезды медленней текли,
Как ступица, y оси, ходит тише.

E ’l duca mio: «Figliuol, che là sù guarde?».
E io a lui: «A quelle tre facelle
di che ’l polo di qua tutto quanto arde».

И вождь: – “Мой сын, что видишь ты вдали?”
И я: – “Три вижу светоча в эфире;
Они весь полюс пламенем зажгли”.

Ond’ elli a me: «Le quattro chiare stelle
che vedevi staman, son di là basse,
e queste son salite ov’ eran quelle».

И он на то: – “Склонились уж четыре
Светила те, чей блеск ты утром зрел,
И вместо них явились эти в мире”.

Com’ ei parlava, e Sordello a sé il trasse
dicendo: «Vedi là ’l nostro avversaro»;
e drizzò il dito perché ’n là guardasse.

Но тут увлек к себе певца Сорделл,
Сказав: – “Смотри: вон наш Противник скрытый!”
И перст простер, чтоб вождь туда смотрел.

Da quella parte onde non ha riparo
la picciola vallea, era una biscia,
forse qual diede ad Eva il cibo amaro.

С той стороны, где дол лишен защиты,
Был Змий – такой, как, может быть, и та,
Что Еве плод вручила ядовитый.

Tra l’erba e ’ fior venìa la mala striscia,
volgendo ad ora ad or la testa, e ’l dosso
leccando come bestia che si liscia.

В цветах тянулась адская черта;
Змий охорашивал себя, вздымая
Свою главу, лижа свой лоск хребта.

Io non vidi, e però dicer non posso,
come mosser li astor celestïali;
ma vidi bene e l’uno e l’altro mosso.

Я не видал, как вдруг взвилась святая
Чета двух коршунов небесных сил;
Но видел ясно их полет вдоль края.

Sentendo fender l’aere a le verdi ali,
fuggì ’l serpente, e li angeli dier volta,
suso a le poste rivolando iguali.

Змий, слыша свист секущих воздух крыл,
Бежал, и, ровным летом вспять пустившись,
Стал каждый страж в том месте, где он был.–

L’ombra che s’era al giudice raccolta
quando chiamò, per tutto quello assalto
punto non fu da me guardare sciolta.

Но тот, кто близ Судьи стоял, явившись
На зов его,– покуда бой тот шел,
Глаз не спускал с меня, очами впившись.

«Se la lucerna che ti mena in alto
truovi nel tuo arbitrio tanta cera
quant’ è mestiere infino al sommo smalto»,

– “Да даст тот Свет, что к нам тебя привел,
Тебе елея столько, чтоб – без лести
Сказать – ты мог взойти на высший долъ”.

cominciò ella, «se novella vera
di Val di Magra o di parte vicina
sai, dillo a me, che già grande là era.

Так начал он: “Когда принес ты вести
Из Вальдемагры и соседних стран,
Открой мне их: я жил в большой там чести.

Fui chiamato Currado Malaspina;
non son l’antico, ma di lui discesi;
a’ miei portai l’amor che qui raffina».

“Куррадом Маласпина был я зван,
Не древний – нет, но из его я рода;
И здесь за то, что так любил гражданъ*.

«Oh!», diss’ io lui, «per li vostri paesi
già mai non fui; ma dove si dimora
per tutta Europa ch’ei non sien palesi?

– “О!” я сказал, “средь вашего народа
Я не бывал; но далеко кругом
В Европе всем громка его порода.

La fama che la vostra casa onora,
grida i segnori e grida la contrada,
sì che ne sa chi non vi fu ancora;

“Так слава та, что ваш покрыла дом,
Гремит в честь принцев и гремит в честь края,
Что кто и не был там, уж с ней знаком.

e io vi giuro, s’io di sopra vada,
che vostra gente onrata non si sfregia
del pregio de la borsa e de la spada.

“И я клянусь, как жду достигнуть рая,
Что в вашем роде не прошли, как дым,
Честь кошелька и честь меча былая.

Uso e natura sì la privilegia,
che, perché il capo reo il mondo torca,
sola va dritta e ’l mal cammin dispregia».

“Бог и обычай так блюдут над ним,
Что там, где мир сбит злым вождем с дороги.
Лишь он один идет путем прямымъ”.

Ed elli: «Or va; che ’l sol non si ricorca
sette volte nel letto che ’l Montone
con tutti e quattro i piè cuopre e inforca,

– “Иди-жъ”, он мне. “Семь раз в своем чертоге
Не снидет Солнце в ложе волн морских,
На коем ставит знак Овна все ноги,–

che cotesta cortese oppinïone
ti fia chiavata in mezzo de la testa
con maggior chiovi che d’altrui sermone,

“Как ласковый твой отзыв о моих
На лбе твоем за это пригвоздится
Гвоздьми покрепче, чем слова иных,

se corso di giudicio non s’arresta».

“Коль суд небес не может изменяться”.

43 Purgatorio · Canto IX

La concubina di Titone antico
già s’imbiancava al balco d’orïente,
fuor de le braccia del suo dolce amico;

Наложница древнейшого Тифона,
Бежав из нежных рук его, лила
Свой бледный свет с восточного балкона.

di gemme la sua fronte era lucente,
poste in figura del freddo animale
che con la coda percuote la gente;

Из дорогих каменьев вкруг чела
Сверкал венец, принявший вид холодный,
Вид твари той, чей хвост так полон зла.

e la notte, de’ passi con che sale,
fatti avea due nel loco ov’ eravamo,
e ’l terzo già chinava in giuso l’ale;

И, два шага свершив в стези восходной,
Склоняла Ночь на третьем крылья вниз,
Там, где сидел с семьей я благородной.

quand’ io, che meco avea di quel d’Adamo,
vinto dal sonno, in su l’erba inchinai
là ’ve già tutti e cinque sedavamo.

Адамовых еще не снявший риз,
Я тут поник, дремотой удрученный,
В траву, где все мы пятеро сошлись.

Ne l’ora che comincia i tristi lai
la rondinella presso a la mattina,
forse a memoria de’ suo’ primi guai,

И в час, как петь начнет свои канцоны
Касаточка, пред утром,– может быть,
Еще твердя все прежней скорби стоны,–

e che la mente nostra, peregrina
più da la carne e men da’ pensier presa,
a le sue visïon quasi è divina,

Когда душа, порвав всех мыслей нить,
Из тела вон летит к пределам высшим,
Чтоб в сновиденьях вещий дар явить,–

in sogno mi parea veder sospesa
un’aguglia nel ciel con penne d’oro,
con l’ali aperte e a calare intesa;

В тот час во сне я зрел с небес повисшим
Орла с златыми перьями, как свет,
Готового упасть к пределам низшим.

ed esser mi parea là dove fuoro
abbandonati i suoi da Ganimede,
quando fu ratto al sommo consistoro.

Я был, казалось, там, где Ганимед,
Покинув братьев при их тщетном кличе,
Взлетел к богам в верховный их совет,

Fra me pensava: ‘Forse questa fiede
pur qui per uso, e forse d’altro loco
disdegna di portarne suso in piede’.

И я подумал: знать, его обычай
Быть только здесь, и, знать, в других местах
Гнушается спускаться за добычей,

Poi mi parea che, poi rotata un poco,
terribil come folgor discendesse,
e me rapisse suso infino al foco.

И, покружась немного в небесах,
Как молния, в меня он громом грянул
И в мир огня умчал меня в когтях.

Ivi parea che ella e io ardesse;
e sì lo ’ncendio imaginato cosse,
che convenne che ’l sonno si rompesse.

И, мнилось, в огнь, как в бездну, с ним я канул,
И жег меня так сильно мнимый пыл,
Что сон исчез, и я от сна воспрянул.

Non altrimenti Achille si riscosse,
li occhi svegliati rivolgendo in giro
e non sappiendo là dove si fosse,

Не иначе затрепетал Ахилл
И очи вкруг водил, открывши веки,
Не ведая, что с ним и где он был,

quando la madre da Chirón a Schiro
trafuggò lui dormendo in le sue braccia,
là onde poi li Greci il dipartiro;

Когда он, сонный, матерью, в те веки,
Был на руках снесен с Хиоса в Скир,
Откуда в бой его умчали греки,–

che mi scoss’ io, sì come da la faccia
mi fuggì ’l sonno, e diventa’ ismorto,
come fa l’uom che, spaventato, agghiaccia.

Как я вздрогнул, как скоро сонный мир
Разсеялся, и, ужасом подавлен,
Я бледен стал, безпомощен и сир.

Dallato m’era solo il mio conforto,
e ’l sole er’ alto già più che due ore,
e ’l viso m’era a la marina torto.

Но не был я моим отцом оставлен.
Уж два часа, как в небе день пылал,
И вниз ко взморью взор мой был направлен.

«Non aver tema», disse il mio segnore;
«fatti sicur, ché noi semo a buon punto;
non stringer, ma rallarga ogne vigore.

– “Не бойся!” мне владыка мой сказал:
“Мы в добром месте! Пусть в тебе не стынут.
Но крепнут силы здесь меж этих скал.

Tu se’ omai al purgatorio giunto:
vedi là il balzo che ’l chiude dintorno;
vedi l’entrata là ’ve par digiunto.

“Уж ты в чистилище, и мной не кинут!
Смотри, утес стеной идет вокруг;
Смотри, вон вход, где тот утес раздвинут.

Dianzi, ne l’alba che procede al giorno,
quando l’anima tua dentro dormia,
sovra li fiori ond’ è là giù addorno

“Пред самым днем, там на заре, твой дух
Предался сну, и ты заснул, почия
В лугу цветов. Тогда явилась вдруг

venne una donna, e disse: “I’ son Lucia;
lasciatemi pigliar costui che dorme;
sì l’agevolerò per la sua via”.

“Жена с небес, сказав мне: –”Я Лючия!
Дай мне поднять уснувшого и вам
Тем облегчить тревоги путевые”.–

Sordel rimase e l’altre genti forme;
ella ti tolse, e come ’l dì fu chiaro,
sen venne suso; e io per le sue orme.

“Средь призраков Сорделл остался там;
Она-ж, подняв тебя, наверх с разсветом
Пошла, и я – за нею по пятам.

Qui ti posò, ma pria mi dimostraro
li occhi suoi belli quella intrata aperta;
poi ella e ’l sonno ad una se n’andaro».

“И, здесь сложив тебя и дивным светом
Очей сверкнув туда, где вход открыт,
Исчезла вдруг, прогнав твой сон при этомъ”.

A guisa d’uom che ’n dubbio si raccerta
e che muta in conforto sua paura,
poi che la verità li è discoperta,

Как человек, кто верой заменит
Сомнения и миром – дум тревогу,
Как скоро в лик он истину узрит,–

mi cambia’ io; e come sanza cura
vide me ’l duca mio, su per lo balzo
si mosse, e io di rietro inver’ l’altura.

Так в душу мир сходил мне понемногу:
И вот, когда все страхи улеглись,
Пошел мой вождь, и я за ним, в дорогу.–

Lettor, tu vedi ben com’ io innalzo
la mia matera, e però con più arte
non ti maravigliar s’io la rincalzo.

Читатель! Видишь, на какую высь
Вознесся я: так, если здесь одену
В блеск вымысла предмет мой,– не дивись!

Noi ci appressammo, ed eravamo in parte
che là dove pareami prima rotto,
pur come un fesso che muro diparte,

Мы, приближаясь, вышли на арену
Чистилища, где в том, что мы сочли
Сперва за щель, какая делит стену,

vidi una porta, e tre gradi di sotto
per gire ad essa, di color diversi,
e un portier ch’ancor non facea motto.

Увидели врата, к которым шли
Три вверх ступени, разного все цвета,
С привратником, являвшимся вдали.

E come l’occhio più e più v’apersi,
vidil seder sovra ’l grado sovrano,
tal ne la faccia ch’io non lo soffersi;

Храня молчанье, грозный, без привета.
На верхней он ступени возседал,
С лицом столь светлым, что не снес я света,

e una spada nuda avëa in mano,
che reflettëa i raggi sì ver’ noi,
ch’io drizzava spesso il viso in vano.

В руке своей он голый меч держал,
Столь лучезарный, что при виде чуда
Я всякий раз взор книзу опускал.

«Dite costinci: che volete voi?»,
cominciò elli a dire, «ov’ è la scorta?
Guardate che ’l venir sù non vi nòi».

– “Что нужно вам? ответствуйте оттуда!”
Так начал он: “Кто вас привел сюда?
Подумайте, чтоб не было вам худа”.

«Donna del ciel, di queste cose accorta»,
rispuose ’l mio maestro a lui, «pur dianzi
ne disse: “Andate là: quivi è la porta”».

– “Жена (известны ей с небес места!)”–
Ответил вождь,– “вселила в нас отвагу,
Сказав: “Туда идите, там врата”.–

«Ed ella i passi vostri in bene avanzi»,
ricominciò il cortese portinaio:
«Venite dunque a’ nostri gradi innanzi».

– “И да направит вас она ко благу!”
Вновь начал вратарь, радостный, как день,
“Идите же по ступеням ко прагу”.

Là ne venimmo; e lo scaglion primaio
bianco marmo era sì pulito e terso,
ch’io mi specchiai in esso qual io paio.

Мы подошли. И первая ступень
Был чистый мрамор, столь блестящий, белый,
Что я, как был, мою в нем видел тень.

Era il secondo tinto più che perso,
d’una petrina ruvida e arsiccia,
crepata per lo lungo e per traverso.

Вторая – камень грубый, обгорелый,
Багрово-темный, вдоль и поперек,
Надтреснувший в своей громаде целой.

Lo terzo, che di sopra s’ammassiccia,
porfido mi parea, sì fiammeggiante
come sangue che fuor di vena spiccia.

Но третий камень, что над тем возлег,
Был красно-огненный порфир, похожий
На брызнувший из жилы алый ток.

Sovra questo tenëa ambo le piante
l’angel di Dio sedendo in su la soglia
che mi sembiava pietra di diamante.

На нем стопы поставил Ангел Божий,
Возсев на праг, что блеском походил
На адамант. По глыбам трех подножий

Per li tre gradi sù di buona voglia
mi trasse il duca mio, dicendo: «Chiedi
umilemente che ’l serrame scioglia».

Меня по доброй воле возводил
Учитель мой, сказавши: – “Умиленно
Моли его, чтоб двери отворилъ”.

Divoto mi gittai a’ santi piedi;
misericordia chiesi e ch’el m’aprisse,
ma tre volte nel petto pria mi diedi.

К святым стопам припал я униженно,
Крестом грудь трижды осенив себе,
И отворить нам дверь молил смиренно.

Sette P ne la fronte mi descrisse
col punton de la spada, e «Fa che lavi,
quando se’ dentro, queste piaghe» disse.

Концом меча он начертил семь Р
Мне на челе и: – “Смой”, вещал мне свято,
“Семь этих ран на горной той тропе”.

Cenere, o terra che secca si cavi,
d’un color fora col suo vestimento;
e di sotto da quel trasse due chiavi.

Как цвет золы, как прах, что взрыт лопатой,
Был цвет одежд на Ангеле. И вот,
Взяв два ключа,- из серебра и злата,

L’una era d’oro e l’altra era d’argento;
pria con la bianca e poscia con la gialla
fece a la porta sì, ch’i’ fu’ contento.

Из-под одежд, вложил он наперед
Ключ белый, после желтый, и – по вере
Души моей – мне отпер двери вход.

«Quandunque l’una d’este chiavi falla,
che non si volga dritta per la toppa»,
diss’ elli a noi, «non s’apre questa calla.

– “Когда один из них не в полной мере
Войдет в замок, не тронет всех пружинъ”.–
Он нам сказал,– “не отопрутся двери.

Più cara è l’una; ma l’altra vuol troppa
d’arte e d’ingegno avanti che diserri,
perch’ ella è quella che ’l nodo digroppa.

“Один ценней; зато с другим почин
Трудней, и дверь им отпереть хитрее,
Узлы же снять лишь может он один.

Da Pier le tegno; e dissemi ch’i’ erri
anzi ad aprir ch’a tenerla serrata,
pur che la gente a’ piedi mi s’atterri».

“Мне дал их Петр, сказав:”Впусти скорее.
Чем ошибись впустить в мой вечный град,
Всех, кто припал к стопам твоим, робея”.

Poi pinse l’uscio a la porta sacrata,
dicendo: «Intrate; ma facciovi accorti
che di fuor torna chi ’n dietro si guata».

Тут, сильно пнув во вход священных врат:
– “Сюда!” сказал, “но знайте: тот в печали
Извергнется, кто кинет взор назадъ”.

E quando fuor ne’ cardini distorti
li spigoli di quella regge sacra,
che di metallo son sonanti e forti,

И вот, когда вдруг крючья завизжали
На вереях громадной двери той
Из громозвучной, самой чистой стали,–

non rugghiò sì né si mostrò sì acra
Tarpëa, come tolto le fu il buono
Metello, per che poi rimase macra.

Не так взревел и меньший поднял вой
Утес Тарпейский, быв лишен Метелла
И оскудев расхищенной казной.

Io mi rivolsi attento al primo tuono,
e ‘Te Deum laudamus’ mi parea
udire in voce mista al dolce suono.

И, слыша гром, душа во мне замлела,
И песнь “Te Deum”, показалось мне,
Торжественно запелась и гремела.

Tale imagine a punto mi rendea
ciò ch’io udiva, qual prender si suole
quando a cantar con organi si stea;

Что слышал я, то можно бы вполне
Сравнить лишь с тем, когда хоралы пышно
Поют под гром органа в вышине,

ch’or sì or no s’intendon le parole.

При чем нам слов то слышно, то неслышно.

44 Purgatorio · Canto X

Poi fummo dentro al soglio de la porta
che ’l mal amor de l’anime disusa,
perché fa parer dritta la via torta,

Первый круг.– Гордые.– Примеры смирения.
Лишь мы вошли в ту дверь, к её-ж порогу
Любовь ко злу не допускает нас,

sonando la senti’ esser richiusa;
e s’io avesse li occhi vòlti ad essa,
qual fora stata al fallo degna scusa?

Сводя с прямой на ложную дорогу,–
Как дверь, я слышал, с громом заперлась;
Но оглянись я чем, безумья полный,

Noi salavam per una pietra fessa,
che si moveva e d’una e d’altra parte,
sì come l’onda che fugge e s’appressa.

Я-б оправдал мой грех на этот раз?
В разселине скалы мы шли, безмолвны,
Где путь то вправо, то налево шел,

«Qui si conviene usare un poco d’arte»,
cominciò ’l duca mio, «in accostarsi
or quinci, or quindi al lato che si parte».

Как толчеёй колеблемые волны.
– “Здесь”, начал вождь, “нельзя на произвол
Идти; но надо, чтобы применялся

E questo fece i nostri passi scarsi,
tanto che pria lo scemo de la luna
rigiunse al letto suo per ricorcarsi,

Наш шаг к извилинам, где путь прошелъ”.
Чрез то наш ход настолько замедлялся,
Что прежде стал на синие валы

che noi fossimo fuor di quella cruna;
ma quando fummo liberi e aperti
sù dove il monte in dietro si rauna,

Серп месяца, где в море погружался,
Чем мы прошли сквозь то ушко иглы.
Когда-ж на волю вывели нас ноги

ïo stancato e amendue incerti
di nostra via, restammo in su un piano
solingo più che strade per diserti.

Туда, где сзади вновь слились скалы,–
Я, став без сил, и оба мы, в тревоге
Насчет пути, вступили в край пустой,

Da la sua sponda, ove confina il vano,
al piè de l’alta ripa che pur sale,
misurrebbe in tre volte un corpo umano;

Безлюднейший, чем по степям дороги.
Он был от мест, где смежен с пустотой,
До стен из скал, скрывавших верх в эфире,

e quanto l’occhio mio potea trar d’ale,
or dal sinistro e or dal destro fianco,
questa cornice mi parea cotale.

В три человечьих роста шириной.
И, сколько мог я видеть в этом мире,
Направо ли, налево-ль взор летел,

Là sù non eran mossi i piè nostri anco,
quand’ io conobbi quella ripa intorno
che dritto di salita aveva manco,

Весь тот карниз, казалось, был не шире.
Там, прежде чем пошли мы, я узрел,
Что весь оплот стенных его окраин

esser di marmo candido e addorno
d’intagli sì, che non pur Policleto,
ma la natura lì avrebbe scorno.

(Знать, для того, чтоб взлезть никто не смел)
Был мраморный и дивно так изваян;
Что не тебе лишь труд сей, Поликлет,

L’angel che venne in terra col decreto
de la molt’ anni lagrimata pace,
ch’aperse il ciel del suo lungo divieto,

Но и природе был бы чрезвычаен.
Там Ангел, в мир принесший нам декрет
О мире том, его-ж в веках напрасно

dinanzi a noi pareva sì verace
quivi intagliato in un atto soave,
che non sembiava imagine che tace.

Ждал человек, чтоб с неба снял запрет,–
Пред нами был, так с истиной согласно
Изваянный, столь благостный в очах,

Giurato si saria ch’el dicesse ‘Ave!’;
perché iv’ era imaginata quella
ch’ad aprir l’alto amor volse la chiave;

Что предстоял, казалось, не безгласно.
Клянусь, имел он “Ave” на устах,
Направленных к той Деве благодати,

e avea in atto impressa esta favella
‘Ecce ancilla Deï’, propriamente
come figura in cera si suggella.

Что дверь любви отверзла в небесах.
Вложен в уста ей был глагол дитяти:
“Ессе Ancilla Domini”, верней,

«Non tener pur ad un loco la mente»,
disse ’l dolce maestro, che m’avea
da quella parte onde ’l cuore ha la gente.

Чем в воск влагают оттиск от печати.
– “Не устремляй в один предмет очей”,
Сказал Виргилий, близ меня стоявший

Per ch’i’ mi mossi col viso, e vedea
di retro da Maria, da quella costa
onde m’era colui che mi movea,

С той стороны; где сердце y людей.
И, от Мадонны взор мой оторвавши,
За Ней узрел я в той же стороне.

un’altra storia ne la roccia imposta;
per ch’io varcai Virgilio, e fe’mi presso,
acciò che fosse a li occhi miei disposta.

Где был и вождь, меня к себе позвавший,
Другую быль на каменной стене.
И, обойдя поэта, к той картине

Era intagliato lì nel marmo stesso
lo carro e ’ buoi, traendo l’arca santa,
per che si teme officio non commesso.

Я подошел, чтоб разсмотреть вполне.
На колеснице там влекла в долине
Чета волов божественный кивот,

Dinanzi parea gente; e tutta quanta,
partita in sette cori, a’ due mie’ sensi
faceva dir l’un ‘No’, l’altro ‘Sì, canta’.

На ужас всем, не призванным к святыне.
Пред ним, в семь ликов разделен, народ,
Казалось, пел, и слух о гласе пенья

Similemente al fummo de li ’ncensi
che v’era imaginato, li occhi e ’l naso
e al sì e al no discordi fensi.

Твердил мне: – “Нет!” a взор мой: – “Да, поет!”
Так точно и о дыме всосожженья,
Там восходившем, ноздри и мой глаз

Lì precedeva al benedetto vaso,
trescando alzato, l’umile salmista,
e più e men che re era in quel caso.

Меж да и нет вели друг с другом пренья.
Царь-псалмопевец, сердцем веселясь,
Скакал там пред кивотом, кроткий видом,

Di contra, effigïata ad una vista
d’un gran palazzo, Micòl ammirava
sì come donna dispettosa e trista.

Быв и царем и не-царем за раз.
В окне дворца являлась, пред Давидом,
Жена его Мелхола, вниз глядя,

I’ mossi i piè del loco dov’ io stava,
per avvisar da presso un’altra istoria,
che di dietro a Micòl mi biancheggiava.

Как женщина, что не простит обидам.
И, от Мелхолы дальше отойдя,
Осматривать я стал другие лики,

Quiv’ era storïata l’alta gloria
del roman principato, il cui valore
mosse Gregorio a la sua gran vittoria;

Белевшие мне в очи близ вождя.
Увековечен подвиг там владыки,
Чьи доблести среди его римлян

i’ dico di Traiano imperadore;
e una vedovella li era al freno,
di lagrime atteggiata e di dolore.

Григория подвигли в бой великий:
То римский император был Траян,
И пред его конем, в слезах, вдовица

Intorno a lui parea calcato e pieno
di cavalieri, e l’aguglie ne l’oro
sovr’ essi in vista al vento si movieno.

Рыдала в скорби от душевных ран.
Вкруг цезаря толпа, и ратных лица.
И всадники, и золотых орлов

La miserella intra tutti costoro
pareva dir: «Segnor, fammi vendetta
di mio figliuol ch’è morto, ond’ io m’accoro»;

Над ним по ветру веяла станица.
Злосчастная, казалось, средь полков
– “О, государь!” молила, “мщенье! мщенье!

ed elli a lei rispondere: «Or aspetta
tanto ch’i’ torni»; e quella: «Segnor mio»,
come persona in cui dolor s’affretta,

Мой сын убит; казни его врагов!”
И, мнилось, он в ответ: – “Имей терпенье,
Пока вернусь!” И та: – “О цезарь мой! –

«se tu non torni?»; ed ei: «Chi fia dov’ io,
la ti farà»; ed ella: «L’altrui bene
a te che fia, se ’l tuo metti in oblio?»;

(Как человек. в ком скорбь в живом волненье)–
Вернешься ль ты?” A он:–“Преемник мой
Исполнит долг!” Но та:–“К чему указан

ond’ elli: «Or ti conforta; ch’ei convene
ch’i’ solva il mio dovere anzi ch’i’ mova:
giustizia vuole e pietà mi ritene».

Другому долг. когда забыл ты свой!”
И он на то:–“Утешься; я обязан
Свой долг исполнить, прежде чем пойти:

Colui che mai non vide cosa nova
produsse esto visibile parlare,
novello a noi perché qui non si trova.

Суд ждет меня, и жалостью я связанъ”,
Так Тот, Кому нет нового в пути,
Соделал зримыми все те вещанья,

Mentr’ io mi dilettava di guardare
l’imagini di tante umilitadi,
e per lo fabbro loro a veder care,

И чуда нам такого не найти.
Пока мне взор пленяли изваянья
Тех образцов смирения живых,

«Ecco di qua, ma fanno i passi radi»,
mormorava il poeta, «molte genti:
questi ne ’nvïeranno a li alti gradi».

Неоцененные Творца созданья,
– “Смотри! Оттоль – но шаг их слишком тих!”
Шепнул мне вождь,–“толпы теней явились;

Li occhi miei, ch’a mirare eran contenti
per veder novitadi ond’ e’ son vaghi,
volgendosi ver’ lui non furon lenti.

Где путь наверх, узнаем мы от нихъ”.
Глаза мои, хоть все еще стремились
Обозревать диковин целый полк,

Non vo’ però, lettor, che tu ti smaghi
di buon proponimento per udire
come Dio vuol che ’l debito si paghi.

Не медля тут к поэту обратились.
Смотри, читатель, чтоб в тебе не смолк
Глас доброго намеренья при мысли,

Non attender la forma del martìre:
pensa la succession; pensa ch’al peggio
oltre la gran sentenza non può ire.

Как тяжко здесь выплачивают долг!
Забудь жестокость казней, и размысли,
Что в судный день все-ж кончатся они;

Io cominciai: «Maestro, quel ch’io veggio
muovere a noi, non mi sembian persone,
e non so che, sì nel veder vaneggio».

Зато тех мук последствия исчисли!
– “Поэтъ”, сказал я, “то, что в вышине
Там движется: мне кажутся – не тени,

Ed elli a me: «La grave condizione
di lor tormento a terra li rannicchia,
sì che ’ miei occhi pria n’ebber tencione.

Что-ж именно - непостижимо мне”.
И он на то: – “Тяжелый образ пени,
Сужденный им, к земле их так гнетет,

Ma guarda fiso là, e disviticchia
col viso quel che vien sotto a quei sassi:
già scorger puoi come ciascun si picchia».

Что был и я смущен сперва не мене.
“Вглядись же в них, и взор твой разберет,
Что там за люд под грудой камней в свалке:

O superbi cristian, miseri lassi,
che, de la vista de la mente infermi,
fidanza avete ne’ retrosi passi,

Смотри, как в грудь себя там каждый бьет!”
О, христиан род гордый, бедный, жалкий!
Вы, y кого так слаб духовный зрак,

non v’accorgete voi che noi siam vermi
nati a formar l’angelica farfalla,
che vola a la giustizia sanza schermi?

Что пятитесь назад стезею валкой!
Поймете-ль вы, что человек – червяк,
Родившийся стать бабочкой небесной,

Di che l’animo vostro in alto galla,
poi siete quasi antomata in difetto,
sì come vermo in cui formazion falla?

Когда на суд он прилетит сквозь мрак?
Чем разум ваш кичится в жизни тесной?
Чем лучше вы неразвитых червей.

Come per sostentar solaio o tetto,
per mensola talvolta una figura
si vede giugner le ginocchia al petto,

Не получивших полный вид телесный?
Как для подпоры крыш и галлерей,
С сведенными коленами y груди,

la qual fa del non ver vera rancura
nascere ’n chi la vede; così fatti
vid’ io color, quando puosi ben cura.

Кронштейном служат образы людей,
На что глядя, в скорбь истинную люди
От мнимой той приходят: так убит

Vero è che più e meno eran contratti
secondo ch’avien più e meno a dosso;
e qual più pazïenza avea ne li atti,

Был сонм духов, мной узнанных в той груде.
Кто больше был, кто меньше камнем скрыт,
Смотря, какой взвален им груз на спину;

piangendo parea dicer: ‘Più non posso’.

Но самый терпеливейший на вид

45 Purgatorio · Canto XI

«O Padre nostro, che ne’ cieli stai,
non circunscritto, ma per più amore
ch’ai primi effetti di là sù tu hai,

“Ты, Отче наш, на небесах живущий,
Где царствуешь, но не описан в них,
Любя всех паче первый сонм, там сущий!

laudato sia ’l tuo nome e ’l tuo valore
da ogne creatura, com’ è degno
di render grazie al tuo dolce vapore.

“Твое в нас имя, слава сил святых,
Век да святится, и вся тварь да видит,
Коль сладостно дыханье уст Твоих.

Vegna ver’ noi la pace del tuo regno,
ché noi ad essa non potem da noi,
s’ella non vien, con tutto nostro ingegno.

“Мир Твоего к нам царствия да снидет,
К нему-ж, собрав усилья все свои;
Мы не придем, коль сам он к нам не придет.

Come del suo voler li angeli tuoi
fan sacrificio a te, cantando osanna,
così facciano li uomini de’ suoi.

“Как доброй волей Ангелы Твои
Приносят жертвы и поют: “осанна”,
Так да творят и люди на земли.

Dà oggi a noi la cotidiana manna,
sanza la qual per questo aspro diserto
a retro va chi più di gir s’affanna.

“Хлеб наш насущный даждь нам днесь: то – манна,
Без ней же вспять отводят нас шаги,
Стремясь вперед, в пустыне сей туманной.

E come noi lo mal ch’avem sofferto
perdoniamo a ciascuno, e tu perdona
benigno, e non guardar lo nostro merto.

“И так же, как друг другу все долги
Мы оставляем, так и нам остави,
И не суди нас по делам, Благий!

Nostra virtù che di legger s’adona,
non spermentar con l’antico avversaro,
ma libera da lui che sì la sprona.

“И наших сил, столь бренных в их составе,
Не дай прельстить невидимым врагам,
Но от лукавых помыслов избави.

Quest’ ultima preghiera, segnor caro,
già non si fa per noi, ché non bisogna,
ma per color che dietro a noi restaro».

“Последний глас мольбы, уж лишний нам,
Не за себя,– за тех возносим, Боже,
Кого в грехах оставили мы там!”

Così a sé e noi buona ramogna
quell’ ombre orando, andavan sotto ’l pondo,
simile a quel che talvolta si sogna,

Так за себя и нас молитвы множа
И разные подъемля тяготы,
Как тот кошмар, что давит нас на ложе,

disparmente angosciate tutte a tondo
e lasse su per la prima cornice,
purgando la caligine del mondo.

По первому карнизу с высоты
Шли призраки, томясь, но тем упорней
Смывая копоть дольной суеты.

Se di là sempre ben per noi si dice,
di qua che dire e far per lor si puote
da quei c’hanno al voler buona radice?

Коль молят так за нас в стране той горней,
То что-ж должны в сем мире делать те,
В чьей воле есть еще благие корни?

Ben si de’ loro atar lavar le note
che portar quinci, sì che, mondi e lievi,
possano uscire a le stellate ruote.

Должны помочь им смыть в их нищете
Грязь жизни сей, чтоб в чистом одеянье
Легко взнестись к надзвездной высоте!

«Deh, se giustizia e pietà vi disgrievi
tosto, sì che possiate muover l’ala,
che secondo il disio vostro vi lievi,

– “О, да ускорит суд иль состраданье
Срок ваших мук, чтоб крылья распахнуть
Могли вы в край, куда вас мчит желанье!

mostrate da qual mano inver’ la scala
si va più corto; e se c’è più d’un varco,
quel ne ’nsegnate che men erto cala;

“С какой руки, скажите, легче путь?
A если два здесь всхода или боле,
То укажите, где отложе круть?

ché questi che vien meco, per lo ’ncarco
de la carne d’Adamo onde si veste,
al montar sù, contra sua voglia, è parco».

“Затем что спутник мой здесь, в сей юдоли,
Одет во плоть Адама, почему
Всходить с трудом он должен против воли”.

Le lor parole, che rendero a queste
che dette avea colui cu’ io seguiva,
non fur da cui venisser manifeste;

Кто дал ответ на эту речь тому,
За кем я шел, я не узнал средь грому;
Но так в толпе ответили ему:

ma fu detto: «A man destra per la riva
con noi venite, e troverete il passo
possibile a salir persona viva.

– “Направо здесь, по берегу крутому,
Идите с нами, и найдете ход,
Где вверх взойти возможно и живому.

E s’io non fossi impedito dal sasso
che la cervice mia superba doma,
onde portar convienmi il viso basso,

“И не мешай глядеть мне камень тот,
Что гордую мне выю так безчестно
Пригнул к земле, что уж не зрю вперед,

cotesti, ch’ancor vive e non si noma,
guardere’ io, per veder s’i’ ’l conosco,
e per farlo pietoso a questa soma.

“Я-б на того, чье имя мне безвестно,
Взглянул, чтоб вызнать: не знаком ли он
Со мной, несущим груз тяжеловесный.

Io fui latino e nato d’un gran Tosco:
Guiglielmo Aldobrandesco fu mio padre;
non so se ’l nome suo già mai fu vosco.

“Латинянин, в Тоскане я рожден;
Отец мой был Гюльельм Альдобрандеско:
То имя вам знакомо-ль средь имен?

L’antico sangue e l’opere leggiadre
d’i miei maggior mi fer sì arrogante,
che, non pensando a la comune madre,

“Кровь древняя, род предков, полный блеска,
Такую мне вселили в душу спесь,
Что общую забыл нам мать и дерзко

ogn’ uomo ebbi in despetto tanto avante,
ch’io ne mori’, come i Sanesi sanno,
e sallo in Campagnatico ogne fante.

“Стал презирать в душе народ я весь.
За что и пал, о чем все помнят в Сьене
И дети в Кампаньятико поднесь.

Io sono Omberto; e non pur a me danno
superbia fa, ché tutti miei consorti
ha ella tratti seco nel malanno.

“Я Омберто, и гордостью не мене
Наказан здесь, как и моя родня,
Которая подверглась той же пене.

E qui convien ch’io questo peso porti
per lei, tanto che a Dio si sodisfaccia,
poi ch’io nol fe’ tra ’ vivi, qui tra ’ morti».

“И этот груз я буду несть до дня,
Пока Господь простит мне, ибо ныне
Не средь живых, a между мертвых я”.

Ascoltando chinai in giù la faccia;
e un di lor, non questi che parlava,
si torse sotto il peso che li ’mpaccia,

Я, слушая, склонил лицо к стремыние;
Но тут другой (не тот; кто говорил),
Весь скорчившись под камнем в злой кручине,

e videmi e conobbemi e chiamava,
tenendo li occhi con fatica fisi
a me che tutto chin con loro andava.

Узрел меня, узнал и возопил,
С усилием стараясь взор свой ближе
Вперить в меня, пока согбен я был.

«Oh!», diss’ io lui, «non se’ tu Oderisi,
l’onor d’Agobbio e l’onor di quell’ arte
ch’alluminar chiamata è in Parisi?».

– “О!” я сказал: “Не ты ли, Одерижи?
Честь Губбио, искусства честь того,
Что прозвано enluminer в Париже?”

«Frate», diss’ elli, «più ridon le carte
che pennelleggia Franco Bolognese;
l’onore è tutto or suo, e mio in parte.

– “О, брат!” сказал он: “Ярче моего
Смеются краски из-под кисти Франко:
Вся честь ему; мне-ж часть её всего!

Ben non sare’ io stato sì cortese
mentre ch’io vissi, per lo gran disio
de l’eccellenza ove mio core intese.

“Будь я живой, я-б с гордою осанкой
Отверг ее, затем что вечно страсть
Первенствовать была моей приманкой.

Di tal superbia qui si paga il fio;
e ancor non sarei qui, se non fosse
che, possendo peccar, mi volsi a Dio.

“За спесь грозит нам всем возмездья власть,
И не смирись я сам,– ведь до могилы,
Я б мог грешить,– сюда-б мне не попасть.

Oh vana gloria de l’umane posse!
com’ poco verde in su la cima dura,
se non è giunta da l’etati grosse!

О, суетность отличий, что нам милы!
Как быстро деревцо свой может верх сронить,
Коль ряд годов ему не придал силы.

Credette Cimabue ne la pittura
tener lo campo, e ora ha Giotto il grido,
sì che la fama di colui è scura.

Мнил Чимабуэ в живописи быть
Из первых первым, a теперь уж Джьотто
Явился – славу первого затмить.

Così ha tolto l’uno a l’altro Guido
la gloria de la lingua; e forse è nato
chi l’uno e l’altro caccerà del nido.

Так Гвид лишен в поэзии почета
Другим был Гвидом; может быть, их двух
Спугнуть с их гнезд родился третий кто-то.

Non è il mondan romore altro ch’un fiato
di vento, ch’or vien quinci e or vien quindi,
e muta nome perché muta lato.

Изменчивей еще, чем ветра дух,
То дуновенье славы, что разносит
О наших именах по миру слух.

Che voce avrai tu più, se vecchia scindi
da te la carne, che se fossi morto
anzi che tu lasciassi il ‘pappo’ e ’l ‘dindi’,

Что будет слава наша, пусть с нас сбросит
Хоть старост узы плоти, иль наш век
Под лепет: “папа”, “мама” смерть подкосит,–

pria che passin mill’ anni? ch’è più corto
spazio a l’etterno, ch’un muover di ciglia
al cerchio che più tardi in cielo è torto.

Чрез сто веков? A их короче бег
Пред вечностью, чем перед обращеньем
Небесных кругов – взмахи наших век.

Colui che del cammin sì poco piglia
dinanzi a me, Toscana sonò tutta;
e ora a pena in Siena sen pispiglia,

“Вон славою того, кто с затрудненьем
Бредет,– была Тоскана вся полна;
А ныне в Сьене он покрыт забвеньем,

ond’ era sire quando fu distrutta
la rabbia fiorentina, che superba
fu a quel tempo sì com’ ora è putta.

Где был он вождь, когда сокрушена
Была спесь флорентинцев, что, столь славной
Считаясь встарь, теперь посрамлена.

La vostra nominanza è color d’erba,
che viene e va, e quei la discolora
per cui ella esce de la terra acerba».

Известность ваша вся – не злак ли травный?
Была – и нет! Кто к жизни вызвал злак
Из недр земли, тот губит с силой равной.

E io a lui: «Tuo vero dir m’incora
bona umiltà, e gran tumor m’appiani;
ma chi è quei di cui tu parlavi ora?».

И я: – “Смирение,– ценнейшее из благ,–
Живит мой дух, гордыне ставя грани.
Но кто же тот, о ком скорбишь ты так?”

«Quelli è», rispuose, «Provenzan Salvani;
ed è qui perché fu presuntüoso
a recar Siena tutta a le sue mani.

– “То”, отвечал он, “Провенцан Сальвани!
И здесь за то, что в сердце мысль таил
Прибрать себе всю Сьену в мощны длани.

Ito è così e va, sanza riposo,
poi che morì; cotal moneta rende
a sodisfar chi è di là troppo oso».

“Без отдыха он ходит, как ходил
Со дня кончины: вот чем здесь искупит
Свою вину, кто слишком дерзок был!“–

E io: «Se quello spirito ch’attende,
pria che si penta, l’orlo de la vita,
qua giù dimora e qua sù non ascende,

И я:–“Но если всяк, в ком грех притупит
О Боге мысль до самого конца,
Внизу обязан, прежде чем к вам вступит

se buona orazïon lui non aita,
prima che passi tempo quanto visse,
come fu la venuta lui largita?».

(Коль не помогут добрые сердца!),
Пробыть так долго, сколько жил на свете,
То как сюда впустили гордеца?”

«Quando vivea più glorïoso», disse,
«liberamente nel Campo di Siena,
ogne vergogna diposta, s’affisse;

И он: – “Раз в Сьене, в славы полном цвете,
На площади коленопреклонен,
Преодолевши стыд, он стал,– в предмете

e lì, per trar l’amico suo di pena,
ch’e’ sostenea ne la prigion di Carlo,
si condusse a tremar per ogne vena.

“Имея лишь одно,– чтоб был внесен
За друга выкуп Карлу, и, как скромный
Бедняк, дрожал всем телом он.

Più non dirò, e scuro so che parlo;
ma poco tempo andrà, che ’ tuoi vicini
faranno sì che tu potrai chiosarlo.

“Я все сказал. Слова мои пусть темны;
Но близок день, в который объяснит
Их смысл тебе народ твой вероломный.

Quest’ opera li tolse quei confini».

“За этот подвиг путь ему открытъ”.

46 Purgatorio · Canto XII

Di pari, come buoi che vanno a giogo,
m’andava io con quell’ anima carca,
fin che ’l sofferse il dolce pedagogo.

Как под ярмом идут волы походкой
Тяжелою, шел с тенью я в тиши,
Доколь мне дозволял мой пестун кроткий.

Ma quando disse: «Lascia lui e varca;
ché qui è buono con l’ali e coi remi,
quantunque può, ciascun pinger sua barca»;

Когда-ж он мне: – “Оставь ее! спеши!
Здесь надлежит, чтоб всяк, подняв ветрилы,
На веслах гнал всей силой челн души!” –

dritto sì come andar vuolsi rife’mi
con la persona, avvegna che i pensieri
mi rimanessero e chinati e scemi.

Я, выпрямя хребет свой, собрал силы
Для шествия, хоть помыслы во мне
Удручены остались и унылы.

Io m’era mosso, e seguia volontieri
del mio maestro i passi, e amendue
già mostravam com’ eravam leggeri;

Я за вождем охотно в той стране
Последовал, и мы дивились сами,
Как стали мы легки на вышине.

ed el mi disse: «Volgi li occhi in giùe:
buon ti sarà, per tranquillar la via,
veder lo letto de le piante tue».

Тогда поэт:–“Склонись к земле очами!
Чтоб облегчить подъем твой к высотам,
Не худо видеть почву под ногами”.

Come, perché di lor memoria sia,
sovra i sepolti le tombe terragne
portan segnato quel ch’elli eran pria,

Как на земле, на память временам,
Над мертвыми их плиты гробовые
Их прежний вид изображают нам.

onde lì molte volte si ripiagne
per la puntura de la rimembranza,
che solo a’ pïi dà de le calcagne;

И часто льются слезы там живые.
Лишь вспомнится их образ дорогой,
Пленяющий одни сердца благия,–

sì vid’ io lì, ma di miglior sembianza
secondo l’artificio, figurato
quanto per via di fuor del monte avanza.

Так точно здесь, но с большей красотой
Я зрел изваянным рукой Господней
Весь тот карниз вокруг горы святой.

Vedea colui che fu nobil creato
più ch’altra creatura, giù dal cielo
folgoreggiando scender, da l’un lato.

С одной руки я зрел, как благородней
Других существ всех созданный – быстрей,
Чем молния, спал с неба к преисподней.

Vedëa Brïareo fitto dal telo
celestïal giacer, da l’altra parte,
grave a la terra per lo mortal gelo.

Я зрел, с другой руки, как Бриарей,
Похолодев, пронзен стрелою неба.
Притиснул землю тяжестью своей.

Vedea Timbreo, vedea Pallade e Marte,
armati ancora, intorno al padre loro,
mirar le membra d’i Giganti sparte.

Я зрел Палладу, Марса зрел и Феба:
Еще в оружье, смотрят вкруг отца,
Как падают гиганты в мрак Ереба.

Vedea Nembròt a piè del gran lavoro
quasi smarrito, e riguardar le genti
che ’n Sennaàr con lui superbi fuoro.

Я зрел Нимврода: с ужасом лица
Он в Сеннааре, при столпе высоком,
Зрит на толпы, забывшия Творца.

O Nïobè, con che occhi dolenti
vedea io te segnata in su la strada,
tra sette e sette tuoi figliuoli spenti!

О мать Ниоба! в горе сколь глубоком
Представлена ты там, кидая взор
На две седмицы чад, убитых роком!

O Saùl, come in su la propria spada
quivi parevi morto in Gelboè,
che poi non sentì pioggia né rugiada!

О царь Саул: как ты пронзен в упор
Там собственным мечом в горах Гельвуя,
Где дождь с росой не падают с тех пор!

O folle Aragne, sì vedea io te
già mezza ragna, trista in su li stracci
de l’opera che mal per te si fé.

О глупая Арахна! как, тоскуя,
Полу-паук, сидишь ты на клочках
Своей работы, начатой так всуе!

O Roboàm, già non par che minacci
quivi ’l tuo segno; ma pien di spavento
nel porta un carro, sanza ch’altri il cacci.

О Ровоам! уж без грозы в очах,
Но в ужасе твой образ колесницей
Уносится, хотя не гонит враг.

Mostrava ancor lo duro pavimento
come Almeon a sua madre fé caro
parer lo sventurato addornamento.

Являл помост и то, как бледнолицей
Там матери Алкмеон заплатил
За роковой убор её сторицей.

Mostrava come i figli si gittaro
sovra Sennacherìb dentro dal tempio,
e come, morto lui, quivi il lasciaro.

Являл и то, как сыновьями был
Убит мечом Сеннахерим во храме
И как в крови он брошен там без сил.

Mostrava la ruina e ’l crudo scempio
che fé Tamiri, quando disse a Ciro:
«Sangue sitisti, e io di sangue t’empio».

Являл помост, как пред Томирой в сраме
Пал Кир, кому урок такой был дан:
Ты жаждал крови; пей же кровь здесь в яме!

Mostrava come in rotta si fuggiro
li Assiri, poi che fu morto Oloferne,
e anche le reliquie del martiro.

Являл, как в бегство ассирийцев стан
Был обращен, по смерти Олоферна,
И как простерт безжизненный тиран.

Vedeva Troia in cenere e in caverne;
o Ilïón, come te basso e vile
mostrava il segno che lì si discerne!

Я зрел там в Трое прах и мрак пещерный!
О Илион! как жалким и пустым
Являл тебя разгром твой безпримерный!

Qual di pennel fu maestro o di stile
che ritraesse l’ombre e ’ tratti ch’ivi
mirar farieno uno ingegno sottile?

Кто кистью там, кто там резцом живым
Так выразил черты и все отливы,
Что вкус тончайший удивился-б им?

Morti li morti e i vivi parean vivi:
non vide mei di me chi vide il vero,
quant’ io calcai, fin che chinato givi.

Там мертвый мертв, живые все там живы!
Кто видит вещи,– видит их едва-ль
Так хорошо, как видел я те дивы.

Or superbite, e via col viso altero,
figliuoli d’Eva, e non chinate il volto
sì che veggiate il vostro mal sentero!

Кичись теперь, гляди надменно вдаль,
О Евин род! не дай увидеть взору,
В какую грех ведет тебя печаль!

Più era già per noi del monte vòlto
e del cammin del sole assai più speso
che non stimava l’animo non sciolto,

Уж далее мы обогнули гору.
И солнце выше в небе уж взошло,
Чем думал я, весь занятый в ту пору,

quando colui che sempre innanzi atteso
andava, cominciò: «Drizza la testa;
non è più tempo di gir sì sospeso.

Когда мне тот, кто так всегда светло
Глядит вперед, сказал:–“Теперь мечтая
Нельзя идти: приподними-ж чело.

Vedi colà un angel che s’appresta
per venir verso noi; vedi che torna
dal servigio del dì l’ancella sesta.

“Смотря: грядет уж Ангел, поспешая
Навстречу к нам! Смотри: уже, сменясь,
Из стражи дня идет раба шестая.

Di reverenza il viso e li atti addorna,
sì che i diletti lo ’nvïarci in suso;
pensa che questo dì mai non raggiorna!».

“Благоговеньем ум и взор укрась,
Чтоб мог возвесть нас Ангел с наслажденьем;
Уж этот день вновь не придет, промчась”.

Io era ben del suo ammonir uso
pur di non perder tempo, sì che ’n quella
materia non potea parlarmi chiuso.

Я так привык внимать его внушеньям
Не тратить времени, что без труда
Согласовал себя с его хотеньем,

A noi venìa la creatura bella,
biancovestito e ne la faccia quale
par tremolando mattutina stella.

Прекрасный Дух явился нам тогда
В одежде белой, блеск в таком обилье
Струившей к нам, как ранняя звезда,

Le braccia aperse, e indi aperse l’ale;
disse: «Venite: qui son presso i gradi,
e agevolemente omai si sale.

Раскрыв объятья, a потом и крылья,
– “Идите”, рек, “ступени здесь вблизи;
Они наверх взведут вас без усилья.

A questo invito vegnon molto radi:
o gente umana, per volar sù nata,
perché a poco vento così cadi?».

“Как редко здесь восходят по стези!
О род людской! зачем ты так безпечен?
При легком ветре ты уже в грязи!”

Menocci ove la roccia era tagliata;
quivi mi batté l’ali per la fronte;
poi mi promise sicura l’andata.

Нас приведя к скале, где путь просечен,
Он крыльями пахнул мне по челу,
Сказав: – “Вам путь отныне обезпечен!”

Come a man destra, per salire al monte
dove siede la chiesa che soggioga
la ben guidata sopra Rubaconte,

Как вправо, там, для всхода на скалу,
Где храм над Рубаконте расположен,
Господствуя над Непричастной злу,–

si rompe del montar l’ardita foga
per le scalee che si fero ad etade
ch’era sicuro il quaderno e la doga;

Подъем чрезмерно трудный стал возможен
По ступеням, работе тех времен,
Как в книгах счет, был в бочках вес не ложен, –

così s’allenta la ripa che cade
quivi ben ratta da l’altro girone;
ma quinci e quindi l’alta pietra rade.

Так точно здесь работой склон смягчен,
Спадавший круто с берега другого,
Но с двух сторон утесами стеснен.

Noi volgendo ivi le nostre persone,
‘Beati pauperes spiritu!’ voci
cantaron sì, che nol diria sermone.

Лишь повернули мы туда, как снова
“Beati pauperes spiritu” хор
Воспел так сладко, что не скажет слово.

Ahi quanto son diverse quelle foci
da l’infernali! ché quivi per canti
s’entra, e là giù per lamenti feroci.

О! как различен вход в ущелья гор
В аду и здесь! Здесь нас встречают пеньем,
Там ярый вопль встречал нас и раздор.

Già montavam su per li scaglion santi,
ed esser mi parea troppo più lieve
che per lo pian non mi parea davanti.

Уж всходим мы по тем святым каменьям,
И, мнилось мне, что легче я несусь,
Чем прежде шел в долине с утомленьем.

Ond’ io: «Maestro, dì, qual cosa greve
levata s’è da me, che nulla quasi
per me fatica, andando, si riceve?».

И я:– “Поэт, какой тяжелый груз
Упал с меня, что я почти без всякой
Усталости к вершинам тем стремлюсь?”

Rispuose: «Quando i P che son rimasi
ancor nel volto tuo presso che stinti,
saranno, com’ è l’un, del tutto rasi,

– “Когда все Р”, сказал он, “коих знаки
На лбу твоем (хоть блеск их и поблек),
Сойдут, как сей вот, с ними одинакий,–

fier li tuoi piè dal buon voler sì vinti,
che non pur non fatica sentiranno,
ma fia diletto loro esser sù pinti».

“Так овладеет воля силой ног,
Что дух в тебе не только томность сбросит,
Но даже вверх с восторгом мчаться б могъ”.

Allor fec’ io come color che vanno
con cosa in capo non da lor saputa,
se non che ’ cenni altrui sospecciar fanno;

Как человек, который нечто носит
На голове, не ведая, пока
Ему не намекнет кто, иль не спросит;

per che la mano ad accertar s’aiuta,
e cerca e truova e quello officio adempie
che non si può fornir per la veduta;

Но убедиться пособит рука:
Поищет и найдет, работу справив
Невыполнимую для глаз пока.

e con le dita de la destra scempie
trovai pur sei le lettere che ’ncise
quel da le chiavi a me sovra le tempie:

Так, пальцы правой я руки расправив,
Нашол на лбу всего шесть букв из тех,
Что врезал вратарь мне – ключей держатель.

a che guardando, il mio duca sorrise.

То видя, вождь сдержал свой добрый смех.

47 Purgatorio · Canto XIII

Noi eravamo al sommo de la scala,
dove secondamente si risega
lo monte che salendo altrui dismala.

Мы к ступеням прошли вверху лежащим.
Вновь сузилась горы той высота
Где отпускаются грехи всходящим.

Ivi così una cornice lega
dintorno il poggio, come la primaia;
se non che l’arco suo più tosto piega.

Гора карнизами такими ж обвита
Как первый; лишь черта их закруглений
Там менее, здесь более крута.–

Ombra non lì è né segno che si paia:
parsi la ripa e parsi la via schietta
col livido color de la petraia.

Здесь нет скульптуры, вовсе нет здесь теней,
Был ровен путь и гладок стен утес,
И всюду темно-желтых ряд камений.

«Se qui per dimandar gente s’aspetta»,
ragionava il poeta, «io temo forse
che troppo avrà d’indugio nostra eletta».

– “Дождаться-ль тех, кто нам решит вопрос:
Куда идти?” сказал поэт: “но дело
Замедлится, боюсь, через разспросъ”.

Poi fisamente al sole li occhi porse;
fece del destro lato a muover centro,
e la sinistra parte di sé torse.

И, взор очей вперив на солнце смело,
Движенья центром сделал правый бок
И повернул всей левой частью тело.

«O dolce lume a cui fidanza i’ entro
per lo novo cammin, tu ne conduci»,
dicea, «come condur si vuol quinc’ entro.

– “О, сладкий свет, ему-ж нас вверил рок!”
Он продолжал, “веди нас в мире этом,
Где надлежит, средь новых мне дорог.

Tu scaldi il mondo, tu sovr’ esso luci;
s’altra ragione in contrario non ponta,
esser dien sempre li tuoi raggi duci».

“Ты греешь мир, живишь его ты светом,
И коль препон не встретим в чем-нибудь,
Пусть нас всегда твой луч ведет с приветом!”

Quanto di qua per un migliaio si conta,
tanto di là eravam noi già iti,
con poco tempo, per la voglia pronta;

Как длинен здесь, на свете, в милю путь,
Такую там в кратчайший миг дорогу
Мы сделали, вдохнувши волю в грудь.

e verso noi volar furon sentiti,
non però visti, spiriti parlando
a la mensa d’amor cortesi inviti.

И в воздухе услышал я тревогу
От прилетавших к нам незримых сил,
За трапезу любви всех звавших к Богу.

La prima voce che passò volando
‘Vinum non habent’ altamente disse,
e dietro a noi l’andò reïterando.

И грянул вдруг, в полете быстрых крыл:
“Vinum non habent”, первый глас громовый
И, пронесясь, те речи повторил.

E prima che del tutto non si udisse
per allungarsi, un’altra ‘I’ sono Oreste’
passò gridando, e anco non s’affisse.

И, прежде чем вдали замолкло слово,
– “Я, я Орест!” вновь голос раздался,
И, повторяясь, крик пронесся слова.

«Oh!», diss’ io, «padre, che voci son queste?».
E com’ io domandai, ecco la terza
dicendo: ‘Amate da cui male aveste’.

– “Отецъ”, спросил я, “что за голоса?”
И лишь спросил, как вот уж голос третий:
“Врагов любите!” грянул в небеса.

E ’l buon maestro: «Questo cinghio sferza
la colpa de la invidia, e però sono
tratte d’amor le corde de la ferza.

И добрый вождь: – “Места бичуют эти
Грех Зависти, – затем свиты и там
Рукой любви бичующия плети.

Lo fren vuol esser del contrario suono;
credo che l’udirai, per mio avviso,
prima che giunghi al passo del perdono.

“Смысл будет дан совсем иной словам,
Уздой служащим,– как и сам ты прежде
Узнаешь, чем придешь к прощения вратам,

Ma ficca li occhi per l’aere ben fiso,
e vedrai gente innanzi a noi sedersi,
e ciascun è lungo la grotta assiso».

“Но в даль впери внимательнее вежды
И против нас увидишь душ собор,
Вдоль той скалы сидящий в их одежде”.

Allora più che prima li occhi apersi;
guarda’mi innanzi, e vidi ombre con manti
al color de la pietra non diversi.

Тогда раскрыл очей я шире взор,
И лишь теперь мог разсмотреть впервые
Сонм в мантиях я, цвета камней гор.

E poi che fummo un poco più avanti,
udia gridar: ‘Maria, òra per noi’:
gridar ‘Michele’ e ‘Pietro’ e ‘Tutti santi’.

Я слышал вопль: “О дева! о Марие,
Молись о нас! молитесь хором всем,
О Михаил! о Петр! о все святые!”

Non credo che per terra vada ancoi
omo sì duro, che non fosse punto
per compassion di quel ch’i’ vidi poi;

Не думаю, чтоб кто на свете сем
Был сердцем столько груб, чтоб не смутился,
Увидя то, что видел я затем.

ché, quando fui sì presso di lor giunto,
che li atti loro a me venivan certi,
per li occhi fui di grave dolor munto.

И только я вблизи их очутился
Так, что черты мог разсмотреть их лиц,–
От жалости слезами я залился,

Di vil ciliccio mi parean coperti,
e l’un sofferia l’altro con la spalla,
e tutti da la ripa eran sofferti.

Все в мантиях из грубых власяниц;
Все, прислонясь к утесу вековому,
Там каждый на плечо склонялся ниц

Così li ciechi a cui la roba falla,
stanno a’ perdoni a chieder lor bisogna,
e l’uno il capo sopra l’altro avvalla,

К соседу, так слепцы, терпя истому,
На паперти стоят в прощенья дни,
Склоняя головы один к другому,–

perché ’n altrui pietà tosto si pogna,
non pur per lo sonar de le parole,
ma per la vista che non meno agogna.

Так, что уже их образы одни,
Не только что мольбы их, в грусть приводят:
Столь жалостный имеют вид они!

E come a li orbi non approda il sole,
così a l’ombre quivi, ond’ io parlo ora,
luce del ciel di sé largir non vole;

И как слепцы и днем лишь мрак находят,
Так и к теням, о коих слово тут,
Лучи с небес с усладой не доходят.

ché a tutti un fil di ferro i cigli fóra
e cusce sì, come a sparvier selvaggio
si fa però che queto non dimora.

Был проволокой край их век проткнут
И так зашит, как делается это
С злым ястребом, чтоб не был слишком лют.

A me pareva, andando, fare oltraggio,
veggendo altrui, non essendo veduto:
per ch’io mi volsi al mio consiglio saggio.

Я-б оскорбил их, еслиб без привета
Прошел и, сам незрим, на них глядел,–
И вот взглянул на мужа я совета.

Ben sapev’ ei che volea dir lo muto;
e però non attese mia dimanda,
ma disse: «Parla, e sie breve e arguto».

Он мысль мою без слов уразумел
И рек, не выждав моего вопроса:
– “Спроси, но кратко; будь в сужденьях зрелъ”.

Virgilio mi venìa da quella banda
de la cornice onde cader si puote,
perché da nulla sponda s’inghirlanda;

Виргилий стал с той стороны утеса,
Где вниз упасть нетрудно, так как там
Ничем карниз не огражден с откоса.

da l’altra parte m’eran le divote
ombre, che per l’orribile costura
premevan sì, che bagnavan le gote.

С другой руки от нас являлся нам
Хор скорбных душ, чьи слезы, прорываясь
Сквозь страшный шов, лились по их щекам.

Volsimi a loro e: «O gente sicura»,
incominciai, «di veder l’alto lume
che ’l disio vostro solo ha in sua cura,

– “О род!” я начал, к теням обращаясь,
“О род, достойный видеть Высший Свет,
К нему ж паришь всем помыслом, здесь каясь!

se tosto grazia resolva le schiume
di vostra coscïenza sì che chiaro
per essa scenda de la mente il fiume,

“Да снимет с вас греховной пени след
Скорей Господь, чтоб чистый ток, как младость,
Смыл с вашей совести грех прежних лет.

ditemi, ché mi fia grazioso e caro,
s’anima è qui tra voi che sia latina;
e forse lei sarà buon s’i’ l’apparo».

“Скажите мне (и было-б то мне в сладость!),
Кому удел здесь из латинян дан?
Я-б, может быть, ему и сам был в радость”.

«O frate mio, ciascuna è cittadina
d’una vera città; ma tu vuo’ dire
che vivesse in Italia peregrina».

– “Здесь Истинного Града лишь граждан
Ты видишь, брат мой. Но ты хочешь встретить
Здесь странника из италийских стран?”

Questo mi parve per risposta udire
più innanzi alquanto che là dov’ io stava,
ond’ io mi feci ancor più là sentire.

Так на вопрос спешил мне дух ответить,
Вдали от места бывший, где стоял
Я сам; к толпе приблизясь, мог заметить

Tra l’altre vidi un’ombra ch’aspettava
in vista; e se volesse alcun dir ‘Come?’,
lo mento a guisa d’orbo in sù levava.

Я, что один меня средь прочих ждал;
Но спросят: как узнал я? По обычью
Слепцов – отвечу – лик он приподнял.

«Spirto», diss’ io, «che per salir ti dome,
se tu se’ quelli che mi rispondesti,
fammiti conto o per luogo o per nome».

– “О дух, парящий к Божьему величью!
Коль ты”, я вопросил, “ответил мне,
То отзовись по месту иль отличью”.

«Io fui sanese», rispuose, «e con questi
altri rimendo qui la vita ria,
lagrimando a colui che sé ne presti.

И тень: – “Я, Сьенка, плачу о вине
Моей злой жизни и, поникнув выей,
Молюсь к Нему, да снидет к нам вполне.

Savia non fui, avvegna che Sapìa
fossi chiamata, e fui de li altrui danni
più lieta assai che di ventura mia.

“Я не была Софией, хоть Сапией
И названа, и радость зреть других
В беде всегда была моей стихией.

E perché tu non creda ch’io t’inganni,
odi s’i’ fui, com’ io ti dico, folle,
già discendendo l’arco d’i miei anni.

“И чтоб за ложь не счел ты слов таких,
Сам разсуди: жила я там умно ли?
Уж близилась я к склону дней моих,

Eran li cittadin miei presso a Colle
in campo giunti co’ loro avversari,
e io pregava Iddio di quel ch’e’ volle.

“Когда мои сограждане y Колли
Сошлись с врагом; молила я Творца
Пусть по своей Он все содеет воле.

Rotti fuor quivi e vòlti ne li amari
passi di fuga; e veggendo la caccia,
letizia presi a tutte altre dispari,

“Разбиты в пух, бежали от лица
Врагов сиенцы, видя-ж строй их шаткий,
Я ощутила радость без конца;

tanto ch’io volsi in sù l’ardita faccia,
gridando a Dio: “Omai più non ti temo!”,
come fé ’l merlo per poca bonaccia.

“И, дерзкий лик возвысив в злобе сладкой.
Вскричала к Богу: “Не боюсь Тебя!”
Как сделал дрозд при оттепели краткой.

Pace volli con Dio in su lo stremo
de la mia vita; e ancor non sarebbe
lo mio dover per penitenza scemo,

“В конце же дней, мольбы усугубя,
Я примирилась с Богом; но вины той
Раскаяньем не смыла-б я с себя,

se ciò non fosse, ch’a memoria m’ebbe
Pier Pettinaio in sue sante orazioni,
a cui di me per caritate increbbe.

“Когда-б меня не вспомнил знаменитый
Пьер Петтиньян в святых мольбах, спеша
Из жалости ко мне с своей защитой.

Ma tu chi se’, che nostre condizioni
vai dimandando, e porti li occhi sciolti,
sì com’ io credo, e spirando ragioni?».

“Но кто же ты, чья добрая душа
Скорбит о нас? чьи очи, как мне мнится,
Не заперты? кто говорит, дыша?”

«Li occhi», diss’ io, «mi fieno ancor qui tolti,
ma picciol tempo, ché poca è l’offesa
fatta per esser con invidia vòlti.

И я: – “Здесь и моим очам затмиться
Удел, но ненадолго; сознаюсь,
Не любо им завистливо коситься.

Troppa è più la paura ond’ è sospesa
l’anima mia del tormento di sotto,
che già lo ’ncarco di là giù mi pesa».

“Зато душой я более страшусь
Подпасть под казнь толпы нижележащей.
И казни той на мне уж виснет грузъ”.

Ed ella a me: «Chi t’ha dunque condotto
qua sù tra noi, se giù ritornar credi?».
E io: «Costui ch’è meco e non fa motto.

И мне она: – “Кто-ж был руководящий
Тобой средь нас, коль мнишь попасть домой?”
И я: – “Мой спутник молча здесь стоящий.

E vivo sono; e però mi richiedi,
spirito eletto, se tu vuo’ ch’i’ mova
di là per te ancor li mortai piedi».

“Живой – пришел я к вам. Итак, не скрой,
Дух избранный! ты хочешь ли, чтоб встретил
В том мире тех я, кто любим тобой?”

«Oh, questa è a udir sì cosa nuova»,
rispuose, «che gran segno è che Dio t’ami;
però col priego tuo talor mi giova.

– “Что слышу я, так дивно”, дух ответил,
“Что познаю, как Богом ты любим;
Да будет же твой путь счастлив и светел!

E cheggioti, per quel che tu più brami,
se mai calchi la terra di Toscana,
che a’ miei propinqui tu ben mi rinfami.

“И я молю всем для тебя святым,
Возстанови, когда пойдешь Тосканой,
Там честь мою сородичам моим.

Tu li vedrai tra quella gente vana
che spera in Talamone, e perderagli
più di speranza ch’a trovar la Diana;

“Там есть народ тщеславный, обуянный
Пустой надеждой: только Теламон
Обманет всех, как поиски Дианы;

ma più vi perderanno li ammiragli».

“Bcего-ж сильней потерпит флот уронъ”.

48 Purgatorio · Canto XIV

«Chi è costui che ’l nostro monte cerchia
prima che morte li abbia dato il volo,
e apre li occhi a sua voglia e coverchia?».

– “Кто это там обходит гору, прежде
Чем смерть дала ему полет, и сам
То открывает, то смыкает вежды?”

«Non so chi sia, ma so ch’e’ non è solo;
domandal tu che più li t’avvicini,
e dolcemente, sì che parli, acco’lo».

– “Не знаю, кто; но знаю: два их там;
Спроси его – к нему ты недалече –
И вежлив будь, чтоб он ответил намъ”.

Così due spirti, l’uno a l’altro chini,
ragionavan di me ivi a man dritta;
poi fer li visi, per dirmi, supini;

Так две души, склоня друг к другу плечи,
Вели направо слово обо мне;
Потом лицо приподняли для речи.

e disse l’uno: «O anima che fitta
nel corpo ancora inver’ lo ciel ten vai,
per carità ne consola e ne ditta

И тень одна:–“О дух, что в пелене
Еще телесной мчишься к небу! буди
К ним милостив и нас утешь вполне,

onde vieni e chi se’; ché tu ne fai
tanto maravigliar de la tua grazia,
quanto vuol cosa che non fu più mai».

“Сказав: кто ты? из стран каких? Все люди,
Познав, как благ к тебе Всевышний Бог,
Дивятся здесь о небывалом чуде”.

E io: «Per mezza Toscana si spazia
un fiumicel che nasce in Falterona,
e cento miglia di corso nol sazia.

И я:–“Среди Тосканы есть поток,
Что в Фальтероне зачался и, смело
Сто миль промчась, в бегу не изнемог.

Di sovr’ esso rech’ io questa persona:
dirvi ch’i’ sia, saria parlare indarno,
ché ’l nome mio ancor molto non suona».

“Оттуда к вам несу я это тело;
Мое-ж вам имя открывать – к чему?
Оно еще не слишком прогремело”.

«Se ben lo ’ntendimento tuo accarno
con lo ’ntelletto», allora mi rispuose
quei che diceva pria, «tu parli d’Arno».

– “Коль речь твою я правильно пойму,
Ты говоришь об Арно здесь прекрасномъ”.
Так первый дух ответил, и ему

E l’altro disse lui: «Perché nascose
questi il vocabol di quella riviera,
pur com’ om fa de l’orribili cose?».

Сказал другой:–“Что-ж в слове том неясном
Скрыл имя он красы всех прочих рек.
Как бы сказав о чем-нибудь ужасном?”

E l’ombra che di ciò domandata era,
si sdebitò così: «Non so; ma degno
ben è che ’l nome di tal valle pèra;

И дух, который спрошен был, изрек:
– “Зачем,– не знаю; но, по правде, стоит.
Чтоб имя то изгладилось навек.

ché dal principio suo, ov’ è sì pregno
l’alpestro monte ond’ è tronco Peloro,
che ’n pochi luoghi passa oltra quel segno,

“С верховья вод, где столько речек роет
Грудь гор, от коих отделен Пелор,
Что вряд ли где вода так землю моет,– -

infin là ’ve si rende per ristoro
di quel che ’l ciel de la marina asciuga,
ond’ hanno i fiumi ciò che va con loro,

“Вплоть до тех мест, где вод могучий сбор
Вновь отдает взятое небом с моря,
Чтоб тем питать потоки нив и гор,

vertù così per nimica si fuga
da tutti come biscia, o per sventura
del luogo, o per mal uso che li fruga:

“Все от добра бегут, страну дозоря,
Как от змеи; – таков ли грунт страны,
Иль свычай злой влечет там к злу для горя,–

ond’ hanno sì mutata lor natura
li abitator de la misera valle,
che par che Circe li avesse in pastura.

Но только так в душе искажены
Все жители той бедственной юдоли,
Что, кажется, Цирцеей вскормлены.

Tra brutti porci, più degni di galle
che d’altro cibo fatto in uman uso,
dirizza prima il suo povero calle.

“Меж грязных стад свиных, достойных боле
Жрать жолуди, чем пищу есть людей,
Тот бедный ток сперва бежит по воле.

Botoli trova poi, venendo giuso,
ringhiosi più che non chiede lor possa,
e da lor disdegnosa torce il muso.

“Потом встречает, становясь сильней,
Не столько сильных, сколько злобных, шавок,
И мчится прочь с презреньем с их полей. -

Vassi caggendo; e quant’ ella più ’ngrossa,
tanto più trova di can farsi lupi
la maladetta e sventurata fossa.

“Спадая вниз и ширясь от прибавок
Побочных рек, к Волкам уж он течет,
В злосчастный ров, и проклятой вдобавок.

Discesa poi per più pelaghi cupi,
trova le volpi sì piene di froda,
che non temono ingegno che le occùpi.

“Стремя потом в пучины массу вод,
Находят Лис, так преданных обману,
Что их никто во лжи не превзойдет.

Né lascerò di dir perch’ altri m’oda;
e buon sarà costui, s’ancor s’ammenta
di ciò che vero spirto mi disnoda.

“Пусть внемлет он, я клясть не перестану.
Да и ему-ж то лучше, коль потом
Моих речей он вспомнят правду рьяну.

Io veggio tuo nepote che diventa
cacciator di quei lupi in su la riva
del fiero fiume, e tutti li sgomenta.

“Вот, вижу я, твой внук идет ловцом
На тех Волков, и там, где льется масса
Воды свирепой, им задаст разгром.

Vende la carne loro essendo viva;
poscia li ancide come antica belva;
molti di vita e sé di pregio priva.

“Живых, он их продаст, как груды мяса,
Как старый скот, зарежет всех на вес,
Лишит их жизни, чести сам лишася,

Sanguinoso esce de la trista selva;
lasciala tal, che di qui a mille anni
ne lo stato primaio non si rinselva».

“Обрызган кровью, бросит страшный лес,
И бросит уж таким, что и чрез годы
Лес все былых не соберет древесъ”,

Com’ a l’annunzio di dogliosi danni
si turba il viso di colui ch’ascolta,
da qual che parte il periglio l’assanni,

Как от предвестья будущей невзгоды
Смущается лицо того, кто внял,
Откуда грянут вскоре непогоды,

così vid’ io l’altr’ anima, che volta
stava a udir, turbarsi e farsi trista,
poi ch’ebbe la parola a sé raccolta.

Так видел я, что, вдруг смутившись, стал
Печален дух, услышавший то слово,
Когда на свой он счет разсказ принял.

Lo dir de l’una e de l’altra la vista
mi fer voglioso di saper lor nomi,
e dimanda ne fei con prieghi mista;

Мне речь того и грустный вид другого
Внушили мысль: кто эти духа два?
И я с мольбой к ним обратился снова.

per che lo spirto che di pria parlòmi
ricominciò: «Tu vuo’ ch’io mi deduca
nel fare a te ciò che tu far non vuo’mi.

Тогда тот дух, что говорил сперва,
Так начал вновь:–“Твои мольбы – прилука
Мне щедрым быть. как скуп ты на слова.

Ma da che Dio in te vuol che traluca
tanto sua grazia, non ti sarò scarso;
però sappi ch’io fui Guido del Duca.

“Твой к нам приход столь верная порука
В любви к тебе небес, что буду-ль скуп
Я на слова? Так знай: Я Гвид дель Дука.

Fu il sangue mio d’invidia sì rïarso,
che se veduto avesse uom farsi lieto,
visto m’avresti di livore sparso.

“От зависти так сердцем я огруб.
Что если радость делали другому,
Я весь бледнел и зеленел, как труп.

Di mia semente cotal paglia mieto;
o gente umana, perché poni ’l core
là ’v’ è mestier di consorte divieto?

“Что сеял я,– такую жну солому!
О род людской! зачем так любишь то,
В чем есть запрет сообществу чужому?

Questi è Rinier; questi è ’l pregio e l’onore
de la casa da Calboli, ove nullo
fatto s’è reda poi del suo valore.

“Сей дух – Риньер, честь Кальболи! Слито
В нем все, чем славен этот дом: удела
С ним равного там не стяжал никто.

E non pur lo suo sangue è fatto brullo,
tra ’l Po e ’l monte e la marina e ’l Reno,
del ben richesto al vero e al trastullo;

“Но кровь его-ль там ныне оскудела –
От Рено к взморью и от гор до По –
Всем тем, что нужно для забав и дела?

ché dentro a questi termini è ripieno
di venenosi sterpi, sì che tardi
per coltivare omai verrebber meno.

“Нет, в тех пределах так все заросло
Зловредным терном, что уж благочинья
Там поздно ждать, где так окрепло зло.

Ov’ è ’l buon Lizio e Arrigo Mainardi?
Pier Traversaro e Guido di Carpigna?
Oh Romagnuoli tornati in bastardi!

“Где добрый Лиций? Гвидо ди-Карпинья?
Арриг Манарди? Пьер ди-Траверсар?
О, Романьолы, выродки безчинья!

Quando in Bologna un Fabbro si ralligna?
quando in Faenza un Bernardin di Fosco,
verga gentil di picciola gramigna?

“Болонья даст ли вновь нам Фаббро в Дар?
Вновь явится-ль в Фаэнце новобранец,
Как Бернардин, пахавший в поле пар?

Non ti maravigliar s’io piango, Tosco,
quando rimembro, con Guido da Prata,
Ugolin d’Azzo che vivette nosco,

“О! не дивись, что плачу я, Тосканец!
Я вспоминаю Гвидо Прата, с кем
Жил Уголино д’Аццо, чужестранец,

Federigo Tignoso e sua brigata,
la casa Traversara e li Anastagi
(e l’una gente e l’altra è diretata),

“И славного Тяньезо с домом всем,
Род Анастаджи с родом Траверсара
(Фамилии, что вымерли совсем).–

le donne e ’ cavalier, li affanni e li agi
che ne ’nvogliava amore e cortesia
là dove i cuor son fatti sì malvagi.

Дам, рыцарей, дела их, полны жара,
Вселявшия любезность и любовь
Там, где теперь в сердцах вражда и свара.

O Bretinoro, ché non fuggi via,
poi che gita se n’è la tua famiglia
e molta gente per non esser ria?

“О Бреттинор! зачем в стране ты вновь,
Когда твой род, чтоб не погибнуть в сетях,
Со многими бежал, спасая кровь?

Ben fa Bagnacaval, che non rifiglia;
e mal fa Castrocaro, e peggio Conio,
che di figliar tai conti più s’impiglia.

“Ты прав, Баньякаваль, что вымер в детях!
Но худо, Кастрокар, a хуже ты
Живешь, о Коньо, множа графов этих!

Ben faranno i Pagan, da che ’l demonio
lor sen girà; ma non però che puro
già mai rimagna d’essi testimonio.

“Вы, коль падет ваш Дьявол с высоты,–
Воспрянете, Пагани! но исправить
Уж вам нельзя всей вашей черноты.

O Ugolin de’ Fantolin, sicuro
è ’l nome tuo, da che più non s’aspetta
chi far lo possa, tralignando, scuro.

“О Уголин де’Фантоли! Прославить
Ты должен Бога, что не ждешь детей,
Чтоб честь твою развратом обезславить.

Ma va via, Tosco, omai; ch’or mi diletta
troppo di pianger più che di parlare,
sì m’ha nostra ragion la mente stretta».

“Иди-ж, Тосканец! Слезы лить скорей
Пристойно мне, чем длить свое томленье:
Так давит грудь мне горе тех речей!”

Noi sapavam che quell’ anime care
ci sentivano andar; però, tacendo,
facëan noi del cammin confidare.

Хор добрых душ, услышал, без сомненья,
Шаги мои и, молча, подтвердил,
Что верное мы взяли направленье.

Poi fummo fatti soli procedendo,
folgore parve quando l’aere fende,
voce che giunse di contra dicendo:

Когда-ж с вождем один я проходил,–
Как гром, когда тверд молния осветит,
Навстречу нам вдруг глас проговорил:

‘Anciderammi qualunque m’apprende’;
e fuggì come tuon che si dilegua,
se sùbito la nuvola scoscende.

– “Всяк умертвит меня, кто в мире встретит!”
И вдаль ушел, как гром в ущельях скал,
Когда ему гул эха с гор ответит.

Come da lei l’udir nostro ebbe triegua,
ed ecco l’altra con sì gran fracasso,
che somigliò tonar che tosto segua:

Едва ушам он нашим отдых дал,
Как новый глас, как бы с вершины Тавра
За громом гром, загрохотав, сказал:

«Io sono Aglauro che divenni sasso»;
e allor, per ristrignermi al poeta,
in destro feci, e non innanzi, il passo.

“Я в камень превращенная Аглавра!”
И шаг назад я сделал, устрашен,
Чтоб стать под сень Виргилиева лавра.

Già era l’aura d’ogne parte queta;
ed el mi disse: «Quel fu ’l duro camo
che dovria l’uom tener dentro a sua meta.

Уж воздух вновь затих со всех сторон,
И вождь: – “Узда то вашему порыву,
Чтоб из границ не порывался вон.

Ma voi prendete l’esca, sì che l’amo
de l’antico avversaro a sé vi tira;
e però poco val freno o richiamo.

“Но вы, хватая адскую наживу,
– Приманкой той враг древний манит вас.–
Не внемлете узде той, по призыву

Chiamavi ’l cielo e ’ntorno vi si gira,
mostrandovi le sue bellezze etterne,
e l’occhio vostro pur a terra mira;

“Вас призывает небо и, кружась,
Безсмертные красы свои вам кажет;
Но в землю устремили вы ваш глаз,

onde vi batte chi tutto discerne».

“Доколе вас Всевидец не накажетъ”.

49 Purgatorio · Canto XV

Quanto tra l’ultimar de l’ora terza
e ’l principio del dì par de la spera
che sempre a guisa di fanciullo scherza,

Как много в небе между часом третьим
И дня началом видно сферы той,
Что век кружит, подобно резвым детям,

tanto pareva già inver’ la sera
essere al sol del suo corso rimaso;
vespero là, e qui mezza notte era.

Пути так много в тверди голубой
Светилу дня пройти осталось к ночи;
Был вечер там, здесь полночь предо мной.

E i raggi ne ferien per mezzo ’l naso,
perché per noi girato era sì ’l monte,
che già dritti andavamo inver’ l’occaso,

Лучи в лицо нам ударяли косо;
Мы направлялись прямо на закат.
Прошедши путь немалый от откоса.

quand’ io senti’ a me gravar la fronte
a lo splendore assai più che di prima,
e stupor m’eran le cose non conte;

Почуяв, что сильней лицо томят
Сиянья мне, чем прежде, я вопроса
Не разрешил, неведомым объят,

ond’ io levai le mani inver’ la cima
de le mie ciglia, e fecimi ’l solecchio,
che del soverchio visibile lima.

И руки поднял я броней к вершине,
Сложивши их в защиту пред челом,
Чтоб лишний блеск ослабить в их твердыне.

Come quando da l’acqua o da lo specchio
salta lo raggio a l’opposita parte,
salendo su per lo modo parecchio

Как от воды иль зеркала скачком
Луч прядает в противном направленье,
Вверх восходя под самым тем углом,

a quel che scende, e tanto si diparte
dal cader de la pietra in igual tratta,
sì come mostra esperïenza e arte;

Под коим пал, и в том же отдаленье
От линии, куда идет отвес
(Как учит нас в науке наблюденье),

così mi parve da luce rifratta
quivi dinanzi a me esser percosso;
per che a fuggir la mia vista fu ratta.

Так поражен я был лучом с небес,
Здесь преломившимся, как мне казалось,
И отклонил я тотчас взор очес.

«Che è quel, dolce padre, a che non posso
schermar lo viso tanto che mi vaglia»,
diss’ io, «e pare inver’ noi esser mosso?».

– “Отец мой милый! Что такое сталось,
Что защитить очей не в силах я?”
Так я спросил: “Не солнце-ль приближалось?”

«Non ti maravigliar s’ancor t’abbaglia
la famiglia del cielo», a me rispuose:
«messo è che viene ad invitar ch’om saglia.

И он: – “Не диво, что небес семья
Твое слепит еще столь сильно зренье:
Посол грядет позвать нас в те края.

Tosto sarà ch’a veder queste cose
non ti fia grave, ma fieti diletto
quanto natura a sentir ti dispuose».

“Уж близок час, узришь сии виденья
Не с тягостью, но с чувством огневым,
Сколь сил тебе дано от Провиденья”.

Poi giunti fummo a l’angel benedetto,
con lieta voce disse: «Intrate quinci
ad un scaleo vie men che li altri eretto».

Тут стали мы пред Ангелом святым,
И кротко рек он: – “Шествуйте в обитель
По ступеням уж менее крутымъ”.

Noi montavam, già partiti di linci,
e ‘Beati misericordes!’ fue
cantato retro, e ‘Godi tu che vinci!’.

Со мной взбираться стал по ним учитель,
И “Beati miseri Соrdes” хор
Воспел в тылу и “слава, победитель!”

Lo mio maestro e io soli amendue
suso andavamo; e io pensai, andando,
prode acquistar ne le parole sue;

Мы оба шли одни по высям гор,
И я, и вождь, и пользу я задумал
Извлечь себе, вступя с ним в разговор.

e dirizza’mi a lui sì dimandando:
«Che volse dir lo spirto di Romagna,
e ‘divieto’ e ‘consorte’ menzionando?».

И думал я: спрошу его, к чему, мол,
Романский дух упомянул: запрет
Сообществу? И я спросил, что думал.

Per ch’elli a me: «Di sua maggior magagna
conosce il danno; e però non s’ammiri
se ne riprende perché men si piagna.

И он на то: – “Познав, в чем высший вред
Его греха, он этим нас желает
Предостеречь от горших слез и бед.

Perché s’appuntano i vostri disiri
dove per compagnia parte si scema,
invidia move il mantaco a’ sospiri.

“Пока в вас душу только то прельщает,
Что обществом дробится вновь и вновь,–
Как мех, в вас зависть вздохи вызываетъ”.

Ma se l’amor de la spera supprema
torcesse in suso il disiderio vostro,
non vi sarebbe al petto quella tema;

“Но еслиб к миру высшему любовь
Всегда горе влекла желанье ваше,–
Вам этот страх не мог бы портить кровь,

ché, per quanti si dice più lì ‘nostro’,
tanto possiede più di ben ciascuno,
e più di caritate arde in quel chiostro».

“И чем вас больше там зовущих”наше”,
Тем больше каждому дается благ,
И тем сильней горит любовь в той чаше”.

«Io son d’esser contento più digiuno»,
diss’ io, «che se mi fosse pria taciuto,
e più di dubbio ne la mente aduno.

“Во мне мой глад не только не изсяк,
Но сталъ”, я рек, “сильней, чем,был дотоле,
И ум объял сомненья больший мрак.

Com’ esser puote ch’un ben, distributo
in più posseditor, faccia più ricchi
di sé che se da pochi è posseduto?».

“Как может быть, что блого, чем в нем боле
Владетелей, сильней их богатит,
Чем если бы далось немногим в доли?”

Ed elli a me: «Però che tu rificchi
la mente pur a le cose terrene,
di vera luce tenebre dispicchi.

И он: – “За то, что лишь земное зрит
Разсудок твой, извлек ты мысль незрелу,
Что будто здесь свет правды мраком скрыт.

Quello infinito e ineffabil bene
che là sù è, così corre ad amore
com’ a lucido corpo raggio vene.

“Но Блого то, – Ему же нет пределу,
Ни имени, – к любви так точно льнет,
Как солнца луч к светящемуся телу.

Tanto si dà quanto trova d’ardore;
sì che, quantunque carità si stende,
cresce sovr’ essa l’etterno valore.

“В ком больший жар, тот больше обретет,
Так что чем шире в ком любовь, – в заслугу
Над тем сильней и светлый луч растет.

E quanta gente più là sù s’intende,
più v’è da bene amare, e più vi s’ama,
e come specchio l’uno a l’altro rende.

“Чем больше душ к тому стремятся кругу,
Тем боле там любви, и тем сильней
Льют жар любви, как зеркала друг другу.

E se la mia ragion non ti disfama,
vedrai Beatrice, ed ella pienamente
ti torrà questa e ciascun’ altra brama.

“Но коль твой глад не стих с моих речей,–
Жди Беатриче, и в небесном взоре
У ней прочтешь ответ на все полней.

Procaccia pur che tosto sieno spente,
come son già le due, le cinque piaghe,
che si richiudon per esser dolente».

“Заботься же, чтоб зажили здесь вскоре,
Как эти две, все прочия пять ран,
Что закрываются чрез скорбь и горе”.

Com’ io voleva dicer ‘Tu m’appaghe’,
vidimi giunto in su l’altro girone,
sì che tacer mi fer le luci vaghe.

Сказать желая: – “Ты во мне туман
Разсеял…” смолк я, видя в то мгновенье.
Что мы вошли в круг новый чудных стран.

Ivi mi parve in una visïone
estatica di sùbito esser tratto,
e vedere in un tempio più persone;

И, мнилось, там я в некоем виденье
Восхищен был экстазом, как певец.
И вижу храм и в нем людей стеченье.

e una donna, in su l’entrar, con atto
dolce di madre dicer: «Figliuol mio,
perché hai tu così verso noi fatto?

И входит в храм Жена и, как венец
Всех матерей, вещает кротко:–“Чадо!
Что сделал с нами Ты? Вот Твой отец

Ecco, dolenti, lo tuo padre e io
ti cercavamo». E come qui si tacque,
ciò che pareva prima, dispario.

И я с великой скорбию средь града
Тебя искали”.– И лишь смолкнул глас,
Как все, что зрел я, скрылось вмиг от взгляда.

Indi m’apparve un’altra con quell’ acque
giù per le gote che ’l dolor distilla
quando di gran dispetto in altrui nacque,

Потом я зрел другую, что из глаз
Струила дождь, какой родит досада
За оскорбленную гордыню в нас.

e dir: «Se tu se’ sire de la villa
del cui nome ne’ dèi fu tanta lite,
e onde ogne scïenza disfavilla,

И говорит:–“Коль ты владыка града,
За имя чье шел спор между богов,
Отколь блеснула всех наук отрада,

vendica te di quelle braccia ardite
ch’abbracciar nostra figlia, o Pisistràto».
E ’l segnor mi parea, benigno e mite,

О Пизистрат! пролей злодея кровь,
Кто смел обнять дочь нашу без боязни!”
И, мнилось, он, весь кротость и любовь,

risponder lei con viso temperato:
«Che farem noi a chi mal ne disira,
se quei che ci ama è per noi condannato?»,

Ей отвечал, исполненный приязни:
– “Что-ж делать с тем, кто нам желает зла,
Коль тех, кто любит нас, подвергнем казни?”

Poi vidi genti accese in foco d’ira
con pietre un giovinetto ancider, forte
gridando a sé pur: «Martira, martira!».

Потом толпу я видел без числа,
Что каменьем Стефана побивала,
Крича: “мучь, мучь!” исполненная зла.

E lui vedea chinarsi, per la morte
che l’aggravava già, inver’ la terra,
ma de li occhi facea sempre al ciel porte,

И юноша, над кем уж смерть летала,
К земле поник и устремил врата
Очей своих в глубь райского портала.

orando a l’alto Sire, in tanta guerra,
che perdonasse a’ suoi persecutori,
con quello aspetto che pietà diserra.

И к Богу сил мольба им пролита,
Да не осудит Он его тиранов,
С таким лицом, что скорбь в нас отперта.

Quando l’anima mia tornò di fori
a le cose che son fuor di lei vere,
io riconobbi i miei non falsi errori.

Когда мой дух вернулся из туманов
В действительность, к предметам в мире сем,
Я понял смысл нелживых тех обманов.

Lo duca mio, che mi potea vedere
far sì com’ om che dal sonno si slega,
disse: «Che hai che non ti puoi tenere,

Мой вождь, кому я мог казаться тем,
На ком сейчас вериги сна разбили,
Рек: – “Что с тобой? ты ослабел совсем?

ma se’ venuto più che mezza lega
velando li occhi e con le gambe avvolte,
a guisa di cui vino o sonno piega?».

“И вот идешь уж боле, чем пол-мили.
Закрыв глава и с путами y ног,
Как бы вино иль сон тебя томили”.

«O dolce padre mio, se tu m’ascolte,
io ti dirò», diss’ io, «ciò che m’apparve
quando le gambe mi furon sì tolte».

– “Отец ты мой! Когда-б ты внять мне мог,
Я-б разсказалъ”, сказал я, “ту причину,
По коей я в ходьбе так изнемогъ”.

Ed ei: «Se tu avessi cento larve
sovra la faccia, non mi sarian chiuse
le tue cogitazion, quantunque parve.

И он: – “Носи ты не одну личину,
А сто личин, ты-б от меня не скрыл
Из дум твоих малейших ни едину.

Ciò che vedesti fu perché non scuse
d’aprir lo core a l’acque de la pace
che da l’etterno fonte son diffuse.

“Ты зрел затем виденья, чтоб не мнил
Не допустить тех мирных волн до груди,
Что льются к нам из тока вечных сил.

Non dimandai “Che hai?” per quel che face
chi guarda pur con l’occhio che non vede,
quando disanimato il corpo giace;

“И не спросил я:”что с тобой?” – как люди,
Чей глаз не в силах в спящем отгадать
Хранится-ль жизнь еще в своем сосуде;

ma dimandai per darti forza al piede:
così frugar conviensi i pigri, lenti
ad usar lor vigilia quando riede».

“Но я спросил, чтоб мощь тебе придать,
Как делают с ленивым, побуждая,
Его скорей дремоту разогнать”.

Noi andavam per lo vespero, attenti
oltre quanto potean li occhi allungarsi
contra i raggi serotini e lucenti.

Мы шли в вечернем сумраке, вперяя,
Насколько можно, взоры в даль и в высь,
Где поздний луч еще сверкал, пылая.

Ed ecco a poco a poco un fummo farsi
verso di noi come la notte oscuro;
né da quello era loco da cansarsi.

И клубы дыма издали неслись
Навстречу нам, темнее ночи мглистой,
И негде было от него спастись!

Questo ne tolse li occhi e l’aere puro.

Наш взор затмив, он отнял воздух чистый.

50 Purgatorio · Canto XVI

Buio d’inferno e di notte privata
d’ogne pianeto, sotto pover cielo,
quant’ esser può di nuvol tenebrata,

Тьма адская, мрак ночи непроглядный,
Лишенный звезд, где мглою облаков
Покрылся весь свод неба безотрадный,–

non fece al viso mio sì grosso velo
come quel fummo ch’ivi ci coperse,
né a sentir di così aspro pelo,

Не столь густой кладут для глаз покров,
Как этот дым, куда я путь направил,
И смрад его был до того суров,

che l’occhio stare aperto non sofferse;
onde la scorta mia saputa e fida
mi s’accostò e l’omero m’offerse.

Что вмиг глаза сомкнуть меня заставил.
Но мудрый вождь, заступник мой во всем,
Приблизился и мне плечо подставил.

Sì come cieco va dietro a sua guida
per non smarrirsi e per non dar di cozzo
in cosa che ’l molesti, o forse ancida,

И, как слепой идет за вожаком,
Боясь с дороги сбиться иль наткнуться
На что-нибудь и боль терпеть потом,–

m’andava io per l’aere amaro e sozzo,
ascoltando il mio duca che diceva
pur: «Guarda che da me tu non sia mozzo».

Я шел, страшась в том смраде задохнуться
И слушая, как вождь мне повторял:
– “Старайся от меня не отшатнуться”.

Io sentia voci, e ciascuna pareva
pregar per pace e per misericordia
l’Agnel di Dio che le peccata leva.

Я слышал хор, где каждый глас взывал
С молитвою о мире к милосердью,
Чтоб все грехи с них Агнец Божий снял.

Pur ‘Agnus Dei’ eran le loro essordia;
una parola in tutte era e un modo,
sì che parea tra esse ogne concordia.

Лишь “Agnus Dei” все под дымной твердью
Там пели в голос; был один y всех
Напев, одно согласье, по усердью.

«Quei sono spirti, maestro, ch’i’ odo?»,
diss’ io. Ed elli a me: «Tu vero apprendi,
e d’iracundia van solvendo il nodo».

– “Не душ ли глас я слышу в хорах тех?”
Так я; и вождь:– “Ты верно понимаешь:
Гневливости с себя смывают грехъ”.

«Or tu chi se’ che ’l nostro fummo fendi,
e di noi parli pur come se tue
partissi ancor lo tempo per calendi?».

– “Но кто-ж ты сам, кто дым наш разсекаешь,
Так говоря про нас, как будто ты
Свой год еще по месяцам считаешь?”

Così per una voce detto fue;
onde ’l maestro mio disse: «Rispondi,
e domanda se quinci si va sùe».

Так речь лилась ко мне из темноты,
При чем поэт: – ” Ответствуй и разведай:
Отсюда ли подъем на высоты”.

E io: «O creatura che ti mondi
per tornar bella a colui che ti fece,
maraviglia udirai, se mi secondi».

И я:–“О дух, кто, над грехом победой
Очистясь, мнишь предстать к Творцу в красе!
Чтоб выслушать о диве, мне последуй”.

«Io ti seguiterò quanto mi lece»,
rispuose; «e se veder fummo non lascia,
l’udir ci terrà giunti in quella vece».

– “Последую, насколько можно мне”,
Ответил тот, “и пусть мы дымом скрыты:
Нам чуткий слух заменит взор вполне”.

Allora incominciai: «Con quella fascia
che la morte dissolve men vo suso,
e venni qui per l’infernale ambascia.

И начал я: – “В те пелены повитый,
Что смерть одна лишь разовьет, сюда
Я прихожу, пройдя все адски скиты.

E se Dio m’ha in sua grazia rinchiuso,
tanto che vuol ch’i’ veggia la sua corte
per modo tutto fuor del moderno uso,

“И коль Господь, ко мне благий всегда,
Свой двор святой узреть подал мне силы
Необычайным способом,– тогда

non mi celar chi fosti anzi la morte,
ma dilmi, e dimmi s’i’ vo bene al varco;
e tue parole fier le nostre scorte».

“И ты не скрой, кто был ты до могилы?
Скажи: иду-ль я прямо в те края?
И речь твоя да даст в пути нам крылы”.

«Lombardo fui, e fu’ chiamato Marco;
del mondo seppi, e quel valore amai
al quale ha or ciascun disteso l’arco.

– “Я был ломбардец; Марком звался я;
Знавал я свет, был чести чтитель строгий.
Хоть ныне лук не гнут уж для нея.

Per montar sù dirittamente vai».
Così rispuose, e soggiunse: «I’ ti prego
che per me prieghi quando sù sarai».

“Чтоб вверх взойти, ты на прямой дороге”.
Ответив так, прибавил он: – “Прошу,
Молись об нас, как будешь в том чертоге”.

E io a lui: «Per fede mi ti lego
di far ciò che mi chiedi; ma io scoppio
dentro ad un dubbio, s’io non me ne spiego.

И я:–“Клянуся честью, что свершу
Мольбу твою. Но душу мне разстроил
Сомнений дух, и чем их разрешу?

Prima era scempio, e ora è fatto doppio
ne la sentenza tua, che mi fa certo
qui, e altrove, quello ov’ io l’accoppio.

“Сперва простое, ты теперь удвоил
Во мне сомненье, подтверждая то,
Что там слыхал я, тем, что здесь усвоил.

Lo mondo è ben così tutto diserto
d’ogne virtute, come tu mi sone,
e di malizia gravido e coverto;

“Сказал ты правду, что теперь никто
Не чтит добра, что в мире нет помину
О доблестях, затоптанных в ничто.

ma priego che m’addite la cagione,
sì ch’i’ la veggia e ch’i’ la mostri altrui;
ché nel cielo uno, e un qua giù la pone».

“Но укажи, прошу, тому причину:
На небе ли искать ее должно?
Иль на земле, и пусть я ложь низрину”.

Alto sospir, che duolo strinse in «uhi!»,
mise fuor prima; e poi cominciò: «Frate,
lo mondo è cieco, e tu vien ben da lui.

Глубокий вздох, сведенный скорбью в “О!”
Он испустил, и:–“Врат!” сказал в волненье:
“Слеп, слеп твой мир, a в мире ты давно!

Voi che vivete ogne cagion recate
pur suso al cielo, pur come se tutto
movesse seco di necessitate.

“Вы, в нем живущие, во всем веленье
Лишь Неба видите, как бы всему
Необходимость лишь дает теченье.

Se così fosse, in voi fora distrutto
libero arbitrio, e non fora giustizia
per ben letizia, e per male aver lutto.

“Будь это так, то вам бы дан к чему
Свободный выбор? Был ли-б суд правдивым,
Венчая добрых, злых ввергая в тьму?

Lo cielo i vostri movimenti inizia;
non dico tutti, ma, posto ch’i’ ’l dica,
lume v’è dato a bene e a malizia,

“С Небес почин лишь вашим дан порывам,–
Не всем,– но если бы и так, что-ж в том?
Есть свет, чтоб меж прямым избрать иль лживым.

e libero voler; che, se fatica
ne le prime battaglie col ciel dura,
poi vince tutto, se ben si notrica.

“В вас воля есть; коль с Небом бой с трудом
Впервые выдержит, то не легко-ли
Вскормленной победить ей уж во всем?

A maggior forza e a miglior natura
liberi soggiacete; e quella cria
la mente in voi, che ’l ciel non ha in sua cura.

Склоняться к большей силе в вашей воле,
Или к природе лучшей; но, создав
В вас смысл, Они уж не блюдут вас боле.

Però, se ’l mondo presente disvia,
in voi è la cagione, in voi si cheggia;
e io te ne sarò or vera spia.

“Так, если путь, где мир идет, не прав,–
Причина в вас, в себе ее ищите,
И я тебе сей разъясню устав.

Esce di mano a lui che la vagheggia
prima che sia, a guisa di fanciulla
che piangendo e ridendo pargoleggia,

“Из рук Того, Кем, прежде чем ей быти,
Лелеется, как резвое дитя,–
Безпечная в Его святой защите,

l’anima semplicetta che sa nulla,
salvo che, mossa da lieto fattore,
volontier torna a ciò che la trastulla.

“Душа исходит и, в сей мир влетя
Невинная, без знаний, но вся радость,
К тому, что ей приятно, льнет шутя.

Di picciol bene in pria sente sapore;
quivi s’inganna, e dietro ad esso corre,
se guida o fren non torce suo amore.

“Ничтожных благ сперва вкусивши сладость,
Гонясь за ней, теряет путь тогда,
Пока узда иль вождь не сдержит младость.

Onde convenne legge per fren porre;
convenne rege aver, che discernesse
de la vera cittade almen la torre.

“На то закона и нужна узда,
Необходима и царя защита,
Чтоб башню Правды Града знать всегда.

Le leggi son, ma chi pon mano ad esse?
Nullo, però che ’l pastor che procede,
rugumar può, ma non ha l’unghie fesse;

“Закон? Но кто хранит его открыто!
Никто! Затем что жвачку Пастырь ваш
Хоть и жует, но не двоит копыта;

per che la gente, che sua guida vede
pur a quel ben fedire ond’ ella è ghiotta,
di quel si pasce, e più oltre non chiede.

“Чрез то народ, приметя, что сам страж
Бьет лишь на то, к чему и сам он падок,–
Ест тот же корм и сам идет туда-ж.

Ben puoi veder che la mala condotta
è la cagion che ’l mondo ha fatto reo,
e non natura che ’n voi sia corrotta.

“Теперь пойми, что, если в безпорядок
Пришел весь мир, вина – в дурном вожде,
A не в природе, введшей вас в упадок.

Soleva Roma, che ’l buon mondo feo,
due soli aver, che l’una e l’altra strada
facean vedere, e del mondo e di Deo.

“Так Рим, державший целый мир в узде,
Имел два солнца, чтоб светили двое
В путях: мирских и божеских, – везде.

L’un l’altro ha spento; ed è giunta la spada
col pasturale, e l’un con l’altro insieme
per viva forza mal convien che vada;

“Теперь одним погашено другое,
Меч слит с жезлом и, два в однех руках,
Естественно, ведут лишь на дурное.

però che, giunti, l’un l’altro non teme:
se non mi credi, pon mente a la spiga,
ch’ogn’ erba si conosce per lo seme.

“Слиясь, один убил к другому страх.
Коль мне не веришь,– посмотри на семя:
По семени познаешь злак в полях.

In sul paese ch’Adice e Po riga,
solea valore e cortesia trovarsi,
prima che Federigo avesse briga;

“Где льется По с Адижем,– в прежне время
Повсюду честь встречали на пути,
Пока в раздор не ввел там Фридрих племя.

or può sicuramente indi passarsi
per qualunque lasciasse, per vergogna
di ragionar coi buoni o d’appressarsi.

“Теперь же может целый край пройти
Тот, кто стыдится к добрым в их отчизне
Не только речь начать, но подойти.

Ben v’èn tre vecchi ancora in cui rampogna
l’antica età la nova, e par lor tardo
che Dio a miglior vita li ripogna:

“Три старца там остались – к укоризне
Новейших дней, и, древних арьергард,
Ждут, скоро-ль Бог возьмет их к лучшей жизни,

Currado da Palazzo e ’l buon Gherardo
e Guido da Castel, che mei si noma,
francescamente, il semplice Lombardo.

“Куррадо да Палаццо, и Герард,
И Гвидо да Кастелдь, тот, чье хранимо
У франков прозвище: простой Ломбард.

Dì oggimai che la Chiesa di Roma,
per confondere in sé due reggimenti,
cade nel fango, e sé brutta e la soma».

“Всем объяви теперь, что церковь Рима,
Две власти разные в себе смешав,
Упала в грязь, a с ней – и диадима”.

«O Marco mio», diss’ io, «bene argomenti;
e or discerno perché dal retaggio
li figli di Levì furono essenti.

– “О Марко мой!” воскликнул я, “ты прав!
И понял я теперь, зачем от веку
Род Левия лишен в наследье прав.

Ma qual Gherardo è quel che tu per saggio
di’ ch’è rimaso de la gente spenta,
in rimprovèro del secol selvaggio?».

“Кто-ж тот Герард, кому, как человеку
Былых времен, дано служить судьбой
Живым укором варварскому веку?”

«O tuo parlar m’inganna, o el mi tenta»,
rispuose a me; «ché, parlandomi tosco,
par che del buon Gherardo nulla senta.

– “Обман ли то, иль шутка надо мной!”
Вскричал он, “как, тосканцу я внимаю,
A он не знает: Герард кто такой?

Per altro sopranome io nol conosco,
s’io nol togliessi da sua figlia Gaia.
Dio sia con voi, ché più non vegno vosco.

“Под именем другим его не знаю;
Скажу лишь то, что Гайя дочь ему.
Бог с вами! дальше вас не провожаю.

Vedi l’albor che per lo fummo raia
già biancheggiare, e me convien partirmi
(l’angelo è ivi) prima ch’io li paia».

“Уже заря, сверкая там в дыму,
Белеется, и Ангел показался,
A я не смею подойти к нему”.

Così tornò, e più non volle udirmi.

Так он сказал и слушать отказался.

51 Purgatorio · Canto XVII

Ricorditi, lettor, se mai ne l’alpe
ti colse nebbia per la qual vedessi
non altrimenti che per pelle talpe,

Читатель, если в Альпах в облак тонкий
Когда-нибудь вступал ты и сквозь пар
Смотрел, как крот глядит чрез перепонки,–

come, quando i vapori umidi e spessi
a diradar cominciansi, la spera
del sol debilemente entra per essi;

То помнишь ли, как тускло солнца шар
Во влажные вступает испаренья,
Когда их в небе разрежает жар?

e fia la tua imagine leggera
in giugnere a veder com’ io rividi
lo sole in pria, che già nel corcar era.

И даст тебе полет воображенья
Представить то, как солнце в этот раз
Явилось мне в минуту захожденья.

Sì, pareggiando i miei co’ passi fidi
del mio maestro, usci’ fuor di tal nube
ai raggi morti già ne’ bassi lidi.

Так, по стопам учителя стремясь,
Я шел из облака, облит лучами,
Которых блеск уж под горой угас.

O imaginativa che ne rube
talvolta sì di fuor, ch’om non s’accorge
perché dintorno suonin mille tube,

Фантазия! ты с внешними вещами
Так рознишь нас, что уж не слышим мы,
Хоть тысяча-б гремела труб пред нами.

chi move te, se ’l senso non ti porge?
Moveti lume che nel ciel s’informa,
per sé o per voler che giù lo scorge.

Кто-ж шлет тебя, коль чувства в нас немы?
Шлет свет тебя! Он сходит сам, иль сила
Небесная нам льет его в умы.

De l’empiezza di lei che mutò forma
ne l’uccel ch’a cantar più si diletta,
ne l’imagine mia apparve l’orma;

Злодейство той, кто вид свой изменила,
Став птицею, привыкшей распевать,
Фантазия! ты мне теперь явила.

e qui fu la mia mente sì ristretta
dentro da sé, che di fuor non venìa
cosa che fosse allor da lei ricetta.

И здесь мой дух замкнулся так опять
В самом себе, что ничего из мира,
Из внешнего, не мог уж воспринять.

Poi piovve dentro a l’alta fantasia
un crucifisso, dispettoso e fero
ne la sua vista, e cotal si moria;

Затем в мечты ниспал, как дождь с эфира,
Свиреп и дик, тот гордый изувер,
Кто на кресте был распят после пира.

intorno ad esso era il grande Assüero,
Estèr sua sposa e ’l giusto Mardoceo,
che fu al dire e al far così intero.

Вокруг него: великий Ассуер,
Эефирь царица, Мардохей, друг блага,
В делах и в слове честности пример.

E come questa imagine rompeo
sé per sé stessa, a guisa d’una bulla
cui manca l’acqua sotto qual si feo,

Едва сама собой исчезла сага,
Как дождевой пузырь, как скоро в нем
Создавшая его изсякнет влага,–

surse in mia visïone una fanciulla
piangendo forte, e dicea: «O regina,
perché per ira hai voluto esser nulla?

Лик девушки в видении моем
Предстал в слезах, с словами: – “О родная!
Почто ничем во гневе ты своем

Ancisa t’hai per non perder Lavina;
or m’hai perduta! Io son essa che lutto,
madre, a la tua pria ch’a l’altrui ruina».

“Решилась стать, Лавинию спасая?
Убив себя, теряешь дочь, и вот
Я с матерью теряю вольность края”.

Come si frange il sonno ove di butto
nova luce percuote il viso chiuso,
che fratto guizza pria che muoia tutto;

Как греза рушится, когда падет
Внезапный свет в закрытые нам очи,
Дрожа в обломках, прежде чем умретъ”–

così l’imaginar mio cadde giuso
tosto che lume il volto mi percosse,
maggior assai che quel ch’è in nostro uso.

Так этот призрак канул в сумрак ночи,
Лишь только свет лицо мне озарил
Сильней того, что вынесть в нашей мочи.

I’ mi volgea per veder ov’ io fosse,
quando una voce disse «Qui si monta»,
che da ogne altro intento mi rimosse;

Я взор обвел, чтоб видеть, где я был;
Вдруг чей-то глас, сказав: – “Здесь всходят в гору!”
От всех иных предметов отвратил

e fece la mia voglia tanto pronta
di riguardar chi era che parlava,
che mai non posa, se non si raffronta.

Мне мысль, и так хотелось мне в ту пору
Узреть того, кто так вещает с гор,
Что я предстать в его не медлил взору.

Ma come al sol che nostra vista grava
e per soverchio sua figura vela,
così la mia virtù quivi mancava.

Но, словно солнце, что, слепя нам взор,
В избытке света образ свой скрывает,–
Он поразил глаза мои в упор.

«Questo è divino spirito, che ne la
via da ir sù ne drizza sanza prego,
e col suo lume sé medesmo cela.

– “Божественный то дух! Он предлагает
Без наших просьб длань помощи тебе,
И сам себя во свет свой облекает;

Sì fa con noi, come l’uom si fa sego;
ché quale aspetta prego e l’uopo vede,
malignamente già si mette al nego.

“Он нам дает, как каждый сам себе,
Затем что всяк, кто просьбы ждет от брата,
Готов злорадно отказать в мольбе.

Or accordiamo a tanto invito il piede;
procacciam di salir pria che s’abbui,
ché poi non si poria, se ’l dì non riede».

“Спешим на зов! Коль не минуем ската
И не войдем, покамест длятся день,
Придется ожидать нам дня возврата”.

Così disse il mio duca, e io con lui
volgemmo i nostri passi ad una scala;
e tosto ch’io al primo grado fui,

Так вождь сказал, и я за ним, как тень,
Направил шаг в обитель благодати,
И лишь вошел на первую ступень,

senti’mi presso quasi un muover d’ala
e ventarmi nel viso e dir: ‘Beati
pacifici, che son sanz’ ira mala!’.

Как за собой услышал глас: “Beati
Pacifici”, и ветр, как бы от крыл,
Пахнул в меня, чтоб снять с лица печати.

Già eran sovra noi tanto levati
li ultimi raggi che la notte segue,
che le stelle apparivan da più lati.

Так высоко над нами уж светил
Последний луч, за коим ночь приходит,
Что там и сям сверкнул уж блеск светил.

‘O virtù mia, perché sì ti dilegue?’,
fra me stesso dicea, ché mi sentiva
la possa de le gambe posta in triegue.

“О силы! что-ж вас в немощь ночь приводит?
В душе сказал я, чуя, как тяжел
Истомы гнет, что на меня нисходит.

Noi eravam dove più non saliva
la scala sù, ed eravamo affissi,
pur come nave ch’a la piaggia arriva.

Мы были там, где дальше уж не вел
Ход лестницы, и скрылись мы под кровом
Горы, как челн, который в порт вошел.

E io attesi un poco, s’io udissi
alcuna cosa nel novo girone;
poi mi volsi al maestro mio, e dissi:

И чтоб узнать, что в этом круге новом,–
На миг свой слух напряг я у межи;
Потом к вождю так обратился с словом:

«Dolce mio padre, dì, quale offensione
si purga qui nel giro dove semo?
Se i piè si stanno, non stea tuo sermone».

– “Отец мой добрый, что за грех, скажи,
Здесь очищается в скалистом гроте?
Ты шаг сдержал, но слова не держи”.

Ed elli a me: «L’amor del bene, scemo
del suo dover, quiritta si ristora;
qui si ribatte il mal tardato remo.

– “Любовь к добру, ослабшую в полете”,
Он провещал, “вновь проявляют тут;
Отсталое весло тут вновь в работе.

Ma perché più aperto intendi ancora,
volgi la mente a me, e prenderai
alcun buon frutto di nostra dimora».

“Но, чтоб понять тебе был легче труд,–
В час отдыха впери в меня мышленье;
Слова мои плод добрый принесут.

«Né creator né creatura mai»,
cominciò el, «figliuol, fu sanza amore,
o naturale o d’animo; e tu ’l sai.

“Ты знаешь, сын, не может быть творенье,
Ни сам Творец творенья без любви
Природной иль духовной ни мгновенье.

Lo naturale è sempre sanza errore,
ma l’altro puote errar per malo obietto
o per troppo o per poco di vigore.

“В природе нет ошибки; но, увы!
Другая впасть в ошибку может – целью,
Избытком сил иль слабостью в крови.

Mentre ch’elli è nel primo ben diretto,
e ne’ secondi sé stesso misura,
esser non può cagion di mal diletto;

“Быв предана небесных благ веселью
И благ земных ища не без конца,
Она греху не станет колыбелью.

ma quando al mal si torce, o con più cura
o con men che non dee corre nel bene,
contra ’l fattore adovra sua fattura.

“Но к злу склоняясь иль стремя сердца
Ко благу больше иль слабей, чем надо,–
Тварь возстает тем самым на Творца.

Quinci comprender puoi ch’esser convene
amor sementa in voi d’ogne virtute
e d’ogne operazion che merta pene.

“Любовь – отсюда сам поймешь ты, чадо,–
Дает посев делам, как полным благ,
Так полным зла, за них же казнь – награда.

Or, perché mai non può da la salute
amor del suo subietto volger viso,
da l’odio proprio son le cose tute;

“А как любовь к самим себе никак
Не может выгоды своей не видеть,
То нет существ, кто-б сам себе был враг.

e perché intender non si può diviso,
e per sé stante, alcuno esser dal primo,
da quello odiare ogne effetto è deciso.

“И как нельзя представить, ни предвидеть,
Чтоб кто вне Бога сам собой быть мог,
То нет причин и Бога ненавидеть,

Resta, se dividendo bene stimo,
che ’l mal che s’ama è del prossimo; ed esso
amor nasce in tre modi in vostro limo.

“Итак осталась (коль мой вывод строг)
Любовь одна – любовь творить зло ближним,
И в теле вашем ей тройной исток.

È chi, per esser suo vicin soppresso,
spera eccellenza, e sol per questo brama
ch’el sia di sua grandezza in basso messo;

“Одни мечтают, взявши верх над ближним,
Чрез то возвыситься, и вот – спешат
С ступеней верхних свергнуть брата к нижним.

è chi podere, grazia, onore e fama
teme di perder perch’ altri sormonti,
onde s’attrista sì che ’l contrario ama;

“Другие славу, почесть, силу мнят
В себе утратить с повышеньем брата,
И потому, злорадствуя, скорбят.

ed è chi per ingiuria par ch’aonti,
sì che si fa de la vendetta ghiotto,
e tal convien che ’l male altrui impronti.

“А в третьих – злобой так душа объята
От тяжкой им обиды, что грозу
Отмщенья мнят излить на супостата.

Questo triforme amor qua giù di sotto
si piange: or vo’ che tu de l’altro intende,
che corre al ben con ordine corrotto.

“Грех тройственной любви сей здесь внизу
Казнится. Но внимай, как ложной жаждой
Любовь другая вас стремит ко злу.

Ciascun confusamente un bene apprende
nel qual si queti l’animo, e disira;
per che di giugner lui ciascun contende.

“Добро, хоть смутно, понимает каждый;
Всяк ищет в нем утех душе и мнит
Достичь его, чтоб мир найти однажды.

Se lento amore a lui veder vi tira
o a lui acquistar, questa cornice,
dopo giusto penter, ve ne martira.

“Всех тех, кого любовь не слишком мчит
Познать добро, снискать его со страстью,
Тех, с покаяньем, сей карниз казнит.

Altro ben è che non fa l’uom felice;
non è felicità, non è la buona
essenza, d’ogne ben frutto e radice.

“Добро иное вам дает напасти,
Нет блага в нем,– того, что всех важней –
Где плод и корень истинное счастье.

L’amor ch’ad esso troppo s’abbandona,
di sovr’ a noi si piange per tre cerchi;
ma come tripartito si ragiona,

“Любовь, стремящая к нему людей,
Казнится в трех кругах вверху над нами,
И состоит из трех она частей,

tacciolo, acciò che tu per te ne cerchi».

“Но из каких – то мы увидим сами”.

52 Purgatorio · Canto XVIII

Posto avea fine al suo ragionamento
l’alto dottore, e attento guardava
ne la mia vista s’io parea contento;

С своей беседой тут остановился
Мудрейший муж, с вниманьем взор вперя
В мое лицо, вполне-ль я убедился.

e io, cui nova sete ancor frugava,
di fuor tacea, e dentro dicea: ‘Forse
lo troppo dimandar ch’io fo li grava’.

И я, уж новой жаждою горя,
Наружно молчаливый, думал: “Может,
Вождя я утомлю, с ним говоря”.

Ma quel padre verace, che s’accorse
del timido voler che non s’apriva,
parlando, di parlare ardir mi porse.

Но он, познав, что душу мне тревожит
Мысль робкая, как истинный отец,
Заговорил, да смелость в дух мой вложит.

Ond’ io: «Maestro, il mio veder s’avviva
sì nel tuo lume, ch’io discerno chiaro
quanto la tua ragion parta o descriva.

И начал я: – “Так свет твой, о мудрец,
Живит мой ум, что тайный и глубокий
Смысл слов твоих мне ясен наконец.

Però ti prego, dolce padre caro,
che mi dimostri amore, a cui reduci
ogne buono operare e ’l suo contraro».

“Но объясни: где той любви истоки,
К которой сводишь, добрый отче, ты
Все добродетели и все пороки?”

«Drizza», disse, «ver’ me l’agute luci
de lo ’ntelletto, e fieti manifesto
l’error de’ ciechi che si fanno duci.

– “Впери-ж в меня все мысли и мечты”,
Он отвечал, “чтоб стал тебе понятным
Обман вождей среди их слепоты.

L’animo, ch’è creato ad amar presto,
ad ogne cosa è mobile che piace,
tosto che dal piacere in atto è desto.

“Дух, созданный к любви вполне податным,
Подвижен всем, что нравится ему,
Быв вызван к акту чем-нибудь приятным.

Vostra apprensiva da esser verace
tragge intenzione, e dentro a voi la spiega,
sì che l’animo ad essa volger face;

“Все сущее является уму
Лишь в образах; ум образ духу кажет
И преклоняет самый дух к нему;

e se, rivolto, inver’ di lei si piega,
quel piegare è amor, quell’ è natura
che per piacer di novo in voi si lega.

“Когда же в духе образ тот заляжет,
То склонность та и есть любовь, и в ней
Приятное природу снова вяжет.

Poi, come ’l foco movesi in altura
per la sua forma ch’è nata a salire
là dove più in sua matera dura,

“И как огонь, по сущности своей,
Восходит вверх, родясь туда стремиться,
Где более он длится средь огней,–

così l’animo preso entra in disire,
ch’è moto spiritale, e mai non posa
fin che la cosa amata il fa gioire.

“Так пленный дух желанием томится
(Духовным актом и не знает сна,
Покуда в нем желанье не свершится.

Or ti puote apparer quant’ è nascosa
la veritate a la gente ch’avvera
ciascun amore in sé laudabil cosa;

“Теперь пойми, как истина темна
Для мыслящих (о! как их довод шаток!)
Что в вас любовь не может быть грешна.

però che forse appar la sua matera
sempre esser buona, ma non ciascun segno
è buono, ancor che buona sia la cera».

“Хоть, может быть, как суть, любви зачаток
Хорош всегда; но если воск хорош,
То не всегда хорош и отпечатокъ”.

«Le tue parole e ’l mio seguace ingegno»,
rispuos’ io lui, «m’hanno amor discoverto,
ma ciò m’ha fatto di dubbiar più pregno;

– “Насколько свет ты мне в разсудок льешь”,
Я отвечал, “любовь я понял ясно;
Но к скольким вновь сомненьям ты ведешь?

ché, s’amore è di fuori a noi offerto
e l’anima non va con altro piede,
se dritta o torta va, non è suo merto».

“Коль в нас любовь вступает самовластно
Извне, идти-ж душе лишь сим путем,
То в выборе пути душа-ль причастна?”

Ed elli a me: «Quanto ragion qui vede,
dir ti poss’ io; da indi in là t’aspetta
pur a Beatrice, ch’è opra di fede.

И он: – “Скажу, насколько лишь умом
Мы видим здесь; но как то дело веры,
То Беатриче допроси о том.

Ogne forma sustanzïal, che setta
è da matera ed è con lei unita,
specifica vertute ha in sé colletta,

“Субстанциальны формы вне их сферы
Вещественыой, и те, что с ней слиты,
Наделены все силой разной меры.

la qual sanza operar non è sentita,
né si dimostra mai che per effetto,
come per verdi fronde in pianta vita.

“Но силы те без действия мертвы
И познаются лишь из их явлений
Как в древе жизнь – из зелени листвы,

Però, là onde vegna lo ’ntelletto
de le prime notizie, omo non sape,
e de’ primi appetibili l’affetto,

“Откуда же идет ряд постижений
Идей первичных, скрыто то во мгле,
Как и порыв всех первых похотений.

che sono in voi sì come studio in ape
di far lo mele; e questa prima voglia
merto di lode o di biasmo non cape.

“Они в вас скрыты, как инстинкт в пчеле
Готовить мед, и первая та доля
Не подлежит ни славе, ни хуле.

Or perché a questa ogn’ altra si raccoglia,
innata v’è la virtù che consiglia,
e de l’assenso de’ tener la soglia.

“А так как всякая другая воля
Стремится к ней, то сила вам дана
Давать совет, храня границы поля.

Quest’ è ’l principio là onde si piglia
ragion di meritare in voi, secondo
che buoni e rei amori accoglie e viglia.

Вот тот принцип, по коему должна
Любовь к добру, иль злу, смотря, какую
Вы избрали, вас награждать сполна.

Color che ragionando andaro al fondo,
s’accorser d’esta innata libertate;
però moralità lasciaro al mondo.

“Мыслители, вникая в жизнь земную,
Свободы той познав вам данный дар,
Создали миру Этику святую.

Onde, poniam che di necessitate
surga ogne amor che dentro a voi s’accende,
di ritenerlo è in voi la podestate.

“Допустим же, что всякой страсти жар
Необходимостью в вас пламенеет,
Все-ж сила в вас тушить её пожар.

La nobile virtù Beatrice intende
per lo libero arbitrio, e però guarda
che l’abbi a mente, s’a parlar ten prende».

“В свободе воли Биче разумеет
Мощь благородную; храни-ж в уме,
Какой у ней то слово смысл имеетъ”.

La luna, quasi a mezza notte tarda,
facea le stelle a noi parer più rade,
fatta com’ un secchion che tuttor arda;

Луна, востав из волн в полночной тьме,
Являла нам уж в небе звезд немного,
Раскалена, как бы котел в огне,

e correa contro ’l ciel per quelle strade
che ’l sole infiamma allor che quel da Roma
tra ’ Sardi e ’ Corsi il vede quando cade.

И против звезд неслася той дорогой,
Где меж Сардинией и Корсикой заход
Светила дня римлянин видит строгий.

E quell’ ombra gentil per cui si noma
Pietola più che villa mantoana,
del mio carcar diposta avea la soma;

И славный дух, чье имя в род и род
Над Мантуей возвысило Пьетолу,
С души моей так сбросил груз забот,

per ch’io, che la ragione aperta e piana
sovra le mie quistioni avea ricolta,
stava com’ om che sonnolento vana.

Что, мудрому внимая там глаголу
Учителя в ответ мне, я стоял,
Как тот, кого дремота клонит долу.

Ma questa sonnolenza mi fu tolta
subitamente da gente che dopo
le nostre spalle a noi era già volta.

Но быстро ту дремоту разогнал
Во мне народ, что с быстротой потопа
За нашими плечами вслед бежал.

E quale Ismeno già vide e Asopo
lungo di sè di notte furia e calca,
pur che i Teban di Bacco avesser uopo,

И как брега Исмена и Азопа
На праздник Вакха мчавшихся фивян
Нередко были ночью местом скопа:

cotal per quel giron suo passo falca,
per quel ch’io vidi di color, venendo,
cui buon volere e giusto amor cavalca.

Так душ пред нами несся целый стан
И был стремлением усердно круговое
Движение свершать он обуян.

Tosto fur sovr’ a noi, perché correndo
si movea tutta quella turba magna;
e due dinanzi gridavan piangendo:

И быстро так то скопище густое
Неслось вперед, что вмиг примчалось к нам,
И впереди кричали с плачем двое:

«Maria corse con fretta a la montagna;
e Cesare, per soggiogare Ilerda,
punse Marsilia e poi corse in Ispagna».

– “С поспешностью шла в горы Мариам,
И Цезарь-вождь, чтоб овладеть Илердой,
Массилью взяв, бежал к испанцам самъ”.

«Ratto, ratto, che ’l tempo non si perda
per poco amor», gridavan li altri appresso,
«che studio di ben far grazia rinverda».

– “Скорей! скорей! чтоб с волею нетвердой
Не опоздать!” кричали вслед строи:
“Усердье к благу любит Милосердый!”

«O gente in cui fervore aguto adesso
ricompie forse negligenza e indugio
da voi per tepidezza in ben far messo,

– “О вы, в ком ныне острый жар любви
Восполнил лень, быть может, наказуя
За косность дел по вялости в крови!

questi che vive, e certo i’ non vi bugio,
vuole andar sù, pur che ’l sol ne riluca;
però ne dite ond’ è presso il pertugio».

“Вот сей живой (и верьте, что не лгу я!),
Лишь день блеснет, хотел бы вверх взойти;
Скажите-ж мне, где щель в скале найду я?”

Parole furon queste del mio duca;
e un di quelli spirti disse: «Vieni
di retro a noi, e troverai la buca.

Так вождь сказал бежавшим по пути,
И дух один: – “Отбросив нерадивость,
Беги нам вслед, коль хочешь щель найти.

Noi siam di voglia a muoverci sì pieni,
che restar non potem; però perdona,
se villania nostra giustizia tieni.

“Нам воля так внушает торопливость,
Что стать не смеем! Извини-ж мне, брат,
Коль нашу казнь ты счел за неучтивость.

Io fui abate in San Zeno a Verona
sotto lo ’mperio del buon Barbarossa,
di cui dolente ancor Milan ragiona.

“В Вероне был в Сан-Зено я аббат
При Барбароссе добром, в век насилий,
О чем досель в Милане все скорбят.

E tale ha già l’un piè dentro la fossa,
che tosto piangerà quel monastero,
e tristo fia d’avere avuta possa;

“Одной ногой уж Некто стал в могиле,
Аббатство вскоре вспомнит он, о том
Скорбя, зачем в то время был он в силе,

perché suo figlio, mal del corpo intero,
e de la mente peggio, e che mal nacque,
ha posto in loco di suo pastor vero».

“Когда, больного телом и умом,
Он сына незаконного наметил
Против закона к нам духовникомъ”.

Io non so se più disse o s’ei si tacque,
tant’ era già di là da noi trascorso;
ma questo intesi, e ritener mi piacque.

Умолк ли он, иль что еще ответил,–
Не знаю: вихрем мчались души те;
Но эту речь я слышал и заметил.

E quei che m’era ad ogne uopo soccorso
disse: «Volgiti qua: vedine due
venir dando a l’accidïa di morso».

И тот, кто был помощник мне в нужде,–
– “Взгляни”, сказал, “две сзади души эти
Унынья грех преследуют везде,

Di retro a tutti dicean: «Prima fue
morta la gente a cui il mar s’aperse,
che vedesse Iordan le rede sue.

“Крича бегущим: –”Прежде смертью в сети
Был взят тот род, что видел моря дно,
Чем Иордан его узрели дети.

E quella che l’affanno non sofferse
fino a la fine col figlio d’Anchise,
sé stessa a vita sanza gloria offerse».

“И тем бойцам, которым не дано
Отваги мчаться с отраслью Анхиза,
Безславно жизнь покончить суждено!”

Poi quando fuor da noi tanto divise
quell’ ombre, che veder più non potiersi,
novo pensiero dentro a me si mise,

Как скоро сонм вдоль этого карниза
Настолько вдаль ушел, что скрылся с глаз,–
Мой ум одела дума, словно риза.

del qual più altri nacquero e diversi;
e tanto d’uno in altro vaneggiai,
che li occhi per vaghezza ricopersi,

И с думой той толпа других сплелась,
И в думах тех блуждал я так мышленьем,
Что в неге чувств сомкнулись веки глаз,

e ’l pensamento in sogno trasmutai.

И размышленье стало сновиденьем.

53 Purgatorio · Canto XIX

Ne l’ora che non può ’l calor dïurno
intepidar più ’l freddo de la luna,
vinto da terra, e talor da Saturno

В тот час, как холода Луны в лазурном
Пространстве звезд не может превозмочь
Зной дня, ослабленный Землей с Сатурном,–

—quando i geomanti lor Maggior Fortuna
veggiono in orïente, innanzi a l’alba,
surger per via che poco le sta bruna—,

Когда встает для геомантов в ночь
Fortuna major, пред зарей, с обычной
Страны, где мгла бежит с востока прочь,

mi venne in sogno una femmina balba,
ne li occhi guercia, e sovra i piè distorta,
con le man monche, e di colore scialba.

Мне снилась тень жены косноязычной,
С культями рук, хромой, косой на вид,
Имевшей лик лишь мертвецу приличный.

Io la mirava; e come ’l sol conforta
le fredde membra che la notte aggrava,
così lo sguardo mio le facea scorta

Я на нее глядел, и как живит
Остывшее под хладом ночи тело
Луч солнечный, так ей мой взгляд дарит

la lingua, e poscia tutta la drizzava
in poco d’ora, e lo smarrito volto,
com’ amor vuol, così le colorava.

Свободу уст, и выпрямился смело
Весь рост её, и тусклый, мертвый лик
Зарделся вдруг, как будто страсть в нем млела.

Poi ch’ell’ avea ’l parlar così disciolto,
cominciava a cantar sì, che con pena
da lei avrei mio intento rivolto.

И вот, лишь в ней свободным стал язык?
Запела так, что уберечь от плена
Едва я мой разсудок свой в тот миг.

«Io son», cantava, «io son dolce serena,
che ’ marinari in mezzo mar dismago;
tanto son di piacere a sentir piena!

– “Я”, пела тень, “та чудная Сирена,
Что моряков влечет с морей на брег,
Так сладок голос мой, всех бед замена!

Io volsi Ulisse del suo cammin vago
al canto mio; e qual meco s’ausa,
rado sen parte; sì tutto l’appago!».

“На песнь мою скитальческий свой бег
Сдержал Улисс, и кто со мной в общенье,
Тот редко прочь бежит от наших нег!”

Ancor non era sua bocca richiusa,
quand’ una donna apparve santa e presta
lunghesso me per far colei confusa.

Еще в устах у ней звучало пенье,
Как некая пречистая Жена
Явилась мне, чтоб ввесть ее в смущенье.

«O Virgilio, Virgilio, chi è questa?»,
fieramente dicea; ed el venìa
con li occhi fitti pur in quella onesta.

– “Виргилий! О Виргилий! кто Она?”
Воскликнул я, и вождь мой, полн надежды,
Потек к Жене пречистой. И, гневна,

L’altra prendea, e dinanzi l’apria
fendendo i drappi, e mostravami ’l ventre;
quel mi svegliò col puzzo che n’uscia.

Она с Сирены сорвала одежды,
Чтоб видел я, что было в них внутри,
И страшный смрад велел открыть мне вежды.

Io mossi li occhi, e ’l buon maestro: «Almen tre
voci t’ho messe!», dicea, «Surgi e vieni;
troviam l’aperta per la qual tu entre».

Я поднял взор, и вождь:– “Уж раза три
Взываю я: вставай! отбрось тревогу,–
Нашли мы вход; он пред тобой, смотри”.

Sù mi levai, e tutti eran già pieni
de l’alto dì i giron del sacro monte,
e andavam col sol novo a le reni.

Я встал. Уж солнце блеск свой по чертогу
Святой горы лило во все места,
Светя нам в тыл, и вождь пошел в дорогу.

Seguendo lui, portava la mia fronte
come colui che l’ha di pensier carca,
che fa di sé un mezzo arco di ponte;

Я-ж, идя вслед, не выпрямлял хребта,
Но шел, как тот, кого гнетет забота,
Чей стан согбен, как полусвод моста.

quand’ io udi’ «Venite; qui si varca»
parlare in modo soave e benigno,
qual non si sente in questa mortal marca.

Вдруг слышу глас: – “Войдите, здесь ворота!”–
Столь кроткий глас, что смертным на земле
Ввек не звучит столь сладостная нота.

Con l’ali aperte, che parean di cigno,
volseci in sù colui che sì parlonne
tra due pareti del duro macigno.

Как белый лебедь, распростря крыле,
Нам говоривший нас повел в ущелье
Между двух стен в той каменной скале.

Mosse le penne poi e ventilonne,
‘Qui lugent’ affermando esser beati,
ch’avran di consolar l’anime donne.

И он крылами мне пахнул в веселье,
“Блаженны плачущие”, говоря,–
Утешатся в небесном новоселье”.

«Che hai che pur inver’ la terra guati?»,
la guida mia incominciò a dirmi,
poco amendue da l’angel sormontati.

– “Что ты идешь, так в землю взор вперя?”–
Так начал вождь, лишь поднялся немного
Над Ангелом, сиявшим как заря.

E io: «Con tanta sospeccion fa irmi
novella visïon ch’a sé mi piega,
sì ch’io non posso dal pensar partirmi».

И я: – “Велит идти мне так с тревогой
Недавний сон, и дум о нем вовек
Не истребит во мне разсудок строгий!”

«Vedesti», disse, «quell’antica strega
che sola sovr’ a noi omai si piagne;
vedesti come l’uom da lei si slega.

– “Ты древнюю зрел ведьму”, он изрек,
“Из-за нея-ж льют слезы там, под нами;
Ты зрел, как с ней быть должен человек.

Bastiti, e batti a terra le calcagne;
li occhi rivolgi al logoro che gira
lo rege etterno con le rote magne».

“Довольно с нас! Топчи же прах пятами!
Гляди на ту приманку, что кружит
Сам вечный Царь широкими кругами”.

Quale ’l falcon, che prima a’ pié si mira,
indi si volge al grido e si protende
per lo disio del pasto che là il tira,

Как сокол прежде под ноги глядит.
Потом, на крик знакомый устремяся,
Весь тянется туда, где корм манит,–

tal mi fec’ io; e tal, quanto si fende
la roccia per dar via a chi va suso,
n’andai infin dove ’l cerchiar si prende.

Так мчался я, и там, где раздалася
Скала горы, чтоб дать всходящим путь,
Я лез, пока мы не пошли, кружася.

Com’ io nel quinto giro fui dischiuso,
vidi gente per esso che piangea,
giacendo a terra tutta volta in giuso.

Лишь в пятый круг ввела нас всхода круть,
Я сонм узрел, что, слез унять не смея,
Простерся ниц, к земле притиснув грудь.

‘Adhaesit pavimento anima mea’
sentia dir lor con sì alti sospiri,
che la parola a pena s’intendea.

“Adhaesit pavimento anima mea”,
Вопили все, подъемля шум такой,
Что я стоял, всех слов не разумея.

«O eletti di Dio, li cui soffriri
e giustizia e speranza fa men duri,
drizzate noi verso li alti saliri».

– “Род, избранный Творцом, чью казнь с тоской
Надежды луч творит не столь тяжелой!
Направьте нас на верх горы святой”.

«Se voi venite dal giacer sicuri,
e volete trovar la via più tosto,
le vostre destre sien sempre di fori».

– “Когда пришли не лечь на камень голый
И поскорей хотите вверх взойти, –
Ваш правый бок держите к бездне полой”.

Così pregò ’l poeta, e sì risposto
poco dinanzi a noi ne fu; per ch’io
nel parlare avvisai l’altro nascosto,

Так вождь просил, и так ему в пути
Вблизи от нас был дан ответ, в котором
Я тайный смысл удобно мог найти.

e volsi li occhi a li occhi al segnor mio:
ond’ elli m’assentì con lieto cenno
ciò che chiedea la vista del disio.

И взор учителя я встретил взором,
И вождь все то, о чем мой взор просил,
Мне разрешил безмолвным приговором.

Poi ch’io potei di me fare a mio senno,
trassimi sovra quella creatura
le cui parole pria notar mi fenno,

И лишь на то я право получил,
Как я уж стал над тем, с кого все время,
Как говорил он, глаз я не сводил.

dicendo: «Spirto in cui pianger matura
quel sanza ’l quale a Dio tornar non pòssi,
sosta un poco per me tua maggior cura.

И я: – “О, дух, в чьем плаче зреет семя,
Без коего к Творцу нельзя предстать!
Сбрось для меня на миг дум тяжких бремя.

Chi fosti e perché vòlti avete i dossi
al sù, mi dì, e se vuo’ ch’io t’impetri
cosa di là ond’ io vivendo mossi».

“Кто ты? зачем спиною вверх лежать
Вы здесь должны? Скажи мне, чтоб не всуе
Молил я там, куда вернусь опять”.

Ed elli a me: «Perché i nostri diretri
rivolga il cielo a sé, saprai; ma prima
scias quod ego fui successor Petri.

И он: – “Скажу, зачем, слепые, буи,
Повергнуты спиной мы вверх; сперва-ж
Successor Petri – scias – quod ego fui:

Intra Sïestri e Chiaveri s’adima
una fiumana bella, e del suo nome
lo titol del mio sangue fa sua cima.

“Меж Сьестри и Кьявери горный кряж
Омыт рекой, чьим именем и слухом
Прославился фамильный титул наш.

Un mese e poco più prova’ io come
pesa il gran manto a chi dal fango il guarda,
che piuma sembran tutte l’altre some.

“Я месяц с малым сам изведал духом,
Как папский сан тяжел тому, кем в грязь
Не втоптан он: груз всякий чту я пухом.

La mia conversïone, omè!, fu tarda;
ma, come fatto fui roman pastore,
così scopersi la vita bugiarda.

“К Творцу, увы мне! поздно обратясь,
Я лишь тогда, как пастырем стал Рима,
Постиг всю ложь, порвавши с миром связь.

Vidi che lì non s’acquetava il core,
né più salir potiesi in quella vita;
per che di questa in me s’accese amore.

“Тут понял я, что все проходит мимо.
Тиары блеск уж в жизни мне не льстил,
Влекла-ж меня сей жизни диадима.

Fino a quel punto misera e partita
da Dio anima fui, del tutto avara;
or, come vedi, qui ne son punita.

“До тех же пор я, дух злосчастный, жил
Вне Бога, жаждой лишь к сребру согретый,
И здесь, как видишь, муку заслужил.

Quel ch’avarizia fa, qui si dichiara
in purgazion de l’anime converse;
e nulla pena il monte ha più amara.

“3а сребролюбье вот какой монетой
Здесь платим мы, свой очищая грех,
И на горе нет казни горше этой.

Sì come l’occhio nostro non s’aderse
in alto, fisso a le cose terrene,
così giustizia qui a terra il merse.

” Как не искал божественных утех
Наш алчный взор, весь прилеплен к земному,–
Так в землю Суд упер здесь очи всех.

Come avarizia spense a ciascun bene
lo nostro amore, onde operar perdési,
così giustizia qui stretti ne tene,

“Как жар гасило ко всему благому
В нас сребролюбье, доблесть всю поправ,–
Так правый Суд поверг нас здесь в истому,

ne’ piedi e ne le man legati e presi;
e quanto fia piacer del giusto Sire,
tanto staremo immobili e distesi».

“И по рукам, и по ногам сковав.
И будем мы лежать, недвижны тени,
Доколь свершит Царь правды Свой уставъ”.

Io m’era inginocchiato e volea dire;
ma com’ io cominciai ed el s’accorse,
solo ascoltando, del mio reverire,

Желав ответить, стал я на колени
И уже начал, как услышал он,
Что я главой припал к его ступени,

«Qual cagion», disse, «in giù così ti torse?».
E io a lui: «Per vostra dignitate
mia coscïenza dritto mi rimorse».

– “Зачемъ”, спросил он, “долу ты склонен?”
И я ему: – “Пред вашим папским саном
Мне долг велит творить земной поклонъ”.

«Drizza le gambe, lèvati sù, frate!»,
rispuose; «non errar: conservo sono
teco e con li altri ad una podestate.

И он: – “Брат, встань! Ты увлечен обманом:
Теперь, как ты, как все, я лишь простой
Служитель здесь пред вечным Океаном.

Se mai quel santo evangelico suono
che dice ‘Neque nubent’ intendesti,
ben puoi veder perch’ io così ragiono.

“И если вник в евангельский святой
Глагол ты: “Neque nubent”, тотчас ясно
Поймешь, зачем так говорю с тобой.

Vattene omai: non vo’ che più t’arresti;
ché la tua stanza mio pianger disagia,
col qual maturo ciò che tu dicesti.

“Иди-ж теперь; не медли здесь напрасно
И не мешай мне слезы лить из глаз,
Да зреет плод, как ты сказал прекрасно.

Nepote ho io di là c’ha nome Alagia,
buona da sé, pur che la nostra casa
non faccia lei per essempro malvagia;

“Племянница, Аладжья, есть у нас;
Она добра, лишь только-б в злые сети
За нашими вослед не увлеклась;

e questa sola di là m’è rimasa».

“Она одна осталась мне на свете”.

54 Purgatorio · Canto XX

Contra miglior voler voler mal pugna;
onde contra ’l piacer mio, per piacerli,
trassi de l’acqua non sazia la spugna.

Мы воле сильной делаем уступку:
Так, нехотя, в угоду тени той,
Не напитав водой, извлек я губку.

Mossimi; e ’l duca mio si mosse per li
luoghi spediti pur lungo la roccia,
come si va per muro stretto a’ merli;

Подвигся я, и вождь подвигся мой,
Идя путем свободным вдоль утеса,
Как вдоль зубцов ограды крепостной,

ché la gente che fonde a goccia a goccia
per li occhi il mal che tutto ’l mondo occupa,
da l’altra parte in fuor troppo s’approccia.

Затем что сонм, из чьих очей лилося
По каплям зло, всемирная беда,
Простерт был ближе к стороне откоса.

Maladetta sie tu, antica lupa,
che più che tutte l’altre bestie hai preda
per la tua fame sanza fine cupa!

Будь, древняя Волчица, проклята!
Твой зев бездонный боле, чем все звери,
Глотает жертв, a все ты не сыта.

O ciel, nel cui girar par che si creda
le condizion di qua giù trasmutarsi,
quando verrà per cui questa disceda?

О небеса, чей ход (по общей вере)
Меняет все условья на земли!
Придет ли тот, кто в мир запрет ей двери?

Noi andavam con passi lenti e scarsi,
e io attento a l’ombre, ch’i’ sentia
pietosamente piangere e lagnarsi;

Мы редкими шагами тихо шли,
И я вникал в рыдания глухия
И в стон теней. Вдруг слышу невдали

e per ventura udi’ «Dolce Maria!»
dinanzi a noi chiamar così nel pianto
come fa donna che in parturir sia;

От нас напев: “Сладчайшая Мария”,–
Столь жалкий, будто плакалась жена,
Претерпевая муки родовые.

e seguitar: «Povera fosti tanto,
quanto veder si può per quello ospizio
dove sponesti il tuo portato santo».

И далее: “Была Ты так бедна,
Что в яслях был Тобой, небес Царицей,
Положен плод, разверзший ложесна!”

Seguentemente intesi: «O buon Fabrizio,
con povertà volesti anzi virtute
che gran ricchezza posseder con vizio».

И вслед за тем: “О доблестный Фабриций,
Ты лучшим счел быть честным в нищете,
Чем богачом порочным, как патриций”.

Queste parole m’eran sì piaciute,
ch’io mi trassi oltre per aver contezza
di quello spirto onde parean venute.

Понравились мне столько речи те,
Что выступил вперед я, полн желанья
Узнать того, кем сказаны они.

Esso parlava ancor de la larghezza
che fece Niccolò a le pulcelle,
per condurre ad onor lor giovinezza.

Он напевал еще про те деянья,
Что Николай для бедных сделал дев,
Чтоб юность их спасти от поруганья.

«O anima che tanto ben favelle,
dimmi chi fosti», dissi, «e perché sola
tu queste degne lode rinovelle.

И я: – “О дух, как сладок твой напев!
Ответь: кто ты? и по какой причине
Один лишь ты похвал тех мечешь сев?

Non fia sanza mercé la tua parola,
s’io ritorno a compiér lo cammin corto
di quella vita ch’al termine vola».

“И знай, недаром мне ответишь ныне,
Коль возвращусь я к краткой той тропе,
Что каждого влечет к его кончине”.

Ed elli: «Io ti dirò, non per conforto
ch’io attenda di là, ma perché tanta
grazia in te luce prima che sie morto.

И он: – “Скажу не с тем, чтоб ждать себе
Услады там, но ради предпочтенья,
С каким Господь благоволит к тебе.

Io fui radice de la mala pianta
che la terra cristiana tutta aduggia,
sì che buon frutto rado se ne schianta.

“Я корень был зловредного растенья,
Чья тень Христовой всей вредит семье,
Хоть редко плод дают его коренья.

Ma se Doagio, Lilla, Guanto e Bruggia
potesser, tosto ne saria vendetta;
e io la cheggio a lui che tutto giuggia.

“Будь сильны Гент, Лилль, Брюгге и Дуэ,–
Они-б отмстили срам свой, и об этом
Я шлю мольбы к святому Судие.

Chiamato fui di là Ugo Ciappetta;
di me son nati i Filippi e i Luigi
per cui novellamente è Francia retta.

“Там прозывался Гугом я Капетом;
Филиппов, Людвигов от нас возник
Там целый ряд, держащий край под гнетом.

Figliuol fu’ io d’un beccaio di Parigi:
quando li regi antichi venner meno
tutti, fuor ch’un renduto in panni bigi,

“Отцом моим парижский был мясник.
Когда король последний власяницу
Одел, и древний царский род поник,

trova’mi stretto ne le mani il freno
del governo del regno, e tanta possa
di nuovo acquisto, e sì d’amici pieno,

“Бразды правленья взять в свою десницу
Был призван я и сдвинул из друзей
Столь грозную вокруг себя станицу,

ch’a la corona vedova promossa
la testa di mio figlio fu, dal quale
cominciar di costor le sacrate ossa.

“Что вдовственной короной королей
Мой сын венчался, чтоб начать отсюда
Капетов ряд помазанных костей.

Mentre che la gran dota provenzale
al sangue mio non tolse la vergogna,
poco valea, ma pur non facea male.

“Пока Прованс, – не дар, a злая ссуда –
Не умертвил стыда в моей крови,
Мой род был слаб, зато не делал худа.

Lì cominciò con forza e con menzogna
la sua rapina; e poscia, per ammenda,
Pontì e Normandia prese e Guascogna.

“Но тут захваты начал он свои
Творить, как тать, и взял – чтоб зло поправить –
Нормандию, Гасконью и Поньи.

Carlo venne in Italia e, per ammenda,
vittima fé di Curradino; e poi
ripinse al ciel Tommaso, per ammenda.

“Карл вторгся к вам и, чтобы зло поправить,
Свел Конрадина в гроб, потом возвел
Фому на небо – чтобы зло поправить!

Tempo vegg’ io, non molto dopo ancoi,
che tragge un altro Carlo fuor di Francia,
per far conoscer meglio e sé e ’ suoi.

“Я вижу день (и он почти пришел),
Как Карл другой свершит свой подвиг дикий.
Чтоб лучше мир уведал, как он зол,–

Sanz’ arme n’esce e solo con la lancia
con la qual giostrò Giuda, e quella ponta
sì, ch’a Fiorenza fa scoppiar la pancia.

“Свершит без войск, с одной лишь тою пикой,
Какой разил Иуда, и, как вор,
Флоренцию пронзит бедой великой.

Quindi non terra, ma peccato e onta
guadagnerà, per sé tanto più grave,
quanto più lieve simil danno conta.

“Не земли он, но грех лишь и укор
Приобретет тем больше гнусной мерой,
Чем легче сам глядит на свой позор.

L’altro, che già uscì preso di nave,
veggio vender sua figlia e patteggiarne
come fanno i corsar de l’altre schiave.

“Придет Карл новый: взятый в плен с галерой,
Продаст он дочь, как сводник, как корсар,
Торгующий невольницей-гетерой.

O avarizia, che puoi tu più farne,
poscia c’ha’ il mio sangue a te sì tratto,
che non si cura de la propria carne?

“Какой еще мне, алчность, дашь удар.
Коль так люба моим сынам суровым,
Что плоть свою пускают уж в товар?

Perché men paia il mal futuro e ’l fatto,
veggio in Alagna intrar lo fiordaliso,
e nel vicario suo Cristo esser catto.

“Чтоб блеск придать грехам былым и новым,
Я лилии в Аланью зрю приход
И плен Христа в наместнике Христовом.

Veggiolo un’altra volta esser deriso;
veggio rinovellar l’aceto e ’l fiele,
e tra vivi ladroni esser anciso.

“Зрю, как над ним глумится вновь народ;
Зрю оцет с желчью, подносимый снова,
И средь живых злодеев смерти гнет.

Veggio il novo Pilato sì crudele,
che ciò nol sazia, ma sanza decreto
portar nel Tempio le cupide vele.

“Зрю нового Пилата, столько злого,
Что, алчные поднявши паруса,
Ворвется в храм без Божеского слова.

O Segnor mio, quando sarò io lieto
a veder la vendetta che, nascosa,
fa dolce l’ira tua nel tuo secreto?

“О, Господи! дождусь ли я часа
Отмщения, и долго-ль ужас мести
Таить Твои нам будут небеса?–

Ciò ch’io dicea di quell’ unica sposa
de lo Spirito Santo e che ti fece
verso me volger per alcuna chiosa,

“То, что я пел о пресвятой Невесте
Святого Духа и чем вызван ты
Мне предложить вопрос на этом месте,–

tanto è risposto a tutte nostre prece
quanto ’l dì dura; ma com’ el s’annotta,
contrario suon prendemo in quella vece.

“То входит нам в молитвы и мечты,
Покуда день; но песнь в ином мы тоне
Поем всегда с приходом темноты.

Noi repetiam Pigmalïon allotta,
cui traditore e ladro e paricida
fece la voglia sua de l’oro ghiotta;

“Тогда поем о том Пигмалионе,
Кто стал убийцей, хищником зараз
По алчности ко злату и короне;–

e la miseria de l’avaro Mida,
che seguì a la sua dimanda gorda,
per la qual sempre convien che si rida.

“О том, как бедствовал скупой Мидас
Вслед за своим желанием безумным.
Став навсегда посмешищем для нас.

Del folle Acàn ciascun poi si ricorda,
come furò le spoglie, sì che l’ira
di Iosüè qui par ch’ancor lo morda.

“И помним об Ахане неразумном,
Похитившем добычу, так что всем
Нам страшен гнев Навинов в круге шумном.

Indi accusiam col marito Saffira;
lodiam i calci ch’ebbe Elïodoro;
e in infamia tutto ’l monte gira

“Виним Сафиру с мужем вслед за тем,
И чтим удар копыт в Гелиодора,
И всей горе стал Полимнестор тем

Polinestòr ch’ancise Polidoro;
ultimamente ci si grida: “Crasso,
dilci, che ’l sai: di che sapore è l’oro?”.

“Постыл, что предал смерти Полидора.
Крик, наконец, мы слышим: “Красс, скажи,
Каков на вкус прах золотого сора?”

Talor parla l’uno alto e l’altro basso,
secondo l’affezion ch’ad ir ci sprona
ora a maggiore e ora a minor passo:

“Мы говорим то громко, то в тиши,
Согласно с тем, звучнее или глуше
Льют речь из нас волнения души.

però al ben che ’l dì ci si ragiona,
dianzi non era io sol; ma qui da presso
non alzava la voce altra persona».

“Но днем поют здесь о добре все души;
Случилось же на этот раз, что пел
Один лишь я, пленив тебе так уши”.

Noi eravam partiti già da esso,
e brigavam di soverchiar la strada
tanto quanto al poder n’era permesso,

Разставшись с ним, мы шли в другой предел,
Преодолеть стараясь путь с охотой,
Насколько сил нам выдано в надел.

quand’ io senti’, come cosa che cada,
tremar lo monte; onde mi prese un gelo
qual prender suol colui ch’a morte vada.

Вдруг дрогнула гора, как будто что-то
Обрудшиось, и хлад меня объял,
Как тех, кого ведут для эшафота.

Certo non si scoteo sì forte Delo,
pria che Latona in lei facesse ’l nido
a parturir li due occhi del cielo.

Нет, верно, так и Делос не дрожал
(Пока гнезда в нем не свила Латона),
Когда два ока неба он рождал.

Poi cominciò da tutte parti un grido
tal, che ’l maestro inverso me si feo,
dicendo: «Non dubbiar, mentr’ io ti guido».

Со всех сторон раздался гул от стона,
Так что мой вождь, приблизившись ко мне,
Сказал: – “Слепой! тебе я оборона”.

‘Glorïa in excelsis’ tutti ‘Deo’
dicean, per quel ch’io da’ vicin compresi,
onde intender lo grido si poteo.

“Gloria in excelsis Deo”,– все
Взывали там, насколько я по кликам,
Ближайшим к нам, разслушать мог вполне.

No’ istavamo immobili e sospesi
come i pastor che prima udir quel canto,
fin che ’l tremar cessò ed el compiési.

Недвижны, в страхе были мы великом,
Как пастыри, которым на земле
Тот гимн воспет впервые райским ликом.

Poi ripigliammo nostro cammin santo,
guardando l’ombre che giacean per terra,
tornate già in su l’usato pianto.

Тут в путь святой пошли мы по скале,
Глядя на сонм, к земле приникший пыльной,
Вернувшийся к слезам своим о зле.

Nulla ignoranza mai con tanta guerra
mi fé desideroso di sapere,
se la memoria mia in ciò non erra,

И никогда я жаждою столь сильной
Не пламенел до истины достичь,
Как здесь, когда источник дум обильный

quanta pareami allor, pensando, avere;
né per la fretta dimandare er’ oso,
né per me lì potea cosa vedere:

Родил во мне таинственный тот клич;
Спеша, не смел я вопросить об этом,
A сам собой не в силах был постичь

così m’andava timido e pensoso.

И, робкий, шел я в думе за поэтом.

55 Purgatorio · Canto XXI

La sete natural che mai non sazia
se non con l’acqua onde la femminetta
samaritana domandò la grazia,

Врожденной жаждой, только тою влагой
В нас утоляемой, которой дар
Был Самарянкой выпрошен, как блого;–

mi travagliava, e pungeami la fretta
per la ’mpacciata via dietro al mio duca,
e condoleami a la giusta vendetta.

Томился я, и мчал усердья жар
Меня тропой, где всюду горесть дышит,
И я скорбел при виде Божьих кар.

Ed ecco, sì come ne scrive Luca
che Cristo apparve a’ due ch’erano in via,
già surto fuor de la sepulcral buca,

И как в пути (о чем Лука нам пишет)
Христос явился двум ученикам,
Из гробовой уже пещеры вышед,–

ci apparve un’ombra, e dietro a noi venìa,
dal piè guardando la turba che giace;
né ci addemmo di lei, sì parlò pria,

Вот!– вслед нам шедший дух явился там,
Глядя на сонм, лежавший под заклятьем;
Но стал нам виден лишь тогда, как сам

dicendo: «O frati miei, Dio vi dea pace».
Noi ci volgemmo sùbiti, e Virgilio
rendéli ’l cenno ch’a ciò si conface.

Проговорил: – “Да даст Господь мир братьям!”
Мы оглянулись тотчас, и поэт,
Послав ему привет руки поднятьем.

Poi cominciò: «Nel beato concilio
ti ponga in pace la verace corte
che me rilega ne l’etterno essilio».

Сказал ему: – “В безсмертный свой совет
Тебя да примет с миром Суд безгрешный,
Как вверг меня в изгнанье вечных бедъ”.

«Come!», diss’ elli, e parte andavam forte:
«se voi siete ombre che Dio sù non degni,
chi v’ha per la sua scala tanto scorte?».

– “Как?” дух сказал, меж тем как шли мы спешно;
“Вам Господом путь в гору возбранен?
Кто-ж вас, теней, привел из тьмы кромешной?”

E ’l dottor mio: «Se tu riguardi a’ segni
che questi porta e che l’angel profila,
ben vedrai che coi buon convien ch’e’ regni.

И вождь: – “Коль вник ты в смысл на нем письмен.
Начертанных десницей, вход брегущей,–
Поймешь, что быть средь добрых должен он.

Ma perché lei che dì e notte fila
non li avea tratta ancora la conocchia
che Cloto impone a ciascuno e compila,

“Но как ему и день и ночь Прядущей
Нить дней еще ведется с прялки той,
Где Клото вьет кудель всей твари сущей,–

l’anima sua, ch’è tua e mia serocchia,
venendo sù, non potea venir sola,
però ch’al nostro modo non adocchia.

“То в нем душа, нам будучи сестрой,
Здесь странницей могла-ль быть одинокой,
Глядя на все не так, как я с тобой?

Ond’ io fui tratto fuor de l’ampia gola
d’inferno per mostrarli, e mosterrolli
oltre, quanto ’l potrà menar mia scola.

“Вот почему из пасти бездн широкой
Я взят в вожди и буду им ему,
Доколь вести здесь может ум высокий.

Ma dimmi, se tu sai, perché tai crolli
diè dianzi ’l monte, e perché tutto ad una
parve gridare infino a’ suoi piè molli».

“Но объясни, коль можешь, почему
Дрожит гора, и от вершин до моря
Что значит клик по Божьему холму?”

Sì mi diè, dimandando, per la cruna
del mio disio, che pur con la speranza
si fece la mia sete men digiuna.

Вопрос в мои желания, – им вторя,–
Как нить в ушко иглы попал: во мне
От жажды той уж часть отпала горя.

Quei cominciò: «Cosa non è che sanza
ordine senta la religïone
de la montagna, o che sia fuor d’usanza.

И дух:–“Ничем здесь в Божьей вышине
Не рушится религия святая,
И все всегда законно в сей стране.

Libero è qui da ogne alterazione:
di quel che ’l ciel da sé in sé riceve
esser ci puote, e non d’altro, cagione.

“От всех премен изъят здесь воздух края.
Все из себя берут здесь небеса,
Обычный строй в сем мире сохраняя.

Per che non pioggia, non grando, non neve,
non rugiada, non brina più sù cade
che la scaletta di tre gradi breve;

Не падают ни иней, ни роса.
Ни дождь, ни снег здесь выше той поляны.
Где трон из трех ступеней поднялся.

nuvole spesse non paion né rade,
né coruscar, né figlia di Taumante,
che di là cangia sovente contrade;

“Здесь нет и туч; безвестны здесь туманы,
Ни молнии; ни Тауманта дщерь,
Что ниже там меняет часто страны.

secco vapor non surge più avante
ch’al sommo d’i tre gradi ch’io parlai,
dov’ ha ’l vicario di Pietro le piante.

“Восходит здесь и пар сухой, поверь,
Не выше тех трех сказанных ступеней,
Где Страж Петра оберегает дверь.

Trema forse più giù poco o assai;
ma per vento che ’n terra si nasconda,
non so come, qua sù non tremò mai.

“Там, может быть, дрожит сильней, иль меней
Гора по той вине, что ветр там скрыт
В земле; но выше – нет землетрясений.

Tremaci quando alcuna anima monda
sentesi, sì che surga o che si mova
per salir sù; e tal grido seconda.

“Дрожит здесь край, как скоро дух свершит
Срок искуса, и встанет, иль почует
К полету мощь, и гимн тогда гремит.

De la mondizia sol voler fa prova,
che, tutto libero a mutar convento,
l’alma sorprende, e di voler le giova.

“Что срок свершен. – то воля знаменует;
Она, парить всегда имея дар,
Объяв вдруг душу, крылья ей дарует.

Prima vuol ben, ma non lascia il talento
che divina giustizia, contra voglia,
come fu al peccar, pone al tormento.

“Парить же ей сперва мешает жар
Желанья, им же, как влеклась вначале
К греху, так днесь – к перенесенью кар.

E io, che son giaciuto a questa doglia
cinquecent’ anni e più, pur mo sentii
libera volontà di miglior soglia:

“И я, лежавший пять веков в опале.
Лишь вот, теперь, почуя волю; мчусь
В тот лучший мир, где боле нет печали.

però sentisti il tremoto e li pii
spiriti per lo monte render lode
a quel Segnor, che tosto sù li ’nvii».

“Вот почему горы ты видел трус,
И на горе душ скорбных внял хваленьям
Творца, Его-ж молю, чтоб снял с них грузъ”.

Così ne disse; e però ch’el si gode
tanto del ber quant’ è grande la sete,
non saprei dir quant’ el mi fece prode.

Так он сказал, и, как мы с наслажденьем
Тем большим пьем, чем больше жажда в нас,–
Так был я полн безмерным упоеньем.

E ’l savio duca: «Omai veggio la rete
che qui vi ’mpiglia e come si scalappia,
perché ci trema e di che congaudete.

И вождь: – “Так вот та сеть, что держит вас!
Теперь я вижу, что дает вам волю,
Чем вызван трус и чем веселья глас.

Ora chi fosti, piacciati ch’io sappia,
e perché tanti secoli giaciuto
qui se’, ne le parole tue mi cappia».

“Но кто ты был? спросить себе позволю;
И почему – скажи мне – пять веков
Томился ты, прикованный здесь к полю?”

«Nel tempo che ’l buon Tito, con l’aiuto
del sommo rege, vendicò le fóra
ond’ uscì ’l sangue per Giuda venduto,

– “В те дни, как Тит, ведом Царем миров,
За язвы мстил, из коих лицемеры
Исторгли продану Иудой кровь,–

col nome che più dura e più onora
era io di là», rispuose quello spirto,
«famoso assai, ma non con fede ancora.

“Под званием, дающим честь без меры,
На свете томъ”, так дух сказал в ответ,
“Я славен был, но жил еще без веры.

Tanto fu dolce mio vocale spirto,
che, tolosano, a sé mi trasse Roma,
dove mertai le tempie ornar di mirto.

“Столь сладостным я духом был согрет,
Что мне, тулузцу, Рим открыл чертоги.
Где миртами венчался я, поэт.

Stazio la gente ancor di là mi noma:
cantai di Tebe, e poi del grande Achille;
ma caddi in via con la seconda soma.

“Меня зовут там Стацием; тревоги
Воспел я Фив, воспет мной и Ахилл;
Но со второй я ношей пал в дороге.

Al mio ardor fuor seme le faville,
che mi scaldar, de la divina fiamma
onde sono allumati più di mille;

“Во мне посеял искру жара пыл,
Божественный, где видим столько благ мы,
Что свет его мильоны озарил,–

de l’Eneïda dico, la qual mamma
fummi, e fummi nutrice, poetando:
sanz’ essa non fermai peso di dramma.

“Пыл Энеиды той, в её-ж стихах мы
Имели мать, и няньку иногда,–
Без них наш труд не весил бы и драхмы.

E per esser vivuto di là quando
visse Virgilio, assentirei un sole
più che non deggio al mio uscir di bando».

“И для того, чтоб в веке жить, когда
Виргилий жил, я-б лишний год согласен
Был здесь пробыть под узами суда!”

Volser Virgilio a me queste parole
con viso che, tacendo, disse ‘Taci’;
ma non può tutto la virtù che vuole;

Виргилий тут вперил свой взор, безгласен.
В меня, мне знаком повелел молчать;
Но труд у нас над волею напрасен:

ché riso e pianto son tanto seguaci
a la passion di che ciascun si spicca,
che men seguon voler ne’ più veraci.

Смех и слеза умеют выступать
За вызовом их быстро так, что тщетны
Усилья прямодушных их сдержать.

Io pur sorrisi come l’uom ch’ammicca;
per che l’ombra si tacque, e riguardommi
ne li occhi ove ’l sembiante più si ficca;

Я улыбнулся, как бы в знак ответный.
И бросил взор мне Стаций. смолкший вмиг.
В глаза, где в нас все помыслы заметны.

e «Se tanto labore in bene assommi»,
disse, «perché la tua faccia testeso
un lampeggiar di riso dimostrommi?».

– “О если хочешь, чтоб ты в рай проник,
Зачем, скажи, так молнией улыбки”,
Он вопросил, “твой озарился лик?”

Or son io d’una parte e d’altra preso:
l’una mi fa tacer, l’altra scongiura
ch’io dica; ond’ io sospiro, e sono inteso

Молчать, иль нет? Борясь, как парус зыбкий
Меж двух противных ветров, я вздыхал,
И вздохов смысл был понят без оштбки

dal mio maestro, e «Non aver paura»,
mi dice, «di parlar; ma parla e digli
quel ch’e’ dimanda con cotanta cura».

Вождем моим: – “Не бойся!” он сказал,
“Открой ему все то, чего боишься
Открыть, чтоб он не тщетно вопрошалъ”.

Ond’ io: «Forse che tu ti maravigli,
antico spirto, del rider ch’io fei;
ma più d’ammirazion vo’ che ti pigli.

И я затем: – “Быть может, ты дивишься,
О древний дух, улыбке уст моих;
Но ты сейчас и больше изумишься.

Questi che guida in alto li occhi miei,
è quel Virgilio dal qual tu togliesti
forte a cantar de li uomini e d’i dèi.

“Тот, кто возвел мой взор до граней сих,
И есть Виргилий, у кого приял ты
Всю мощь воспеть небесных и земных!

Se cagion altra al mio rider credesti,
lasciala per non vera, ed esser credi
quelle parole che di lui dicesti».

“Коль смысл другой моей улыбке дал ты.–
Разсей обман, и знай, что ей виной
Лишь только то, что здесь о нем сказал ты”.

Già s’inchinava ad abbracciar li piedi
al mio dottor, ma el li disse: «Frate,
non far, ché tu se’ ombra e ombra vedi».

Уж он припал, чтоб обхватить рукой
Ему колена; но мой вождь: – “Брат милый!
Оставь; ты тень, и тень перед тобой”.

Ed ei surgendo: «Or puoi la quantitate
comprender de l’amor ch’a te mi scalda,
quand’ io dismento nostra vanitate,

И он, вставая: – “Здесь пойми все силы
Любви моей, коль до того забыл
Я нашу призрачность, что тень могилы

trattando l’ombre come cosa salda».

“Обнять тебя, как тело, тщетно мнилъ”,

56 Purgatorio · Canto XXII

Già era l’angel dietro a noi rimaso,
l’angel che n’avea vòlti al sesto giro,
avendomi dal viso un colpo raso;

Уж Ангел Божий сзади нас остался,–
Тот Ангел, что в шестую вводит высь,
И знак с меня еще при этом снялся.

e quei c’hanno a giustizia lor disiro
detto n’avea beati, e le sue voci
con ‘sitiunt’, sanz’ altro, ciò forniro.

И тех, что сердцем Правде предались.
Он назвал нам: “Beati”; но глаголы
На sitiunt внезапно прервались.

E io più lieve che per l’altre foci
m’andava, sì che sanz’ alcun labore
seguiva in sù li spiriti veloci;

И легче здесь, чем в пройденные долы.
Я восходил, и мне стремиться вслед
Тех легких душ уж не был труд тяжелый.

quando Virgilio incominciò: «Amore,
acceso di virtù, sempre altro accese,
pur che la fiamma sua paresse fore;

– “Мы любим техъ”, так начал мой поэт;
В ком к нам горит любовь без лицемерья.
Коль скоро жар их выказан на свет.

onde da l’ora che tra noi discese
nel limbo de lo ’nferno Giovenale,
che la tua affezion mi fé palese,

“Так я, – лишь в глубь геенского предверья
Весть Ювенал принес мне о твоей
Любви ко мне, – предался, полн доверья,

mia benvoglienza inverso te fu quale
più strinse mai di non vista persona,
sì ch’or mi parran corte queste scale.

“Тебе душой: ведь можно нам людей
Заочно причислять к родному кругу…
И жалко мне, что путь здесь не длинней.

Ma dimmi, e come amico mi perdona
se troppa sicurtà m’allarga il freno,
e come amico omai meco ragiona:

“Но объясни, и мне прости, как другу?
Коль будет мной ослаблена узда
Речей,– и мне окажешь тем услугу:

come poté trovar dentro al tuo seno
loco avarizia, tra cotanto senno
di quanto per tua cura fosti pieno?».

“Как мог впустить ты скупость без стыда
Во грудь свою, при мудрости толикой,
Так развитой при помощи труда?”

Queste parole Stazio mover fenno
un poco a riso pria; poscia rispuose:
«Ogne tuo dir d’amor m’è caro cenno.

С улыбкой легкой Стаций светлоликий
Ответил так: – “Глагол мне каждый твой –
Залог любви, о наш певец великий.

Veramente più volte appaion cose
che danno a dubitar falsa matera
per le vere ragion che son nascose.

“Как часто видим вещи пред собой,
Влекущия к сомненью ум тревожный
От истинных причин их, скрытых мглой!

La tua dimanda tuo creder m’avvera
esser ch’i’ fossi avaro in l’altra vita,
forse per quella cerchia dov’ io era.

“Ты, видя круг, где был я,– вывод ложный,
Как кажется, из этого извлек,
Что будто я был злата раб ничтожный.

Or sappi ch’avarizia fu partita
troppo da me, e questa dismisura
migliaia di lunari hanno punita.

“О, нет! поверь, я слишком был далек
От скупости; на много-ж лунных сроков
За грех иной Господь меня обрек,

E se non fosse ch’io drizzai mia cura,
quand’ io intesi là dove tu chiame,
crucciato quasi a l’umana natura:

“И не возстань я от святых уроков,
Тобой преподанных, когда, к стыду
Людей, взывал ты против их пороков,

‘Per che non reggi tu, o sacra fame
de l’oro, l’appetito de’ mortali?’,
voltando sentirei le giostre grame.

“Сказав:”В какую ты влечешь беду,
О, проклятая алчность смертных к злату!”
Вращая камни, дрался-б я в аду.

Allor m’accorsi che troppo aprir l’ali
potean le mani a spendere, e pente’mi
così di quel come de li altri mali.

“Лишь тут поняв, как тянет нас к разврату
Рук наших ненасытность, – много слез
Там пролил я за добрых чувств утрату.

Quanti risurgeran coi crini scemi
per ignoranza, che di questa pecca
toglie ’l penter vivendo e ne li stremi!

“О! сколько мертвых встанет без волос
На головах за то, что так упрямо
В том зле коснели вплоть до смертных гроз!

E sappie che la colpa che rimbecca
per dritta opposizione alcun peccato,
con esso insieme qui suo verde secca;

“Коль грех какой противоречит прямо
Другому свойством, – знай, он рядом с ним
Здесь должем сохнуть в казни той же самой,

però, s’io son tra quella gente stato
che piange l’avarizia, per purgarmi,
per lo contrario suo m’è incontrato».

“И коль мой грех был в том кругу казним,
Где род скупцов слезами платит дани,
То лишь затем, что так противен имъ”.

«Or quando tu cantasti le crude armi
de la doppia trestizia di Giocasta»,
disse ’l cantor de’ buccolici carmi,

– “Но в том, что братьев двух жестоких брани –
Двойную скорбь Иокасты – ты воспелъ”,
Спросил творец пастушеских сказаний,

«per quello che Clïò teco lì tasta,
non par che ti facesse ancor fedele
la fede, sanza qual ben far non basta.

“И в том, что лирой Клио ты гремел,
Не видим мы, чтоб вера просветила
Твой ум, a без того нет добрых дел.

Se così è, qual sole o quai candele
ti stenebraron sì, che tu drizzasti
poscia di retro al pescator le vele?».

“Какое-ж солнце, или чьи светила
Так разогнали мрак твой, что развил
Ты вслед за Рыбарем свои ветрила? ”

Ed elli a lui: «Tu prima m’invïasti
verso Parnaso a ber ne le sue grotte,
e prima appresso Dio m’alluminasti.

И он ему: –“Ты первый мне открыл
К Парнасу путь, к священным Муз беседам;
Ты первый мне о Боге мысль внушил.

Facesti come quei che va di notte,
che porta il lume dietro e sé non giova,
ma dopo sé fa le persone dotte,

“Ты поступал, как тот, кто в ночь, неведом,
Сам в мраке, – сзади светоч свой несет
И светит всем, за ним идущим следом,

quando dicesti: ‘Secol si rinova;
torna giustizia e primo tempo umano,
e progenïe scende da ciel nova’.

“Когда ты пел:”Век новый настает;
Вернулась правда, мир уж не туманен,
И с неба к нам нисходит юный род!”

Per te poeta fui, per te cristiano:
ma perché veggi mei ciò ch’io disegno,
a colorare stenderò la mano.

“Тобой, поэт, тобой я христианин!
Но в краски окунуть я кисть горю
Желаньем, чтоб разсказ мой не был странен.

Già era ’l mondo tutto quanto pregno
de la vera credenza, seminata
per li messaggi de l’etterno regno;

“На целый мир уж разливал зарю
Свет чистой веры, сеемой послами.
Покорными их вечному Царю.

e la parola tua sopra toccata
si consonava a’ nuovi predicanti;
ond’ io a visitarli presi usata.

“И новая их проповедь с словами
Твоими так была во всем сходна,
Что тех послов я стал считать друзьями.

Vennermi poi parendo tanto santi,
che, quando Domizian li perseguette,
sanza mio lagrimar non fur lor pianti;

“И были святы мне их имена;
Когда-ж томил Домициан их в иге,–
Я не без слез сносил их бремена

e mentre che di là per me si stette,
io li sovvenni, e i lor dritti costumi
fer dispregiare a me tutte altre sette.

“И помогал им несть цепей вериги.
Покуда жил, их веры благодать
Превознося превыше всех религий.

E pria ch’io conducessi i Greci a’ fiumi
di Tebe poetando, ebb’ io battesmo;
ma per paura chiuso cristian fu’mi,

“И прежде чем ввел в Фивы греков рать,
Крестился я; но, робкому поэту,
Мне страх велел религию скрывать,

lungamente mostrando paganesmo;
e questa tepidezza il quarto cerchio
cerchiar mi fé più che ’l quarto centesmo.

“Язычником на вид являясь свету.
И, вот я больше четырех веков
В кругу четвертом был за слабость эту.

Tu dunque, che levato hai il coperchio
che m’ascondeva quanto bene io dico,
mentre che del salire avem soverchio,

“Теперь и ты, поднявший мне покров
Со сказанных тех благ,– скажи по чести,
Пока не весь прошли мы этот ров,–

dimmi dov’ è Terrenzio nostro antico,
Cecilio e Plauto e Varro, se lo sai:
dimmi se son dannati, e in qual vico».

“Не знаешь ли: где друг Теренций вместе
С Цецилием? Где Плавт? Варрон? Страшусь,–
В аду они! но где? в каком там месте?”

«Costoro e Persio e io e altri assai»,
rispuose il duca mio, «siam con quel Greco
che le Muse lattar più ch’altri mai,

– “Они, и я, и Персий – весь союз
Певцовъ”, ответил вождь, “мы все вкруг Грека,
Что млеком вскормлен был рукою Муз,–

nel primo cinghio del carcere cieco;
spesse fïate ragioniam del monte
che sempre ha le nutrice nostre seco.

“Все в первом круге тюрьм слепых от века!
Там часто речь ведем мы о скале –
Обители кормилиц человека.

Euripide v’è nosco e Antifonte,
Simonide, Agatone e altri piùe
Greci che già di lauro ornar la fronte.

“Там Еврипид и Антифон! В числе
Других там греков тени – Агатона
И Симонида с лавром на челе.

Quivi si veggion de le genti tue
Antigone, Deïfile e Argia,
e Ismene sì trista come fue.

“Из героинь твоих там Аитигона,
Дейфила, Аргия и до сих пор
Печальная Исмена. Там – матрона,

Védeisi quella che mostrò Langia;
èvvi la figlia di Tiresia, e Teti,
e con le suore sue Deïdamia».

“Что указала ключ Лангийский с гор;
Там дщерь Терезия с Фетидой вкупе
И Дейдамия посреди сестеръ”.

Tacevansi ambedue già li poeti,
di novo attenti a riguardar dintorno,
liberi da saliri e da pareti;

Уж два поэта, смолкнув на уступе,
Вкруг озирались, выведя меня
Ущельем к новой кающихся купе.

e già le quattro ancelle eran del giorno
rimase a dietro, e la quinta era al temo,
drizzando pur in sù l’ardente corno,

И отошли уж из прислужниц дня
Четыре вспять, и пятая предстала,
Подъемля кверху дышло из огня,–

quando il mio duca: «Io credo ch’a lo stremo
le destre spalle volger ne convegna,
girando il monte come far solemo».

Когда мой вождь: – “Я думаю, сначала
Плечом должно нам вправо повернуть
К окраине, как делали бывало”.

Così l’usanza fu lì nostra insegna,
e prendemmo la via con men sospetto
per l’assentir di quell’ anima degna.

И навык нас не мог уж обмануть –
Мы смело шли, тем боле без смущенья,
Что Стаций сам одобрил этот путь.

Elli givan dinanzi, e io soletto
di retro, e ascoltava i lor sermoni,
ch’a poetar mi davano intelletto.

Они шли впереди и, полн смиренья,
Я вслед один под говор речи их,
Учась от них искусству песнопенья.

Ma tosto ruppe le dolci ragioni
un alber che trovammo in mezza strada,
con pomi a odorar soavi e buoni;

Но сладостный их голос вдруг притих
Пред деревом, стоявшим средь тропины,–
Все в яблоках душисто-золотых.

e come abete in alto si digrada
di ramo in ramo, così quello in giuso,
cred’ io, perché persona sù non vada.

Как ель от ветви к ветви до вершины
Сужается,– сужалось это вниз,
Чтоб вверх не смел подняться ни единый.

Dal lato onde ’l cammin nostro era chiuso,
cadea de l’alta roccia un liquor chiaro
e si spandeva per le foglie suso.

С той стороны, где загражден карниз,
Свергался с гор ключ чистый в блеске света,
И на листву струи его лились.

Li due poeti a l’alber s’appressaro;
e una voce per entro le fronde
gridò: «Di questo cibo avrete caro».

Лишь подошли ко древу два поэта,
Как чья-то речь из листьев раздалась:
– “Нужна для вас впредь будет пища эта”.

Poi disse: «Più pensava Maria onde
fosser le nozze orrevoli e intere,
ch’a la sua bocca, ch’or per voi risponde.

Потом: – “Мария более пеклась
О честном брачном пире, чем о пище
Для уст своих, молящихся о вас.

E le Romane antiche, per lor bere,
contente furon d’acqua; e Danïello
dispregiò cibo e acquistò savere.

“И не было питья вкусней и чище
Воды для римлянок, и Даниил,
Гнушаясь яств, снискал небес жилище.

Lo secol primo, quant’ oro fu bello,
fé savorose con fame le ghiande,
e nettare con sete ogne ruscello.

“Блеск золота век первый всюду лил:
Вкус желудей не мнился злом толиким,
И каждый ключ, как нектар, сладок был.

Mele e locuste furon le vivande
che nodriro il Batista nel diserto;
per ch’elli è glorïoso e tanto grande

“Акридами пустынь и медом диким
Креститель ваш питался, чтоб потом
Явиться в мир столь славным и великим,

quanto per lo Vangelio v’è aperto».

“Как говорит Евангелье о томъ”.

57 Purgatorio · Canto XXIII

Mentre che li occhi per la fronda verde
ficcava ïo sì come far suole
chi dietro a li uccellin sua vita perde,

Шестой круг: чревоугодники.– Форезе Донати.– Нелла. – Флорентинки.
Меж тем как взором я блуждал по кровле
Густой листвы, как любит делать тот,

lo più che padre mi dicea: «Figliuole,
vienne oramai, ché ’l tempo che n’è imposto
più utilmente compartir si vuole».

Кто жизнь свою проводит в пташек ловле,–
Мне больший, чем отец, сказал –“Вперед!
Не трать, мой сын, без пользы ни мгновенья

Io volsi ’l viso, e ’l passo non men tosto,
appresso i savi, che parlavan sìe,
che l’andar mi facean di nullo costo.

Из данного нам срока на обходъ”.
Я взор и шаг направил, полный рвенья,
К двум мудрецам, что разговор вели

Ed ecco piangere e cantar s’udìe
‘Labïa mëa, Domine’ per modo
tal, che diletto e doglia parturìe.

Такой, что забывал я утомленье.
Вдруг слышу плач и пение вдали:
“La li a mea”– с тем унылым тоном,

«O dolce padre, che è quel ch’i’ odo?»,
comincia’ io; ed elli: «Ombre che vanno
forse di lor dover solvendo il nodo».

Что слух в восторг и жалость привели.
– “Кто там поет, отец мой, с тяжким стоном?”
Так я; и вождь:–“То тени там поют,

Sì come i peregrin pensosi fanno,
giugnendo per cammin gente non nota,
che si volgono ad essa e non restanno,

Быть может, долг платя перед закономъ”.
Как путники задумчиво идут
И озирают, торопясь, в дороге

così di retro a noi, più tosto mota,
venendo e trapassando ci ammirava
d’anime turba tacita e devota.

Обогнанный им незнакомый люд,–
Так молча сонм теней, в мечтах о Боге,
То обогнав, то нагоняя нас,

Ne li occhi era ciascuna oscura e cava,
palida ne la faccia, e tanto scema
che da l’ossa la pelle s’informava.

Нас озирал, но в большей лишь тревоге.
Темно и пусто было в ямах глаз,
A в лицах бледность с худобой столь страшной,

Non credo che così a buccia strema
Erisittone fosse fatto secco,
per digiunar, quando più n’ebbe tema.

Что с черепом вся кожа их срослась.
Так, думаю, не высох безшабашный
Эризихтон, став кожей лишь одной

Io dicea fra me stesso pensando: ‘Ecco
la gente che perdé Ierusalemme,
quando Maria nel figlio diè di becco!’

От голода, когда он съел все брашно.
“Вотъ”, думал я, “сгубившие святой
Ерусалим, средь страшного разгрома

Parean l’occhiaie anella sanza gemme:
chi nel viso de li uomini legge ‘omo’
ben avria quivi conosciuta l’emme.

Где склеван был Марией сын родной!”
Без камней перстни – их глаза! Знакомой
Казалась бы в чертах их буква М

Chi crederebbe che l’odor d’un pomo
sì governasse, generando brama,
e quel d’un’acqua, non sappiendo como?

Тем, кто в лице людей читает OMO.
И кто-б поверил, что в народе сем
Дух яблока и плеск воды прозрачной

Già era in ammirar che sì li affama,
per la cagione ancor non manifesta
di lor magrezza e di lor trista squama,

Рождал томленье? И кто скажет: чем?
Еще дивился я толпе той мрачной,
В полнейшем быв неведеньи причин

ed ecco del profondo de la testa
volse a me li occhi un’ombra e guardò fiso;
poi gridò forte: «Qual grazia m’è questa?».

Их худобы и чахлости невзрачной,–
Как вот, в меня уставя из глубин
Ям черепа недвижный взор печальный,–

Mai non l’avrei riconosciuto al viso;
ma ne la voce sua mi fu palese
ciò che l’aspetto in sé avea conquiso.

– “Откуда милость мне!” – вскричал один,
Кто-б лик его узнал первоначальный?
Но тотчас я по голосу постиг,

Questa favilla tutta mi raccese
mia conoscenza a la cangiata labbia,
e ravvisai la faccia di Forese.

Кого таил тот вид многострадальный.
Как будто искра мне зажгла в тот миг
О друге память, и признал я сразу

«Deh, non contendere a l’asciutta scabbia
che mi scolora», pregava, «la pelle,
né a difetto di carne ch’io abbia;

В немых чертах Форезе добрый лик.
– “О! не гляди”, молил он, “на проказу,
Покрывшую мне кожу, словно ржа,

ma dimmi il ver di te, dì chi son quelle
due anime che là ti fanno scorta;
non rimaner che tu non mi favelle!».

Так плоть сожрав, что вид мой страшен глазу!
“Но, о себе самом мне речь держа,–
Кто здесь вожди твои – те души обе,

«La faccia tua, ch’io lagrimai già morta,
mi dà di pianger mo non minor doglia»,
rispuos’ io lui, «veggendola sì torta.

Мне разскажи, лишь правдой дорожа”.
– “Твой лик, уж мной оплаканный во гробе,
До слез меня еще растрогал раз!”

Però mi dì, per Dio, che sì vi sfoglia;
non mi far dir mentr’ io mi maraviglio,
ché mal può dir chi è pien d’altra voglia».

Сказал я, чуя скорбь в его утробе;
“Молю-ж Творцом, скажи, что сушит вас?
Пока дивлюсь, не жди себе ответа:

Ed elli a me: «De l’etterno consiglio
cade vertù ne l’acqua e ne la pianta
rimasa dietro ond’ io sì m’assottiglio.

Полн дум иных, могу-ль начать разсказ?”
И он в ответ: – “Из вечного Совета
Мощь в древо то и в те потоки вод

Tutta esta gente che piangendo canta
per seguitar la gola oltra misura,
in fame e ’n sete qui si rifà santa.

Нисходит – и от них в нас чахлость эта.
“И весь поющий тут в слезах народ,
Грех очищая в жажде, в муках глада,–

Di bere e di mangiar n’accende cura
l’odor ch’esce del pomo e de lo sprazzo
che si distende su per sua verdura.

Грех сластолюбья,– святость познает.
“Алкать и жаждать мы должны от взгляда
На яблоки, на блеск потоков тех,

E non pur una volta, questo spazzo
girando, si rinfresca nostra pena:
io dico pena, e dovria dir sollazzo,

Что льются сверху с шумом водопада.
“И каждый раз, как наш свершится бег?
Мы к новому стремимся мук условью:

ché quella voglia a li alberi ci mena
che menò Cristo lieto a dire ‘Elì’,
quando ne liberò con la sua vena».

Мук – я сказал; сказать бы мне – утех!
“И к дереву спешим мы с той любовью,
С какой Христос шел возопить: “Или!”

E io a lui: «Forese, da quel dì
nel qual mutasti mondo a miglior vita,
cinqu’ anni non son vòlti infino a qui.

Когда Своей Он искупил нас кровью”.
И я: –“Со дня, Форезе, как с земли
Ты перешел в мир лучший – к сим чертогам,

Se prima fu la possa in te finita
di peccar più, che sovvenisse l’ora
del buon dolor ch’a Dio ne rimarita,

Досель не все еще пять лет прошли.
“И если там по грешным бресть дорогам
Ты кончил прежде, чем пришла чреда

come se’ tu qua sù venuto ancora?
Io ti credea trovar là giù di sotto,
dove tempo per tempo si ristora».

Благой той скорби, что мирит нас с Богом,–
“То как проник так скоро ты сюда?
Я мнил тебя там встретить, где годами

Ond’ elli a me: «Sì tosto m’ha condotto
a ber lo dolce assenzo d’i martìri
la Nella mia con suo pianger dirotto.

Мы платим за греховные года”.
И он: – “Взнесен над прочими кругами
Испить мучений сладкую полынь

Con suoi prieghi devoti e con sospiri
tratto m’ha de la costa ove s’aspetta,
e liberato m’ha de li altri giri.

Я горькими моей вдовы слезами:
“Молитвой Неллы, полной благостынь,
Быв взят с брегов, где души ждут в томленьи,

Tanto è a Dio più cara e più diletta
la vedovella mia, che molto amai,
quanto in bene operare è più soletta;

Я мук избег всех остальных твердынь.
“И тем щедрей Господь в благоволеньи
К моей вдовице, радости моей,

ché la Barbagia di Sardigna assai
ne le femmine sue più è pudica
che la Barbagia dov’ io la lasciai.

Чем реже зрим мы жен в благотвореньи.
“В Барбаджии Сардинской ведь скромней.
Стыдливее наряд на женском поле,

O dolce frate, che vuo’ tu ch’io dica?
Tempo futuro m’è già nel cospetto,
cui non sarà quest’ ora molto antica,

Чем в той Барбаджье, где мы жили с ней!
“О, милый брат мой! Что-ж сказать мне боле?
Уже в виду передо мною час

nel qual sarà in pergamo interdetto
a le sfacciate donne fiorentine
l’andar mostrando con le poppe il petto.

(И ждать уже недалеко дотоле),
“Когда в церквах дадут с кафедр приказ,
Чтоб запретить безстыжим флорентинкам

Quai barbare fuor mai, quai saracine,
cui bisognasse, per farle ir coperte,
o spiritali o altre discipline?

Везде ходить с грудями напоказ.
“Каким дикаркам или сарацинкам
Закон потребен, светский иль иной,

Ma se le svergognate fosser certe
di quel che ’l ciel veloce loro ammanna,
già per urlare avrian le bocche aperte;

Чтоб не таскались нагишом по рынкам?
“Но еслиб знал безстыдниц легкий рой,
Какие рок им приготовит шутки,–

ché, se l’antiveder qui non m’inganna,
prima fien triste che le guance impeli
colui che mo si consola con nanna.

Давно-б они подняли страшный вой.
“И скорбь придет – коль мы предвидеть чутки,
Скорей, чем пух покроет щеки тем,

Deh, frate, or fa che più non mi ti celi!
vedi che non pur io, ma questa gente
tutta rimira là dove ’l sol veli».

Кому на сон поют там прибаутки.
“Но, брат, не будь к моленьям доле нем:
Не я один, но вот – все наше племя

Per ch’io a lui: «Se tu riduci a mente
qual fosti meco, e qual io teco fui,
ancor fia grave il memorar presente.

Глядит туда, где свет погас совсемъ”.
И я ему : – ” припоминая время,
Чем я тебе, чем ты мне был,– в груди

Di quella vita mi volse costui
che mi va innanzi, l’altr’ ier, quando tonda
vi si mostrò la suora di colui»,

Ты мук своих лишь тем умножишь бремя.
“Из жизни той вот тем, что впереди,
Я выведен, когда вам круглолицей

e ’l sol mostrai; «costui per la profonda
notte menato m’ha d’i veri morti
con questa vera carne che ’l seconda.

Являлась здесь сестра того – гляди…
(Он солнце указал). Меня темницей
Средь истинных провел он мертвецов

Indi m’han tratto sù li suoi conforti,
salendo e rigirando la montagna
che drizza voi che ’l mondo fece torti.

С сей плотью истнной, грехов должницей.
“Исшед оттуда, он мне был покров,
Всходя, кружась здесь по горе, что правит

Tanto dice di farmi sua compagna
che io sarò là dove fia Beatrice;
quivi convien che sanza lui rimagna.

Вас, сгорбленных в том мире от грехов.
“Но в сем пути меня он лишь направит
До Беатриче, где, как мне сказал,

Virgilio è questi che così mi dice»,
e addita’lo; «e quest’ altro è quell’ ombra
per cuï scosse dianzi ogne pendice

Разстанется и с ней меня оставит.
“Виргилий то – мой вождь (и указал
Я на него). A эта тень другая –

lo vostro regno, che da sé lo sgombra».

Тот, для кого все царство ваших скал

58 Purgatorio · Canto XXIV

Né ’l dir l’andar, né l’andar lui più lento
facea, ma ragionando andavam forte,
sì come nave pinta da buon vento;

Беседа наша не мешала ходу,
Ни ход беседе; быстро на обрыв
Мы шли, как челн в хорошую погоду.

e l’ombre, che parean cose rimorte,
per le fosse de li occhi ammirazione
traean di me, di mio vivere accorte.

И, взор в меня из впадин глаз вперив,
Сонм мертвецов, умерших как бы снова,
Дивился мне, приметя, что я жив.

E io, continüando al mio sermone,
dissi: «Ella sen va sù forse più tarda
che non farebbe, per altrui cagione.

И я сказал, не прерывая слова:
– “Она, быть может, тише, чем должна,
Стремится вверх, в угоду для другого.

Ma dimmi, se tu sai, dov’ è Piccarda;
dimmi s’io veggio da notar persona
tra questa gente che sì mi riguarda».

“Но что Пиккарда? где теперь она?
И чье, скажи, здесь имя всех отличней
В густой толпе, что мной так смущена?”

«La mia sorella, che tra bella e buona
non so qual fosse più, trïunfa lieta
ne l’alto Olimpo già di sua corona».

– “Сестра – не знаю, что мне в ней приличней
Хвалить: красу иль кротость – на святом
Олимпе днесь в обители Владычней”.

Sì disse prima; e poi: «Qui non si vieta
di nominar ciascun, da ch’è sì munta
nostra sembianza via per la dïeta.

Так он сперва сказал мне, a потом:
– “Дать имена здесь можно всем скитальцам,
Так образ наш здесь искажен постом!

Questi», e mostrò col dito, «è Bonagiunta,
Bonagiunta da Lucca; e quella faccia
di là da lui più che l’altre trapunta

“Вот этот духъ” – и указал он пальцем –
“Бонаджиюнт из Лукки. Вон, смотри,
Вот тот, что смотрит больше всех страдальцем,

ebbe la Santa Chiesa in le sue braccia:
dal Torso fu, e purga per digiuno
l’anguille di Bolsena e la vernaccia».

“Держал святую церковь на земли.
Из Тура он, и здесь постится в горе
За вас, в вине больсенские угри”.

Molti altri mi nomò ad uno ad uno;
e del nomar parean tutti contenti,
sì ch’io però non vidi un atto bruno.

Он указал мне и других в том сборе,
Чем были все довольны; ни один
Не выказал угрюмости во взоре.

Vidi per fame a vòto usar li denti
Ubaldin da la Pila e Bonifazio
che pasturò col rocco molte genti.

Здесь скрежетал голодный Убальдин
С тем Бонифацием, что пас однажды
Жезлом духовным множество общин.

Vidi messer Marchese, ch’ebbe spazio
già di bere a Forlì con men secchezza,
e sì fu tal, che non si sentì sazio.

Здесь был мессер Маркезе, что день каждый
Был пьян в Форли; но так неутолим
Был жар его; что все страдал от жажды.

Ma come fa chi guarda e poi s’apprezza
più d’un che d’altro, fei a quel da Lucca,
che più parea di me aver contezza.

Но как, глядя на многих, лишь к одним
Мы сердцем льнем,– так я к певцу из Лукки
Льнул, быв ему знакомей, чем другим.

El mormorava; e non so che «Gentucca»
sentiv’ io là, ov’ el sentia la piaga
de la giustizia che sì li pilucca.

Он мне шептал, и там, где Божьей муки
Терпел он скорбь, чтоб телом изнывать,
Мне имя слышалось как бы Д_ж_е_н_т_у_к_к_и.

«O anima», diss’ io, «che par sì vaga
di parlar meco, fa sì ch’io t’intenda,
e te e me col tuo parlare appaga».

И я: – “О дух! коль хочешь ты начать
Со мною речь, то пусть язык твой бросит
Шептать слова, чтоб мог я их понять”.

«Femmina è nata, e non porta ancor benda»,
cominciò el, «che ti farà piacere
la mia città, come ch’om la riprenda.

И он: – “Есть дева и еще не носит
Повязки жен! полюбишь за нее
Ты город мой, хоть всяк его поносит.

Tu te n’andrai con questo antivedere:
se nel mio mormorar prendesti errore,
dichiareranti ancor le cose vere.

“В нем вспомнишь ты пророчество мое;
A коль уста мои темно шептали,
То все поймешь, увидевши ее.

Ma dì s’i’ veggio qui colui che fore
trasse le nove rime, cominciando
‘Donne ch’avete intelletto d’amore’».

“Но объясни: я вижу не творца ли
Новейших рифм? не ты ли пел: “Спрошу,
О донны, вас, что жар любви познали! ”

E io a lui: «I’ mi son un che, quando
Amor mi spira, noto, e a quel modo
ch’e’ ditta dentro vo significando».

И я ему:– “Я тот, что лишь пишу
По вдохновенью страсти, и что скажет
Душе любовь, то в стих я заношу”.

«O frate, issa vegg’ io», diss’ elli, «il nodo
che ’l Notaro e Guittone e me ritenne
di qua dal dolce stil novo ch’i’ odo!

И он: – “О брат! вот узел, что так вяжет
Нотария, Гвиттона и меня;
Вот то, что нежным новый стиль нам кажет.

Io veggio ben come le vostre penne
di retro al dittator sen vanno strette,
che de le nostre certo non avvenne;

“Перо у вас, лишь истину ценя,
Покорствует одной любви внушеньям;
Но мы бежали от её огня.

e qual più a gradire oltre si mette,
non vede più da l’uno a l’altro stilo»;
e, quasi contentato, si tacette.

“А кто идет не этим направленьем,
Не видит тот прекрасного границъ”.
И он замолк с заметным наслажденьем.

Come li augei che vernan lungo ’l Nilo,
alcuna volta in aere fanno schiera,
poi volan più a fretta e vanno in filo,

Как на зимовье к Нилу, стаи птиц
Сперва сбираются в большое стадо,
Потом несутся в виде верениц.–

così tutta la gente che lì era,
volgendo ’l viso, raffrettò suo passo,
e per magrezza e per voler leggera.

Так бывшия со мною Божьи чада,
Вдруг повернув, пустились снова в путь,
Став легкими по воле и от глада.

E come l’uom che di trottare è lasso,
lascia andar li compagni, e sì passeggia
fin che si sfoghi l’affollar del casso,

И как иной, бежать измучен в круть,
Со спутниками шествует не кряду,
А сзади, чтоб дать легким отдохнуть,–

sì lasciò trapassar la santa greggia
Forese, e dietro meco sen veniva,
dicendo: «Quando fia ch’io ti riveggia?».

Так, дав пройти тому святому стаду,
Со мной Форезе Содди шел и рек:
– “Когда-ж узрю тебя, мою отраду?”

«Non so», rispuos’ io lui, «quant’ io mi viva;
ma già non fïa il tornar mio tantosto,
ch’io non sia col voler prima a la riva;

И я: – “Не знаю, краток ли мой век;
Но, как бы ни был краток он,– a все же
Еще-б скорей я к вам бежал на брег!

però che ’l loco u’ fui a viver posto,
di giorno in giorno più di ben si spolpa,
e a trista ruina par disposto».

“Затем что град, где жребий дал мне ложе,
Что день, то больше гасит правды свет,
И обречен Тобой на гибель, Боже!”

«Or va», diss’ el; «che quei che più n’ha colpa,
vegg’ ïo a coda d’una bestia tratto
inver’ la valle ove mai non si scolpa.

И дух: – “Утешься! злой виновник бед
Уж на хвосте коня стремглав влечется
К долине той, где отпущенья нет.

La bestia ad ogne passo va più ratto,
crescendo sempre, fin ch’ella il percuote,
e lascia il corpo vilmente disfatto.

“И с каждым скоком все быстрей несется
Свирепый зверь, чтоб свергнуть в адский дол
Того, чей труп безславно там прострется.

Non hanno molto a volger quelle ruote»,
e drizzò li occhi al ciel, «che ti fia chiaro
ciò che ’l mio dir più dichiarar non puote.

“Круг этих сферъ” (и вверх он взор возвел)
“Не весь свершится, как поймешь (коль зорок!)
Все, что сказать возможным я не счел.

Tu ti rimani omai; ché ’l tempo è caro
in questo regno, sì ch’io perdo troppo
venendo teco sì a paro a paro».

“Прощай! В сем царстве каждый миг нам дорог;
Идя-ж с тобой, я слишком отстаю,
И должно мне бежать без отговорокъ”.

Qual esce alcuna volta di gualoppo
lo cavalier di schiera che cavalchi,
e va per farsi onor del primo intoppo,

Как конь выносит во всю прыть свою
Наездника из скачущого строя,
Чтоб честь ему дать первым быть в бою,–

tal si partì da noi con maggior valchi;
e io rimasi in via con esso i due
che fuor del mondo sì gran marescalchi.

Так с нами он разстался, бег удвоя,
И я в пути остался подле двух.
Прославивших весь мир, как два героя.

E quando innanzi a noi intrato fue,
che li occhi miei si fero a lui seguaci,
come la mente a le parole sue,

Когда-ж от нас бежал настолько дух,
Что мог следить за ним я лишь глазами.
Как речь его пред тем следил мой слух,–

parvermi i rami gravidi e vivaci
d’un altro pomo, e non molto lontani
per esser pur allora vòlto in laci.

Вдруг вижу я: стоит, полна плодами.
Другая яблонь – подле, ибо к ней
Глаза моя тут повернулись сами.

Vidi gente sott’ esso alzar le mani
e gridar non so che verso le fronde,
quasi bramosi fantolini e vani

Поднявши руки, множество теней,
Прося о чем-то, к дереву взывает:
Так молит рой несмысленных детей;

che pregano, e ’l pregato non risponde,
ma, per fare esser ben la voglia acuta,
tien alto lor disio e nol nasconde.

Но тот, кого толпа их умоляет.
Молчит, держа высоко цель их грез,
И этим их лишь пуще разжигает.

Poi si partì sì come ricreduta;
e noi venimmo al grande arbore adesso,
che tanti prieghi e lagrime rifiuta.

Потом, в слезах, собранье разошлось,
И подошли к громадному мы древу,
Отвергшему так много просьб и слёз.

«Trapassate oltre sanza farvi presso:
legno è più sù che fu morso da Eva,
e questa pianta si levò da esso».

– “Идите дальше! Древо то, что Еву
Прельстило, – выше к небу поднято,
A здесь его лишь отпрыскъ”. Так напеву

Sì tra le frasche non so chi diceva;
per che Virgilio e Stazio e io, ristretti,
oltre andavam dal lato che si leva.

Внимали мы, не зная, пел нам кто
В листве, и у скалы мы шли все трое?
Виргилий, я и Стаций, слыша то.

«Ricordivi», dicea, «d’i maladetti
nei nuvoli formati, che, satolli,
Tesëo combatter co’ doppi petti;

– “Припомните”, рек голос. “проклятое
Исчадье туч, что с грудью нелюдской
Вступило в спор с Тезеем в пьяном строе,

e de li Ebrei ch’al ber si mostrar molli,
per che no i volle Gedeon compagni,
quando inver’ Madïan discese i colli».

“И тех евреев, коих не взял в бой
С собою Гедеон на мадиамлян
За то, что так рвались на водопой”.

Sì accostati a l’un d’i due vivagni
passammo, udendo colpe de la gola
seguite già da miseri guadagni.

Так краем, им же сей карниз обрамлен,
Мы шли, внимая повестям о том,
Как сластолюбцев грех бывал посрамлен.

Poi, rallargati per la strada sola,
ben mille passi e più ci portar oltre,
contemplando ciascun sanza parola.

На путь пустынный выступя потом,
Мы с тысячу шагов прошли в угрюмом
Молчании и в помысле святом.

«Che andate pensando sì voi sol tre?».
sùbita voce disse; ond’ io mi scossi
come fan bestie spaventate e poltre.

– “Куда идете; так предавшись думам?”
Раздался голос. Весь я задрожал,
Как конь, испуганный внезапным шумом.

Drizzai la testa per veder chi fossi;
e già mai non si videro in fornace
vetri o metalli sì lucenti e rossi,

Я поднял взор к тому, кто так вещал,
И никогда в горну столь ярко-красным
Не может быть стекло или металл.

com’ io vidi un che dicea: «S’a voi piace
montare in sù, qui si convien dar volta;
quinci si va chi vuole andar per pace».

Как тот, кто рек нам: – “Если к высям ясным
Спешите вы, то надо здесь свернуть;
Идите-ж с миром тут к странам прекраснымъ”.

L’aspetto suo m’avea la vista tolta;
per ch’io mi volsi dietro a’ miei dottori,
com’ om che va secondo ch’elli ascolta.

Он так сиял, что я не мог взглянуть,
И взор отвел я свой к моим вожатым,
Как тот, кто ищет лишь по слуху путь.

E quale, annunziatrice de li albori,
l’aura di maggio movesi e olezza,
tutta impregnata da l’erba e da’ fiori;

И как, зари предвестник, пред возвратом
К нам солнца майский шелестит зефир,
Цветов и трав упитан ароматом,–

tal mi senti’ un vento dar per mezza
la fronte, e ben senti’ mover la piuma,
che fé sentir d’ambrosïa l’orezza.

Так на чело струился мне эфир,
И я почувствовал, как крылья взмахом
Наполнили амброзией весь мир.

E senti’ dir: «Beati cui alluma
tanto di grazia, che l’amor del gusto
nel petto lor troppo disir non fuma,

И глас вещал: – “Блажен, кто Божьим страхом
; Так озарен, что сладостью земной
Отборных яств гнушается, как прахом.

esurïendo sempre quanto è giusto!».

“И алчет сердцем Правды лишь одной”.

59 Purgatorio · Canto XXV

Ora era onde ’l salir non volea storpio;
ché ’l sole avëa il cerchio di merigge
lasciato al Tauro e la notte a lo Scorpio:

Час требовал не медлить по наклону
Горы: уж солнцем был полдневный круг
Отдан Тельцу, a полночь – Скорпиону.

per che, come fa l’uom che non s’affigge
ma vassi a la via sua, che che li appaia,
se di bisogno stimolo il trafigge,

И потому как те, кто во весь дух
Спешат, бояться не давая взору
(Так побуждает в путь их недосуг),–

così intrammo noi per la callaia,
uno innanzi altro prendendo la scala
che per artezza i salitor dispaia.

Мы чрез ущелье поднимались в гору
Друг другу вслед по лестнице крутой,
Где в ряд идти нам не было простору;

E quale il cicognin che leva l’ala
per voglia di volare, e non s’attenta
d’abbandonar lo nido, e giù la cala;

И как для взлета аист молодой
Подъемлет крылья, но, с гнезда родного
Боясь слететь, садится на покой.–

tal era io con voglia accesa e spenta
di dimandar, venendo infino a l’atto
che fa colui ch’a dicer s’argomenta.

Так вспыхивал во мне и гаснул снова
Порыв желания спросить певца.
Я делал вид, как бы ищу я слова.

Non lasciò, per l’andar che fosse ratto,
lo dolce padre mio, ma disse: «Scocca
l’arco del dir, che ’nfino al ferro hai tratto».

Мы быстро шли; но скрыться от отца
Не мог мой вид. -“Спусти лук слова, если
Уж дотянул стрелу до копейца!”

Allor sicuramente apri’ la bocca
e cominciai: «Come si può far magro
là dove l’uopo di nodrir non tocca?».

Так он. И речи вдруг во мне воскресли.
И начал я:–““3ачем тут им худеть?
На пищу зов замолкнул здесь не весь ли?/

«Se t’ammentassi come Meleagro
si consumò al consumar d’un stizzo,
non fora», disse, «a te questo sì agro;

И он:–“Припомни то, как мог истлеть
Царь Мелеагр, лишь плаха догорела.
И – горькою не будет эта снедь.

e se pensassi come, al vostro guizzo,
guizza dentro a lo specchio vostra image,
ciò che par duro ti parrebbe vizzo.

И вдумайся, как все движенья тела
Передаются в зеркале стеклом.
И для тебя смягчится твердость дела.

Ma perché dentro a tuo voler t’adage,
ecco qui Stazio; e io lui chiamo e prego
che sia or sanator de le tue piage».

Но, чтоб ясней ты понял то умом.
Вот Стаций здесь, и я к нему взываю,
Моля его быть ран твоих врачомъ”.

«Se la veduta etterna li dislego»,
rispuose Stazio, «là dove tu sie,
discolpi me non potert’ io far nego».

И Стаций:– “Если пред тобой дерзаю
Я здесь раскрыть суд вечный, то затем.
Что отказать тебе я не желаю”.

Poi cominciò: «Se le parole mie,
figlio, la mente tua guarda e riceve,
lume ti fiero al come che tu die.

И начал так: – “Когда мышленьем всем
Ты вникнешь, сын, в слова мои, прольется
Великий свет на твой вопрос: зачем?

Sangue perfetto, che poi non si beve
da l’assetate vene, e si rimane
quasi alimento che di mensa leve,

“Кровь лучшая, что в вены не всосется,
Став лишнею, нейдущею в обмен,
Как пища та, что со стола берется, –

prende nel core a tutte membra umane
virtute informativa, come quello
ch’a farsi quelle per le vene vane.

“Приемлет в сердце силу, каждый член
Творящую,– подобно той, какую
Несет, питая члены, кровь из вен,

Ancor digesto, scende ov’ è più bello
tacer che dire; e quindi poscia geme
sovr’ altrui sangue in natural vasello.

“И в органы (я их не именую)
Нисшед потом, очищенная вновь,
В сосуд природный каплет в кровь чужую.

Ivi s’accoglie l’uno e l’altro insieme,
l’un disposto a patire, e l’altro a fare
per lo perfetto loco onde si preme;

“Когда в одну слились два тока кровь.
Один – страдать, другой – творит готовый
(Так важен ключ, отколь их мчит любовь!),–

e, giunto lui, comincia ad operare
coagulando prima, e poi avviva
ciò che per sua matera fé constare.

“Кровь приступает к делу с силой новой.
Сперва сгущает. после же собой
Животворит материал суровый.

Anima fatta la virtute attiva
qual d’una pianta, in tanto differente,
che questa è in via e quella è già a riva,

“Активная тут сила, став душой,
Отличной в том лишь от души растенья,
Что та в пути, a этой дан покой,–

tanto ovra poi, che già si move e sente,
come spungo marino; e indi imprende
ad organar le posse ond’ è semente.

” Приобретает чувства и движенья,
Как гриб морской, и силам, бывшим в ней
В зародыше, дает приспособленья.

Or si spiega, figliuolo, or si distende
la virtù ch’è dal cor del generante,
dove natura a tutte membra intende.

“Теперь-то, сын мой, и творит сильней
Мощь, данная рождающого сердцем,
Где скрыт природой план и смысл частей.

Ma come d’animal divegna fante,
non vedi tu ancor: quest’ è tal punto,
che più savio di te fé già errante,

“Но, как зародыш может стать младенцем
Еще неясно: уж таков предмет!
Тут бывший и умней, чем ты, безверцем,

sì che per sua dottrina fé disgiunto
da l’anima il possibile intelletto,
perché da lui non vide organo assunto.

“Блуждал, уча в том смысле целый свет,
Что нет в душе разумности возможной,
Затем что в ней к тому орудья нет.

Apri a la verità che viene il petto;
e sappi che, sì tosto come al feto
l’articular del cerebro è perfetto,

“Но ум открой ты правде непреложной
И знай: едва в зародыше свершит
Свое развитье мозг для цели сложной,–

lo motor primo a lui si volge lieto
sovra tant’ arte di natura, e spira
spirito novo, di vertù repleto,

“Уж Первый Двигатель к нему спешит.
Как к торжеству природы, и вдыхает
Дух новый. Дух же все, что он ни зрит

che ciò che trova attivo quivi, tira
in sua sustanzia, e fassi un’alma sola,
che vive e sente e sé in sé rigira.

“Активного в душе, воспринимает
В свою субстанцию и, слив в одно,
Живет полн чувств, себя в себе вращает.

E perché meno ammiri la parola,
guarda il calor del sole che si fa vino,
giunto a l’omor che de la vite cola.

“А чтоб тебе то было не темно,
Взгляни, мой сын, как солнца жар, слиянный
Со влагой гроздий, создает вино.

Quando Làchesis non ha più del lino,
solvesi da la carne, e in virtute
ne porta seco e l’umano e ’l divino:

“Когда-ж спрядет Лахезис лен, ей данный,
Дух, с телом разлучась, уносит прочь
В зародыше земной дар и небесный.

l’altre potenze tutte quante mute;
memoria, intelligenza e volontade
in atto molto più che prima agute.

“Другия силы все объемлет ночь;
Зато разсудок с памятью воля
Еще сильней свою являют мочь.

Sanza restarsi, per sé stessa cade
mirabilmente a l’una de le rive;
quivi conosce prima le sue strade.

“Спешит душа, сама себя неволя,
Чудесно пасть на тот иль этот брег,
Где и поймет, какой избрать круг поля.

Tosto che loco lì la circunscrive,
la virtù formativa raggia intorno
così e quanto ne le membra vive.

“Как скоро местом ей очерчен бег,
Из ней лучи исходят в месте этом,
Как из живого тела в прежний век.

E come l’aere, quand’ è ben pïorno,
per l’altrui raggio che ’n sé si reflette,
di diversi color diventa addorno;

“И словно воздух в день дождливый летом
От преломленья чуждых в нем лучей
Изукрашается различным цветом,

così l’aere vicin quivi si mette
e in quella forma ch’è in lui suggella
virtüalmente l’alma che ristette;

“Так здесь приемлет воздух ближний к ней
Тот вид, в каком духовно отразится
Душа, достигнув области своей.

e simigliante poi a la fiammella
che segue il foco là ’vunque si muta,
segue lo spirto sua forma novella.

“И сходно с тем, как пламя всюду мчится
За светочем, пока он не потух,–
Так новый призрак за душой стремится.

Però che quindi ha poscia sua paruta,
è chiamata ombra; e quindi organa poi
ciascun sentire infino a la veduta.

“Став через это видимым, уж дух
Зовется тенью; это-ж образует
И чувства в нем, как зрение и слух.

Quindi parliamo e quindi ridiam noi;
quindi facciam le lagrime e ’ sospiri
che per lo monte aver sentiti puoi.

“Вот потому-то вздох нам грудь волнует;
Вот потому мы плачем, говорим,
Как здесь гора повсюду показует.

Secondo che ci affliggono i disiri
e li altri affetti, l’ombra si figura;
e quest’ è la cagion di che tu miri».

“Смотря, каким желанием горим,
Такой и образ мы приемлем, тени;
И вот ответ сомнениям твоимъ”.

E già venuto a l’ultima tortura
s’era per noi, e vòlto a la man destra,
ed eravamo attenti ad altra cura.

Уж мы пришли в последний круг мучений
И, повернув направо, занялись
Заботою иной на той ступени.

Quivi la ripa fiamma in fuor balestra,
e la cornice spira fiato in suso
che la reflette e via da lei sequestra;

Здесь полымем с утеса пышет вниз,
С карниза-ж ветер дует вверх, склоняя
Огонь назад, чтоб защитить карниз;

ond’ ir ne convenia dal lato schiuso
ad uno ad uno; e io temëa ’l foco
quinci, e quindi temeva cader giuso.

Так что мы шли, друг другу вслед ступая,
Окраиной, и я страшился: там
Попасть в огонь, a здесь – сорваться с края.

Lo duca mio dicea: «Per questo loco
si vuol tenere a li occhi stretto il freno,
però ch’errar potrebbesi per poco».

– “Тут надлежитъ”, сказал учитель нам,
” Держать глаза всегда в узде закона;
Малейший промах здесь ведет к бедамъ”.

‘Summae Deus clementïae’ nel seno
al grande ardore allora udi’ cantando,
che di volger mi fé caler non meno;

“Summae Deus clementine” – из лона
Великого пожара грянул хор,
Велевший мне взглянуть во пламя оно.

e vidi spirti per la fiamma andando;
per ch’io guardava a loro e a’ miei passi
compartendo la vista a quando a quando.

И зрел я в нем ходивших душ собор,
И проходил я узкою полоской,
То под ноги, то к ним бросая взор.

Appresso il fine ch’a quell’ inno fassi,
gridavano alto: ‘Virum non cognosco’;
indi ricominciavan l’inno bassi.

Смолк первый гимн, и: “Virum non cognosco”,
Раздался крик, и снова голоса
Воспели гимн, но в виде отголоска.

Finitolo, anco gridavano: «Al bosco
si tenne Diana, ed Elice caccionne
che di Venere avea sentito il tòsco».

И, кончив петь, воскликнули: “В леса
Бежит Диана, чтоб изгнать Каллисто,
В чьи помыслы Венерин яд влился”.

Indi al cantar tornavano; indi donne
gridavano e mariti che fuor casti
come virtute e matrimonio imponne.

И в честь супругов, сохранивших чисто
Свой брачный долг, как требует закон,
За гимном вслед запели голосисто.

E questo modo credo che lor basti
per tutto il tempo che ’l foco li abbruscia:
con tal cura conviene e con tai pasti

Так, думаю, терзаться осужден
Сонм душ, пока палит их пламень рьяный:
Таким лечением в ходу времен,

che la piaga da sezzo si ricuscia.

Закроются в них наконец и раны.

60 Purgatorio · Canto XXVI

Mentre che sì per l’orlo, uno innanzi altro,
ce n’andavamo, e spesso il buon maestro
diceami: «Guarda: giovi ch’io ti scaltro»;

Пока мы шли так друг за другом краем,
Мой добрый вождь мне повторял не раз:
– “Смотри, не будь мной тщетно предваряемъ”.

feriami il sole in su l’omero destro,
che già, raggiando, tutto l’occidente
mutava in bianco aspetto di cilestro;

Мой правый бок палило солнце в час,
Когда весь запад, залит ярким светом,
Из голубого белым стал для глаз.

e io facea con l’ombra più rovente
parer la fiamma; e pur a tanto indizio
vidi molt’ ombre, andando, poner mente.

И падала на пламень темным цветом
Тень от меня,– на диво там всему
Собранью душ, ходивших в пекле этом.

Questa fu la cagion che diede inizio
loro a parlar di me; e cominciarsi
a dir: «Colui non par corpo fittizio»;

И признак сей был поводом к тому,
Что обо мне там все заговорило:
– “Не призрак тот, кто так бросает тьму!”

poi verso me, quanto potëan farsi,
certi si fero, sempre con riguardo
di non uscir dove non fosser arsi.

И многие, насколько можно было,
К нам подошли с условьем лишь одним –
Не стать туда, где пламя не палило.

«O tu che vai, non per esser più tardo,
ma forse reverente, a li altri dopo,
rispondi a me che ’n sete e ’n foco ardo.

– “О, ты, что сзади двух, по долгу к ним,
A не по лени, пролагаешь тропу,
Ответствуй мне: мы жаждем и горим!

Né solo a me la tua risposta è uopo;
ché tutti questi n’hanno maggior sete
che d’acqua fredda Indo o Etïopo.

“Не только мне, но и всему здесь скопу,
Ответ твой жажду утолит полней,
Чем свежий ключ в пустынях Эфиопу.

Dinne com’ è che fai di te parete
al sol, pur come tu non fossi ancora
di morte intrato dentro da la rete».

“Скажи: что значит, что ты свет лучей
Загородил собой, как бы ни разу
Еще не зрел злой смерти ты сетей?”

Sì mi parlava un d’essi; e io mi fora
già manifesto, s’io non fossi atteso
ad altra novità ch’apparve allora;

Так мне сказал один из них, и сразу
Я-б все открыл, не увлеки меня
В то время то, что тут явилось глазу.

ché per lo mezzo del cammino acceso
venne gente col viso incontro a questa,
la qual mi fece a rimirar sospeso.

Шел посреди пылавшого огня
Навстречу к этим сонм, подъемля пени,
И я стоял, к идущим взор склоня.

Lì veggio d’ogne parte farsi presta
ciascun’ ombra e basciarsi una con una
sanza restar, contente a brieve festa;

И видел я, как с двух сторон все тени
Сошлись, и как лобзались их семьи,
И разошлись от кратких наслаждений.

così per entro loro schiera bruna
s’ammusa l’una con l’altra formica,
forse a spïar lor via e lor fortuna.

Так рыльцем к рыльцу, встретясь, муравьи
В ватаге черной сходятся средь луга.
Как бы справляясь про дела свои.

Tosto che parton l’accoglienza amica,
prima che ’l primo passo lì trascorra,
sopragridar ciascuna s’affatica:

И расходясь из братского их круга.
Пред тем, как в путь пошел пришедший сонм,
Перекричать все силились друг друга –

la nova gente: «Soddoma e Gomorra»;
e l’altra: «Ne la vacca entra Pasife,
perché ’l torello a sua lussuria corra».

Пришедшие: “Гоморра и Содом!”
A эти: “В телку входит Пазифая,
Чтоб насладиться похотью с быком!”

Poi, come grue ch’a le montagne Rife
volasser parte, e parte inver’ l’arene,
queste del gel, quelle del sole schife,

Как журавли летят: одна их стая
К пескам, другая – в край Рифейских гор,
То холода. то солнца избегая,–

l’una gente sen va, l’altra sen vene;
e tornan, lagrimando, a’ primi canti
e al gridar che più lor si convene;

Так приходил и уходил здесь хор.
Подъемля с плачем те же восклицанья
И ту же песнь, что пели до сих пор.

e raccostansi a me, come davanti,
essi medesmi che m’avean pregato,
attenti ad ascoltar ne’ lor sembianti.

И подошли ко мне из их собранья
Те, коими вопрос мне первый дан,
И полон был их образ ожиданья.

Io, che due volte avea visto lor grato,
incominciai: «O anime sicure
d’aver, quando che sia, di pace stato,

Я, видевший уж дважды скорбь их ран,
– “О, души”, начал, “вам же обезпечен
Когда-нибудь вход в царство мирных стран,

non son rimase acerbe né mature
le membra mie di là, ma son qui meco
col sangue suo e con le sue giunture.

“Не бросил я, незрел, иль долговечен,
Там членов тела, но несу с собой
И кровь, и плоть, судьбой моей отмечен.

Quinci sù vo per non esser più cieco;
donna è di sopra che m’acquista grazia,
per che ’l mortal per vostro mondo reco.

“Иду-ж я вверх, да прозрит взор слепой!
Жена есть там: её благоволеньем
Вношу в ваш мир я смертный груз плотской.

Ma se la vostra maggior voglia sazia
tosto divegna, sì che ’l ciel v’alberghi
ch’è pien d’amore e più ampio si spazia,

“Но да свершится быстрым исполненьем
Цел ваших дум – в том крае обитать,
Где мир любви, где круг быстрей вращеньем!

ditemi, acciò ch’ancor carte ne verghi,
chi siete voi, e chi è quella turba
che se ne va di retro a’ vostri terghi».

“Имен своих, чтоб мог я их вписать,
Не скройте мне, и почему уходит,
Поведайте, тот сонм за вами вспять?”

Non altrimenti stupido si turba
lo montanaro, e rimirando ammuta,
quando rozzo e salvatico s’inurba,

С каким тупым смущеньем взором бродит
Тот житель гор, который, груб и дик,
Весь онемев, впервые в город входит,–

che ciascun’ ombra fece in sua paruta;
ma poi che furon di stupore scarche,
lo qual ne li alti cuor tosto s’attuta,

Таким у всех теней смутился лик,
Когда-ж замолк в них ужас изумленья
(С высоких душ оно спадает вмиг),–

«Beato te, che de le nostre marche»,
ricominciò colei che pria m’inchiese,
«per morir meglio, esperïenza imbarche!

– “Блажен, о ты, кто, к нам вступив в владенья”,
Вновь начал тот, что первый говорил,
– “Чтоб лучше жить, здесь копишь наблюденья!

La gente che non vien con noi, offese
di ciò per che già Cesar, trïunfando,
“Regina” contra sé chiamar s’intese:

“Народ, нейдущий с нами, согрешил
На том, за что в триумфе Цезарь хором
Насмешников Царицей назван был.

però si parton “Soddoma” gridando,
rimproverando a sé com’ hai udito,
e aiutan l’arsura vergognando.

“Он прочь пошел, крича Содом с Гоморром,
Как слышал ты, и тем себя винит
И множит жар огня своим позором.

Nostro peccato fu ermafrodito;
ma perché non servammo umana legge,
seguendo come bestie l’appetito,

“Был собственный наш грех – гермофродит!
Законов человеческих чуждаясь,
По-скотски жили мы, забывши стыд.

in obbrobrio di noi, per noi si legge,
quando partinci, il nome di colei
che s’imbestiò ne le ’mbestiate schegge.

“Зато народ сей, с нами разставаясь,
В безчестье нам, кричит нам имя той,
Что осквернилась, под скотом скрываясь.

Or sai nostri atti e di che fummo rei:
se forse a nome vuo’ saper chi semo,
tempo non è di dire, e non saprei.

Так вот кто мы! вот в чем наш грех плотской!
Коль хочешь все узнать не мимолетно, – -
Нет времени для повести такой.

Farotti ben di me volere scemo:
son Guido Guinizzelli, e già mi purgo
per ben dolermi prima ch’a lo stremo».

“Что до меня,– откроюсь я охотно;
Я Гвиничелли, очищаюсь здесь,
Заране там покаявшись несчетно”.

Quali ne la tristizia di Ligurgo
si fer due figli a riveder la madre,
tal mi fec’ io, ma non a tanto insurgo,

Отдался чувству сыновей я весь,
Узревших мать в тот час, как приключилась
Ликурга скорбь (сравнюсь ли с ними днесь?),

quand’ io odo nomar sé stesso il padre
mio e de li altri miei miglior che mai
rime d’amore usar dolci e leggiadre;

Когда того мне имя вдруг открылось,
Отец кто мне, и тем, кто лучше нас,
В ком петь любовь искусство возродилось.

e sanza udire e dir pensoso andai
lunga fïata rimirando lui,
né, per lo foco, in là più m’appressai.

Глухой, безмолвный, в думу погрузясь.
Я долго шел, в него глаза вперивши.
Но подойти не смел, огня страшась.

Poi che di riguardar pasciuto fui,
tutto m’offersi pronto al suo servigio
con l’affermar che fa credere altrui.

Взор наконец виденьем усладивши,
Я отдался к его услугам весь,
Приветствием его к себе склонивши.

Ed elli a me: «Tu lasci tal vestigio,
per quel ch’i’ odo, in me, e tanto chiaro,
che Letè nol può tòrre né far bigio.

И он: – “Все то, что ныне слышу здесь,
Кладет в меня столь сильный след, что Лета
Не смоет, все смывавшая поднесь.

Ma se le tue parole or ver giuraro,
dimmi che è cagion per che dimostri
nel dire e nel guardar d’avermi caro».

“Но коль не ложь – речь твоего привета,
Скажи мне: что причиной, что в твоих
Словах и взорах дышит страсть к нам эта?”

E io a lui: «Li dolci detti vostri,
che, quanto durerà l’uso moderno,
faranno cari ancora i loro incostri».

И я: – “Звук сладких ваших слов живых!
Покуда длится говор человечий, -
Нам ни забыть чернил, писавших их!”

«O frate», disse, «questi ch’io ti cerno
col dito», e additò un spirto innanzi,
«fu miglior fabbro del parlar materno.

И он: – “Тот дух, что ждет с тобою встречи”
(И указал мне), “лучше на земли
Ковал язык свой, мать родной нам речи.

Versi d’amore e prose di romanzi
soverchiò tutti; e lascia dir li stolti
che quel di Lemosì credon ch’avanzi.

“Как в прозе фабул, так в стихах любви
Он выше всех, и свет пусть крик подъемлет
Лиможцу в честь,– ты крику не внемли!

A voce più ch’al ver drizzan li volti,
e così ferman sua oppinïone
prima ch’arte o ragion per lor s’ascolti.

“Под шум молвы суд правды в свете дремлет
И. ложное составив мненье, он
Ни разуму, ни вкусу уж не внемлет.

Così fer molti antichi di Guittone,
di grido in grido pur lui dando pregio,
fin che l’ha vinto il ver con più persone.

“Так некогда прославился Гвиттон,
Из рода в род хвалим молвой безпечной,
Пока над ним суд не был изречен.

Or se tu hai sì ampio privilegio,
che licito ti sia l’andare al chiostro
nel quale è Cristo abate del collegio,

“Но если так взнесен ты безконечно,
Что путь открыт в обитель, в те места,
Где сам Христос – аббат над братьей вечной, –

falli per me un dir d’un paternostro,
quanto bisogna a noi di questo mondo,
dove poter peccar non è più nostro».

“То”Отче нашъ” прочти ты у Христа!
Насколько здесь, где кончилась ошибка
Греха, для нас нужна молитва та”.

Poi, forse per dar luogo altrui secondo
che presso avea, disparve per lo foco,
come per l’acqua il pesce andando al fondo.

Чтоб место дать той тени, что так шибко
Стремилась к нам, он тут исчез в огне,
Как в лоне вод ко дну уходит рыбка.

Io mi fei al mostrato innanzi un poco,
e dissi ch’al suo nome il mio disire
apparecchiava grazïoso loco.

Я, подошед к указанному мне,
Сказал, что я в моем душевном мире
Почет ему готовлю в тишине.

El cominciò liberamente a dire:
«Tan m’abellis vostre cortes deman,
qu’ieu no me puesc ni voill a vos cobrire.

И сладостью запел он, как на лире:
“Tan m’abellis vostre cortes deman *,
Qu’ieu no-m puesc, ni-in vueil a vos cobrire:

Ieu sui Arnaut, que plor e vau cantan;
consiros vei la passada folor,
e vei jausen lo joi qu’esper, denan.

“Je sui Arnaut, que plor et vai cantan;
Consiros vei la passada folor,
E vei jauzen la ioi qu’esper, denan.

Ara vos prec, per aquella valor
que vos guida al som de l’escalina,
sovenha vos a temps de ma dolor!».

“Ara vos prec per aquella valor,
Que vos guida al som de l’escalina
Sovenha vos a teinps de ma dolor”.

Poi s’ascose nel foco che li affina.

Тут поглотила тень огня пучина,

61 Purgatorio · Canto XXVII

Sì come quando i primi raggi vibra
là dove il suo fattor lo sangue sparse,
cadendo Ibero sotto l’alta Libra,

Как в час, когда луч первый солнце мещет
Туда, где кровь Творца его лилась
(Меж тем как знак Весов над Эбро блещет,

e l’onde in Gange da nona rïarse,
sì stava il sole; onde ’l giorno sen giva,
come l’angel di Dio lieto ci apparse.

Над Гангом же горит девятый час),–
Так солнце здесь стояло, день кончая,
Когда Господень Ангел встретил нас.

Fuor de la fiamma stava in su la riva,
e cantava ‘Beati mundo corde!’
in voce assai più che la nostra viva.

Вне пламени, он, возвышаясь с края,
Пропел; “Beati mundo Соrde” нам,
Как не звучит на свете песнь живая.

Poscia «Più non si va, se pria non morde,
anime sante, il foco: intrate in esso,
e al cantar di là non siate sorde»,

Потом: – “Проникнуть можно к тем местам
Не иначе, как сквозь огонь: войди же?
О, род святой, чтоб внять поющим там!”

ci disse come noi li fummo presso;
per ch’io divenni tal, quando lo ’ntesi,
qual è colui che ne la fossa è messo.

Так он сказал, лишь подошли мы ближе;
И, слыша то, я обмер, как злодей,
Кого спускают в ров все ниже, ниже.

In su le man commesse mi protesi,
guardando il foco e imaginando forte
umani corpi già veduti accesi.

И вспомнил я, глядя на пламень сей,
Всем телом вытянут, простерши руки,
Казнь виданных мной на костре людей.

Volsersi verso me le buone scorte;
e Virgilio mi disse: «Figliuol mio,
qui può esser tormento, ma non morte.

И подошли вожди ко мне, и звуки
Я слышал слов Виргилия:– “Мой сын,
Здесь смерти нет, но могут быть лишь муки!

Ricorditi, ricorditi! E se io
sovresso Gerïon ti guidai salvo,
che farò ora presso più a Dio?

“О! вспомни, вспомни… Если я один
Тебя сберег, подъятый Герионом,
То здесь, близ Бога, кину-ль без причим?

Credi per certo che se dentro a l’alvo
di questa fiamma stessi ben mille anni,
non ti potrebbe far d’un capel calvo.

“И верь ты мне, что еслиб, скрытый лоном
Сего огня, в нем пробыл сто веков,–
И волоска ты-б не утратил в оном.

E se tu forse credi ch’io t’inganni,
fatti ver’ lei, e fatti far credenza
con le tue mani al lembo d’i tuoi panni.

“И чтоб за ложь не счел моих ты слов,
Приблизься сам и, взяв конец одежды.
Вложи в огонь смелей: он не суров.

Pon giù omai, pon giù ogne temenza;
volgiti in qua e vieni: entra sicuro!».
E io pur fermo e contra coscïenza.

“Так брось же, брось боязнь и, полн надежды,
Вернись ко мне и – смело в огнь за мной”.
Но я стоял упорнее невежды.

Quando mi vide star pur fermo e duro,
turbato un poco disse: «Or vedi, figlio:
tra Bëatrice e te è questo muro».

И, видя, что я твердой стал скалой,
Слегка смутясь, сказал он: – “От царицы
Ты отделен, мой сын, лишь сей стеной!

Come al nome di Tisbe aperse il ciglio
Piramo in su la morte, e riguardolla,
allor che ’l gelso diventò vermiglio;

Как, слыша имя Фисбе, вдруг зеницы
Открыл Пирам в миг смерти и взглянул,–
И алым стал цвет ягод шелковицы,

così, la mia durezza fatta solla,
mi volsi al savio duca, udendo il nome
che ne la mente sempre mi rampolla.

Так дух во мне вождь мудрый пошатнул
Тем именем, что каждый раз так звонко
Звучит душе, будя в ней страсти гул.

Ond’ ei crollò la fronte e disse: «Come!
volenci star di qua?»; indi sorrise
come al fanciul si fa ch’è vinto al pome.

И, покачав челом, с усмешкой тонкой:
– “Что-ж, остаемся здесь?” спросил, меня
Дразня, как манят яблоком ребенка.

Poi dentro al foco innanzi mi si mise,
pregando Stazio che venisse retro,
che pria per lunga strada ci divise.

Тут предо мной вошел он в пыл огня,
И Стация, что шел меж нас вначале,
Просил идти вослед мне, тыл храня.

Sì com’ fui dentro, in un bogliente vetro
gittato mi sarei per rinfrescarmi,
tant’ era ivi lo ’ncendio sanza metro.

Вхожу. Но, ах! в клокочущем металле
Или стекле прохладней было-б мне,
Чем в пекле том, пылавшем в страшном шквале.

Lo dolce padre mio, per confortarmi,
pur di Beatrice ragionando andava,
dicendo: «Li occhi suoi già veder parmi».

Чтоб ободрить мне сердце в том огне,
Он говорил о Беатриче с жаром:
– “Уж взор её мне виден в вышине!”

Guidavaci una voce che cantava
di là; e noi, attenti pur a lei,
venimmo fuor là ove si montava.

И чей-то глас, нам певший за пожаром,
Нас вел в пути, и, внемля песне сей,
Туда, где всход, мы шли в огне том яром.

‘Venite, benedicti Patris mei’,
sonò dentro a un lume che lì era,
tal che mi vinse e guardar nol potei.

– “Venite benedicti patris mei”,–
Звучало нам во свете столь блестящем,
Что я, смущен, не смел возвесть очей.

«Lo sol sen va», soggiunse, «e vien la sera;
non v’arrestate, ma studiate il passo,
mentre che l’occidente non si annera».

– “Уж сходит ночь за солнцем заходящимъ”,
Он продолжал: “вперед! ускорьте шаг,
Пока нет мглы на западе горящемъ”.

Dritta salia la via per entro ’l sasso
verso tal parte ch’io toglieva i raggi
dinanzi a me del sol ch’era già basso.

Так прямо путь вел вверх нас чрез овраг,
Что пред собой последний отблеск света
Я разсекал, бросая тени мрак.

E di pochi scaglion levammo i saggi,
che ’l sol corcar, per l’ombra che si spense,
sentimmo dietro e io e li miei saggi.

Ступени три прошли мы, как и эта
Исчезла тень; о погруженном в сон
Светиле дня узнали два поэта.

E pria che ’n tutte le sue parti immense
fosse orizzonte fatto d’uno aspetto,
e notte avesse tutte sue dispense,

И прежде чем безмерный небосклон
Угас совсем, повсюду мрак умножа,
И развернулся всюду ночи фон,–

ciascun di noi d’un grado fece letto;
ché la natura del monte ci affranse
la possa del salir più e ’l diletto.

Уж всяк из нас избрал ступень для ложа.–
Вверх возбранял всходить закон горы,
Не волю в нас, a силы уничтожа.

Quali si stanno ruminando manse
le capre, state rapide e proterve
sovra le cime avante che sien pranse,

Как козочки и резвы, и бодры,
Пока не сыты, лазят на утесах,
И, утолив свой голод, в час жары,

tacite a l’ombra, mentre che ’l sol ferve,
guardate dal pastor, che ’n su la verga
poggiato s’è e lor di posa serve;

Лежат в тени на каменных откосах.
Пастух же там, как истинный отец,
Их сторожит, склонясь на длинный посох,

e quale il mandrïan che fori alberga,
lungo il pecuglio suo queto pernotta,
guardando perché fiera non lo sperga;

И как овчар, открытых гор жилец,
Всю напролет проводит ночь у стада,
Чтоб хищный зверь не растащил овец,–

tali eravamo tutti e tre allotta,
io come capra, ed ei come pastori,
fasciati quinci e quindi d’alta grotta.

Так мы втроем там были, где прохлада,–
Я – как овца, певцы – как стражи гор.
Вокруг же нас отвсюду скал громада.

Poco parer potea lì del di fori;
ma, per quel poco, vedea io le stelle
di lor solere e più chiare e maggiori.

Был мал над нами неба кругозор;
Но я и в малом небе зрел светила
Крупней и ярче, чем до этих пор.

Sì ruminando e sì mirando in quelle,
mi prese il sonno; il sonno che sovente,
anzi che ’l fatto sia, sa le novelle.

Пока я созерцал их, охватила
Меня дрема – дрема, что нам порой
Вещает то, что будущность нам скрыла.

Ne l’ora, credo, che de l’orïente
prima raggiò nel monte Citerea,
che di foco d’amor par sempre ardente,

В час, думаю, когда уж над горой
С восточных стран сверкает Цитерея.
Горящая огнем любви живой,–

giovane e bella in sogno mi parea
donna vedere andar per una landa
cogliendo fiori; e cantando dicea:

Приснилась мне, прекрасна, как лилея,
На луг пришедшая цветки срывать
Младая дева, певшая, как фея.

«Sappia qualunque il mio nome dimanda
ch’i’ mi son Lia, e vo movendo intorno
le belle mani a farmi una ghirlanda.

– “Кто хочет знать, кто я, тот должен знать:
Я – Лия, та, чьи руки не ленятся
Прелестные венки мои сплетать,

Per piacermi a lo specchio, qui m’addorno;
ma mia suora Rachel mai non si smaga
dal suo miraglio, e siede tutto giorno.

“Чтоб ими в зеркале мне любоваться;
Сестра ж моя? Рахиль, от своего
Зерцала ввек не может оторваться.

Ell’ è d’i suoi belli occhi veder vaga
com’ io de l’addornarmi con le mani;
lei lo vedere, e me l’ovrare appaga».

“Очей своих ей блеск милей всего;
“Я-ж украшаюсь рук трудами в неге;
“Мне – в действии, ей – в зреньи торжество”.

E già per li splendori antelucani,
che tanto a’ pellegrin surgon più grati,
quanto, tornando, albergan men lontani,

Уж в небе первые зари набеги.
Блеск коих пилигриму тем милей,
Чем ближе к родине его ночлеги,

le tenebre fuggian da tutti lati,
e ’l sonno mio con esse; ond’ io leva’mi,
veggendo i gran maestri già levati.

Отвсюду гнали ночи иглу, a с ней –
И сладкий сон, и я, открывши очи,
Воставшими уж славных зрел вождей.

«Quel dolce pome che per tanti rami
cercando va la cura de’ mortali,
oggi porrà in pace le tue fami».

– “Тот сладкий плод, к нему-ж изо всей мочи,
По всем ветвям, стремится род людской.
Твой голод утолит еще до ночи”.

Virgilio inverso me queste cotali
parole usò; e mai non furo strenne
che fosser di piacere a queste iguali.

Так мне сказал Виргилий: о! какой
Подарок в мире с словом тем Виргилья
Сравнился бы отрадой неземной!

Tanto voler sopra voler mi venne
de l’esser sù, ch’ad ogne passo poi
al volo mi sentia crescer le penne.

И так во мне удвоились усилья
Стремиться вверх, что с каждым шагом в высь
Во мне росли, казалось, воли крылья.

Come la scala tutta sotto noi
fu corsa e fummo in su ’l grado superno,
in me ficcò Virgilio li occhi suoi,

По лестнице мы вихрем пронеслись.
И лишь пришли к ступени той конечной.
Как уж в меня глаза его впились,

e disse: «Il temporal foco e l’etterno
veduto hai, figlio; e se’ venuto in parte
dov’ io per me più oltre non discerno.

И он сказал: – “Огнь временный и вечный
Ты зрел, мой сын, и вот! пришел туда,
Где разум мой безсилен быстротечный.

Tratto t’ho qui con ingegno e con arte;
lo tuo piacere omai prendi per duce;
fuor se’ de l’erte vie, fuor se’ de l’arte.

“Мой ум с искусством ввел тебя сюда:
Руководись теперь уж сам собою,
Не крут, не узок путь, нет в нем труда.

Vedi lo sol che ’n fronte ti riluce;
vedi l’erbette, i fiori e li arbuscelli
che qui la terra sol da sé produce.

“Смотри, как солнце блещет пред тобою,
Смотри, как травки, кустики, цветы
Рождает здесь земля сама собою!

Mentre che vegnan lieti li occhi belli
che, lagrimando, a te venir mi fenno,
seder ti puoi e puoi andar tra elli.

“Пока придут те очи красоты,
Что мне в слезах явились в злой юдоли,
Здесь можешь сесть, ходить здесь можешь ты.

Non aspettar mio dir più né mio cenno;
libero, dritto e sano è tuo arbitrio,
e fallo fora non fare a suo senno:

“Не жди речей, моих советов боле,–
Творить свободно, здраво, прямо выбор дан
Тебе, своей покорствуя лишь воле,–

per ch’io te sovra te corono e mitrio».

И мной венцом и митрой ты венчанъ”.

62 Purgatorio · Canto XXVIII

Vago già di cercar dentro e dintorno
la divina foresta spessa e viva,
ch’a li occhi temperava il novo giorno,

Желаний полн скорей проникнуть в недро
Божественных густых лесов, где тень
Свет умеряла, так струимый щедро

sanza più aspettar, lasciai la riva,
prendendo la campagna lento lento
su per lo suol che d’ogne parte auliva.

Тем новым днем,– покинул я ступень
И, тихо-тихо лугом подвигаясь, .
Вступил в благоухающую сень.

Un’aura dolce, sanza mutamento
avere in sé, mi feria per la fronte
non di più colpo che soave vento;

И тиховейный воздух, не меняясь
Вовеки здесь, мне веял вкруг чела,
Как ветерок, едва его касаясь,

per cui le fronde, tremolando, pronte
tutte quante piegavano a la parte
u’ la prim’ ombra gitta il santo monte;

И, шелестя листами без числа,
Гнул их туда, где от горы священной
Тень первая в долине той легла;

non però dal loro esser dritto sparte
tanto, che li augelletti per le cime
lasciasser d’operare ogne lor arte;

Но не настолько гнул, чтоб сокровенный
В листве хор птичек проявлять не смел
Свой дивный дар в музыке несравненной:

ma con piena letizia l’ore prime,
cantando, ricevieno intra le foglie,
che tenevan bordone a le sue rime,

Напротив, хор торжественно гремел,
Полн радости, в том раннем утра часе,
И, вторя хору, целый лес гудел.

tal qual di ramo in ramo si raccoglie
per la pineta in su ’l lito di Chiassi,
quand’ Ëolo scilocco fuor discioglie.

Так, слив в одно все звуки сладкогласий
(Когда велит сирокко дуть Эол),
Гудит лес пиний на брегу Киасси.

Già m’avean trasportato i lenti passi
dentro a la selva antica tanto, ch’io
non potea rivedere ond’ io mi ’ntrassi;

Шаг, хоть и тихий, так меня завел
В тот древний лес, что я не мог бы оком
Заметить место то, где я вошел, –

ed ecco più andar mi tolse un rio,
che ’nver’ sinistra con sue picciole onde
piegava l’erba che ’n sua ripa uscìo.

Как вдруг мне путь был прегражден потоком;
Он мелкой рябью влево наклонял
Всю мураву на берегу широком.

Tutte l’acque che son di qua più monde,
parrieno avere in sé mistura alcuna
verso di quella, che nulla nasconde,

Всех самых чистых вод земных кристалл,
В сравненьи с ним, не так еще прозрачен,
Чтоб ничего от взоров не скрывал,

avvegna che si mova bruna bruna
sotto l’ombra perpetüa, che mai
raggiar non lascia sole ivi né luna.

Хоть там течет поток тот мрачен, мрачен,
Где вечно тень, где каждый солнца луч
И луч луны навеки был утрачен.

Coi piè ristetti e con li occhi passai
di là dal fiumicello, per mirare
la gran varïazion d’i freschi mai;

Сдержав мой шаг, не мог сдержать мне ключ
Очей, и я дивился несказанно,
Как юный Май здесь роскошью могуч.

e là m’apparve, sì com’ elli appare
subitamente cosa che disvia
per maraviglia tutto altro pensare,

И я узрел – (так мы порой нежданно
Вдруг видим то, что изумляет нас,
Все помыслы в нас извращая странно –

una donna soletta che si gia
e cantando e scegliendo fior da fiore
ond’ era pinta tutta la sua via.

Узрел жену: она в тот ранний час
Шла с песнями, срывая цвет за цветом,
Которыми весь путь пестрел для глаз.

«Deh, bella donna, che a’ raggi d’amore
ti scaldi, s’i’ vo’ credere a’ sembianti
che soglion esser testimon del core,

– “О, дивная, сияющая светом
Любви святой, коль говорят не ложь
Черты твои; свидетели мне в этом!

vegnati in voglia di trarreti avanti»,
diss’ io a lei, «verso questa rivera,
tanto ch’io possa intender che tu canti.

“Благоволи с дороги, где идешь”,
Я ей сказал, “приблизиться к пучине,
Чтоб мог понять я то, о чем поешь.

Tu mi fai rimembrar dove e qual era
Proserpina nel tempo che perdette
la madre lei, ed ella primavera».

“Напомнил мне твой вид о Прозерпине,
Когда она разсталася с весной,
A мать ее утратила в пустыне”.

Come si volge, con le piante strette
a terra e intra sé, donna che balli,
e piede innanzi piede a pena mette,

Как движется медлительно порой
Средь пляски дева, чуть касаясь полу,
И ногу чуть заносит пред ногой,–

volsesi in su i vermigli e in su i gialli
fioretti verso me, non altrimenti
che vergine che li occhi onesti avvalli;

Так по пестревшему цветами долу
Прекрасная жена, в угоду мне,
Девически склонив взор чистый долу,

e fece i prieghi miei esser contenti,
sì appressando sé, che ’l dolce suono
veniva a me co’ suoi intendimenti.

Вдруг повернулась, подошла к волне,
Запев так близко, что сперва мне трудный
Смысл сладких звуков ясен стал вполне,

Tosto che fu là dove l’erbe sono
bagnate già da l’onde del bel fiume,
di levar li occhi suoi mi fece dono.

И там, где луг цветисто-изумрудный,
Весь в брызгах волн, к реке прекрасной льнул,–
Подняв глаза, дарит мне взор свой чудный.

Non credo che splendesse tanto lume
sotto le ciglia a Venere, trafitta
dal figlio fuor di tutto suo costume.

Не думаю, чтоб блеск такой сверкнул
Из глаз Венеры в миг, когда без гнева,
Случайно, сын стрелой ей грудь кольнул.

Ella ridea da l’altra riva dritta,
trattando più color con le sue mani,
che l’alta terra sanza seme gitta.

На том брегу мне улыбалась дева,
Неся в руках все краски,что луга
Горы дают цветам здесь без посева.

Tre passi ci facea il fiume lontani;
ma Elesponto, là ’ve passò Serse,
ancora freno a tutti orgogli umani,

Хоть в ширину был ключ лишь три шага,
Но Геллеспонт, где мост свой перекинул
Ксеркс (вот урок для гордости врага!)

più odio da Leandro non sofferse
per mareggiare intra Sesto e Abido,
che quel da me perch’ allor non s’aperse.

Не так гневил Леандра тем, что хлынул
Меж Сестом и Абидом силой вод,
Как ключ – меня, за то, что путь раздвинул.

«Voi siete nuovi, e forse perch’ io rido»,
cominciò ella, «in questo luogo eletto
a l’umana natura per suo nido,

И дева: – “Здесь вы странники, и вот –
Вы, может быть, в сей стороне, избранной
В ту колыбель, где создан первый род,

maravigliando tienvi alcun sospetto;
ma luce rende il salmo Delectasti,
che puote disnebbiar vostro intelletto.

“Дивитеся моей улыбке странной?
Но даст псалом Me delectasti свет,
Чтоб озарить разсудок ваш туманный.

E tu che se’ dinanzi e mi pregasti,
dì s’altro vuoli udir; ch’i’ venni presta
ad ogne tua question tanto che basti».

“И первый ты, кто мне послал привет,
Скажи: о чем желаешь знать? Готовый
На многое пришла я дать ответъ”.

«L’acqua», diss’ io, «e ’l suon de la foresta
impugnan dentro a me novella fede
di cosa ch’io udi’ contraria a questa».

– “Вода”, сказал я, “с шумною дубровой,
Противореча слышанному мной,
Во мне враждуют с тою верой новой”.

Ond’ ella: «Io dicerò come procede
per sua cagion ciò ch’ammirar ti face,
e purgherò la nebbia che ti fiede.

И та: – “Чтоб ум не так смущался твой,
Страны святой открою я уставы
И разгоню весь сумрак пред тобой.

Lo sommo Ben, che solo esso a sé piace,
fé l’uom buono e a bene, e questo loco
diede per arr’ a lui d’etterna pace.

“Тот Всеблагий, пред Кем лишь Он есть правый,
Адаму дал, благим его создав,
Сей край благий в задаток вечной славы.

Per sua difalta qui dimorò poco;
per sua difalta in pianto e in affanno
cambiò onesto riso e dolce gioco.

“Своим грехом рай скоро потеряв,
Он обратил грехом и в плач, и в кару
Невинный смех и сладости забав.

Perché ’l turbar che sotto da sé fanno
l’essalazion de l’acqua e de la terra,
che quanto posson dietro al calor vanno,

“Чтоб силы бурь,– что по земному шару
Родятся от паров, из вод, с земли
Встающих соразмерно солнца жару,–

a l’uomo non facesse alcuna guerra,
questo monte salìo verso ’l ciel tanto,
e libero n’è d’indi ove si serra.

“Здесь с человеком браней не вели,–
Гора взнеслась так к небу, что изъята
От бурь с тех мест, где дверью вы вошли.

Or perché in circuito tutto quanto
l’aere si volge con la prima volta,
se non li è rotto il cerchio d’alcun canto,

“Но как вослед движенью коловрата
Первичного кружит и воздух весь,
Коль в нем нигде окружность не разъята,

in questa altezza ch’è tutta disciolta
ne l’aere vivo, tal moto percuote,
e fa sonar la selva perch’ è folta;

“То в высоте, в живом эфире здесь,
Движенье то деревья потрясает,
В шум приводя растущий густо лес.

e la percossa pianta tanto puote,
che de la sua virtute l’aura impregna
e quella poi, girando, intorno scuote;

“В древах же потрясаемых витает
Такая жизнь, что насыщает ветр,
И ветр, кружась, ее разсеевает,–

e l’altra terra, secondo ch’è degna
per sé e per suo ciel, concepe e figlia
di diverse virtù diverse legna.

“Чрез что ваш край, смотря – насколько щедр
В нем грунт и климат, разных свойств растенья
Выводит в свет из плод приявших недр.

Non parrebbe di là poi maraviglia,
udito questo, quando alcuna pianta
sanza seme palese vi s’appiglia.

“Услыша то, поймешь без удивленья,
Как могут там, не сеяны никем,
Являться новые произрастенья.

E saper dei che la campagna santa
dove tu se’, d’ogne semenza è piena,
e frutto ha in sé che di là non si schianta.

“А воздух здесь, где ты вступил в Эдем,
Рой всех семян разносит легкокрылый,
Родя плоды, что вам безвестны всем.

L’acqua che vedi non surge di vena
che ristori vapor che gel converta,
come fiume ch’acquista e perde lena;

“Воды-ж сей ток струится не из жилы,
Что пар питает; холодом сгущен,
Как ток земной, то сильный, то без силы:

ma esce di fontana salda e certa,
che tanto dal voler di Dio riprende,
quant’ ella versa da due parti aperta.

“Из вечного истока льется он
И, волей Бога, столько вод приемлет,
Насколько льет, открытый с двух сторон:

Da questa parte con virtù discende
che toglie altrui memoria del peccato;
da l’altra d’ogne ben fatto la rende.

“С одной, сходя, он свойство восприемлет –
Смывать грехи; с другой – живит в душе
О добром память так, что ввек не дремлет.

Quinci Letè; così da l’altro lato
Eünoè si chiama, e non adopra
se quinci e quindi pria non è gustato:

“Здесь Летою, там током Эвноэ
Зовется он, врачуя всех, кто дважды,
И там и здесь, изведал вкус в питье,

a tutti altri sapori esto è di sopra.
E avvegna ch’assai possa esser sazia
la sete tua perch’ io più non ti scuopra,

“А вкусом он затмит напиток каждый!
И хоть теперь, без объяснений, сам
Ты утолить уж можешь муку жажды,–

darotti un corollario ancor per grazia;
né credo che ’l mio dir ti sia men caro,
se oltre promession teco si spazia.

“Все-ж я, как милость, королларий дам,
И думаю, что, если дальше цели
Зайду теперь, ты будешь рад речам.

Quelli ch’anticamente poetaro
l’età de l’oro e suo stato felice,
forse in Parnaso esto loco sognaro.

“Быть может, те, что в древности вам пели
Про век златой, про счастье первых дней,
О месте сем на Пинде сон имели.

Qui fu innocente l’umana radice;
qui primavera sempre e ogne frutto;
nettare è questo di che ciascun dice».

“Невинен был здесь первый род людей,
Зрел всякий плод под вечно пышным летом,
Вода-ж здесь – нектар с сладостию своей”.

Io mi rivolsi ’n dietro allora tutto
a’ miei poeti, e vidi che con riso
udito avëan l’ultimo costrutto;

Тут обернулся я назад к поэтам,
И видел я, с какой улыбкой те
Внимали ей, услыша весть об этом.

poi a la bella donna torna’ il viso.

Я взор свой вновь направил к Красоте.

63 Purgatorio · Canto XXIX

Cantando come donna innamorata,
continüò col fin di sue parole:
‘Beati quorum tecta sunt peccata!’.

Как донна, пламенем любви объята,
За речью той она воспела вслед:
– “Beati, quorum tecta sunt peccata”.

E come ninfe che si givan sole
per le salvatiche ombre, disïando
qual di veder, qual di fuggir lo sole,

И как скитались нимфы древних лет
В тени лесов,– кто с мыслью о ночлеге,
От солнца прячась, кто стремясь на свет,–

allor si mosse contra ’l fiume, andando
su per la riva; e io pari di lei,
picciol passo con picciol seguitando.

Так против волн она, держась при бреге,
Пошла; я следовал за нею невдали
Шагами малыми в её небыстром беге.

Non eran cento tra ’ suoi passi e ’ miei,
quando le ripe igualmente dier volta,
per modo ch’a levante mi rendei.

Мы ста шагов с ней вместе не прошли,
Как оба берега, свой ход приемля
К востоку дня, туда нас повели.

Né ancor fu così nostra via molta,
quando la donna tutta a me si torse,
dicendo: «Frate mio, guarda e ascolta».

И лишь вошли мы в те святые земли,
Как вдруг, совсем оборотясь ко мне,
Сказала донна: – “Брат, смотри и внемли!”

Ed ecco un lustro sùbito trascorse
da tutte parti per la gran foresta,
tal che di balenar mi mise in forse.

И вот! разлился в той лесной стране
Внезапный блеск и ввел меня в сомненье,
Не молния-ль сверкает в вышине?

Ma perché ’l balenar, come vien, resta,
e quel, durando, più e più splendeva,
nel mio pensier dicea: ‘Che cosa è questa?’.

Но как блеск молний гаснет в то-ж мгновенье,
A тут, чем дале, тем сильней сиял,
То думал я: что это за явленье?

E una melodia dolce correva
per l’aere luminoso; onde buon zelo
mi fé riprender l’ardimento d’Eva,

И в воздухе сиявшем пробежал
Аккорд мелодии, и тут мне стало
Так горестно, что грех я Евы клял

che là dove ubidia la terra e ’l cielo,
femmina, sola e pur testé formata,
non sofferse di star sotto alcun velo;

За то, что там, где все Творцу внимало –
Земля и небо – женщина одна,
Едва создавшись, свергла покрывало,

sotto ’l qual se divota fosse stata,
avrei quelle ineffabili delizie
sentite prima e più lunga fïata.

Под ним же еслиб пребыла она
Покорная, то благ тех несказанных
Душа моя давно-б была полна.

Mentr’ io m’andava tra tante primizie
de l’etterno piacer tutto sospeso,
e disïoso ancora a più letizie,

Пока я шел меж стольких первозданных
Небесных первенцов, к ним взор склоня,
И новых ждал еще блаженств желанных,

dinanzi a noi, tal quale un foco acceso,
ci si fé l’aere sotto i verdi rami;
e ’l dolce suon per canti era già inteso.

Пред нами вдруг, как заревом огня,
Зарделся воздух в том зеленом саде,
И долетел глас пенья до меня.

O sacrosante Vergini, se fami,
freddi o vigilie mai per voi soffersi,
cagion mi sprona ch’io mercé vi chiami.

О, Пресвятые Девы! если в гладе
И в холоде, лишенный сна, исчах
Я ради вас,– молю днесь о награде!

Or convien che Elicona per me versi,
e Uranìe m’aiuti col suo coro
forti cose a pensar mettere in versi.

Дай, Геликон, мне пить в твоих ключах!
Пошли, Урания, мне мощь стихами
Сказать о трудно-мыслимых вещах!

Poco più oltre, sette alberi d’oro
falsava nel parere il lungo tratto
del mezzo ch’era ancor tra noi e loro;

Семь золотых древес перед очами
Явилось мне в обманчивой дали
Пространств, лежащих между них и нами.

ma quand’ i’ fui sì presso di lor fatto,
che l’obietto comun, che ’l senso inganna,
non perdea per distanza alcun suo atto,

Когда-ж так близко к ним мы подошли,
Что обилк их уж не скрывал от взора
Всех черт своих, неясных мне вдали,–

la virtù ch’a ragion discorso ammanna,
sì com’ elli eran candelabri apprese,
e ne le voci del cantare ‘Osanna’.

Тот дар души, что разуму – опора,
Светильники явил мне в пнях древес
И пение Осанна- - в звуках хора.

Di sopra fiammeggiava il bello arnese
più chiaro assai che luna per sereno
di mezza notte nel suo mezzo mese.

И ярче лил сосуд тот дивный в лес
Свой блеск, чем светит полный месяц в волны
В час полночи с безоблачных небес.

Io mi rivolsi d’ammirazion pieno
al buon Virgilio, ed esso mi rispuose
con vista carca di stupor non meno.

Я обратился, изумленья полный,
К Виргилию; но тот, от дива нем,
Ответил мне, лишь бросив взор безмолвный.

Indi rendei l’aspetto a l’alte cose
che si movieno incontr’ a noi sì tardi,
che foran vinte da novelle spose.

И вновь возвел я взгляд к святыням тем,
К нам подходившим медленней невесты,
Идущей тихо к жениху.–“Зачемъ”,

La donna mi sgridò: «Perché pur ardi
sì ne l’affetto de le vive luci,
e ciò che vien di retro a lor non guardi?».

Вскричала донна: “страстно так отверсты
Глаза твои к огням сим, a на тех,
Что вслед идут, не обратишь очес ты?”

Genti vid’ io allor, come a lor duci,
venire appresso, vestite di bianco;
e tal candor di qua già mai non fuci.

И зрел я сонм, идущий сзади всех
Светильников, в одежде чистой, белой,
Как только что на землю павший снег.

L’acqua imprendëa dal sinistro fianco,
e rendea me la mia sinistra costa,
s’io riguardava in lei, come specchio anco.

Сверкал поток налево Леты целой
И отразить меня-б он слева мог,
Как зеркало, брось в воды взор я смелый.

Quand’ io da la mia riva ebbi tal posta,
che solo il fiume mi facea distante,
per veder meglio ai passi diedi sosta,

Лишь стал на берегу я, где поток
Один лежал преградой между нами,–
Чтоб лучше зреть, сдержал я спешность ног.

e vidi le fiammelle andar davante,
lasciando dietro a sé l’aere dipinto,
e di tratti pennelli avean sembiante;

И видел я, как следом за огнями,
Подобно длинным стягам, с вышины
Тянулся свет по воздуху чертами,

sì che lì sopra rimanea distinto
di sette liste, tutte in quei colori
onde fa l’arco il Sole e Delia il cinto.

Так что, казалось, в нем проведены
Семь лент из тех цветов, из коих ткется
Дуга для солнца, пояс для луны.

Questi ostendali in dietro eran maggiori
che la mia vista; e, quanto a mio avviso,
diece passi distavan quei di fori.

И каждое то знамя дальше вьется,
Чем сколько взор мог видеть, и между
Двух крайних десять лишь шагов придется.

Sotto così bel ciel com’ io diviso,
ventiquattro seniori, a due a due,
coronati venien di fiordaliso.

Под чудным небом, предо мной в виду,
Двадцать четыре старца шли степенно,
В венках из лилий, по-два, в том саду.

Tutti cantavan: «Benedicta tue
ne le figlie d’Adamo, e benedette
sieno in etterno le bellezze tue!».

Все пели хором: – “Будь благословенна
В Адамовых ты дщерях! о красе
Твоей вовек да хвалится вселенна!”

Poscia che i fiori e l’altre fresche erbette
a rimpetto di me da l’altra sponda
libere fuor da quelle genti elette,

Когда-ж прошли те избранники все,
Насупротив меня в том дивном мире
Среди цветов и трав душистых,– ce!

sì come luce luce in ciel seconda,
vennero appresso lor quattro animali,
coronati ciascun di verde fronda.

Как за звездой звезда блестит в эфире,
Четыре вслед животных подошло:
В венках зеленых были все четыре;

Ognuno era pennuto di sei ali;
le penne piene d’occhi; e li occhi d’Argo,
se fosser vivi, sarebber cotali.

Шесть крыл на каждом; каждое крыло
Полно очей, и очи те подобны
Аргусовым, и то же их число.

A descriver lor forme più non spargo
rime, lettor; ch’altra spesa mi strigne,
tanto ch’a questa non posso esser largo;

Но тут стихи, читатель, неудобны
Для описанья; предписует мне
Другой предмет пресечь разсказ подробный.

ma leggi Ezechïel, che li dipigne
come li vide da la fredda parte
venir con vento e con nube e con igne;

Иезекиель видел их, зане
Он зрел их, шедших в облаке туманном
От севера, и в буре и в огне.

e quali i troverai ne le sue carte,
tali eran quivi, salvo ch’a le penne
Giovanni è meco e da lui si diparte.

Прочти-ж его, и в образе, им данном,
Найдешь их образ; в отношеньи-ж крыл
Согласен я не с ним, a с Иоанном.

Lo spazio dentro a lor quattro contenne
un carro, in su due rote, trïunfale,
ch’al collo d’un grifon tirato venne.

Простор между животных занят был
Победной колесницей двухколесной,
И влек ее Грифон, исполнен сил.

Esso tendeva in sù l’una e l’altra ale
tra la mezzana e le tre e tre liste,
sì ch’a nulla, fendendo, facea male.

И два крыла вздымал он в поднебесной
Меж трех и трех полос за средней вслед,
Но взмахом крыл не рушил строй совместный.

Tanto salivan che non eran viste;
le membra d’oro avea quant’ era uccello,
e bianche l’altre, di vermiglio miste.

Подъятых крыл терялся в небе след;
Был злата блеск на всем, что в Грифе птичье,
На прочем всем – слит с белым алый цвет.

Non che Roma di carro così bello
rallegrasse Affricano, o vero Augusto,
ma quel del Sol saria pover con ello;

Ни Африкан, ни Август, в их величье,
Не зрели в Риме колесниц таких;
Пред ней теряет все свое отличье

quel del Sol che, svïando, fu combusto
per l’orazion de la Terra devota,
quando fu Giove arcanamente giusto.

И колесница Феба в самый миг,
Как, вняв Земле молящей, правосудный
Юпитер сжег ее в путях кривых.

Tre donne in giro da la destra rota
venian danzando; l’una tanto rossa
ch’a pena fora dentro al foco nota;

У колеса, что справа, в пляске чудной
Я зрел трех жен,– столь алая одна,
Что в пламени ее-б заметить трудно.

l’altr’ era come se le carni e l’ossa
fossero state di smeraldo fatte;
la terza parea neve testé mossa;

Другая цветом – словно создана
Вся из смарагда: кости, кровь и тело;
Был третьей цвет – как снега белизна.

e or parëan da la bianca tratte,
or da la rossa; e dal canto di questa
l’altre toglien l’andare e tarde e ratte.

Казалось, был их хор ведом то белой,
То алой девой; под её напев
Хор двигался то медленно, то смело.

Da la sinistra quattro facean festa,
in porpore vestite, dietro al modo
d’una di lor ch’avea tre occhi in testa.

Налево, пурпур на себя надев,
Вслед той, на чьем челе три были ока,
Плясали две четы небесных дев.

Appresso tutto il pertrattato nodo
vidi due vecchi in abito dispari,
ma pari in atto e onesto e sodo.

За чудным хороводом вдоль потока
Два старца шли, несходные ни в чем,
Лишь сходственные видом без упрека.

L’un si mostrava alcun de’ famigliari
di quel sommo Ipocràte che natura
a li animali fé ch’ell’ ha più cari;

Один, казалось, был учеником
Гиппократа, рожденного природой
Её любимцам высшим быть врачом.

mostrava l’altro la contraria cura
con una spada lucida e aguta,
tal che di qua dal rio mi fé paura.

Другой, казалось, воин был породой,
С мечом столь острым, что и за рекой
Я трепетал пред грозным воеводой.

Poi vidi quattro in umile paruta;
e di retro da tutti un vecchio solo
venir, dormendo, con la faccia arguta.

Во след шли четверо,– смиренен строй
Их был, a сзади старец без усилий;
Он, хоть и спал, был видом огневой.

E questi sette col primaio stuolo
erano abitüati, ma di gigli
dintorno al capo non facëan brolo,

И эти семь все так одеты были,
Как первый сонм; но на главах в венки
Вплетался им не цвет сребристых лилий,

anzi di rose e d’altri fior vermigli;
giurato avria poco lontano aspetto
che tutti ardesser di sopra da’ cigli.

A розаны и алые цветки;
Поклялся-б всяк, вдали узрев их лица,
Что вкруг чела их реют огоньки.

E quando il carro a me fu a rimpetto,
un tuon s’udì, e quelle genti degne
parvero aver l’andar più interdetto,

Вдруг предо мной тут стала колесница,
И грянул гром, и здесь положена
Была, казалось, шествию граница.

fermandosi ivi con le prime insegne.

И стали все, лишь стали знамена.

64 Purgatorio · Canto XXX

Quando il settentrïon del primo cielo,
che né occaso mai seppe né orto
né d’altra nebbia che di colpa velo,

Лишь только стал Септентрион верховный
(Ему-ж заката, ни восхода нет,
Его же блеск лишь гасит мрак духовный,–

e che faceva lì ciascun accorto
di suo dover, come ’l più basso face
qual temon gira per venire a porto,

Тот блеск, который за собою вслед
Ведет весь рай, как к пристани с эфира
Хор низших звезд льет мореходцам свет).–

fermo s’affisse: la gente verace,
venuta prima tra ’l grifone ed esso,
al carro volse sé come a sua pace;

Как взор вперили все пророки мира,
Что шли меж ним и Грифом пресвятым,
На колесницу, как на пристань мира.

e un di loro, quasi da ciel messo,
‘Veni, sponsa, de Libano’ cantando
gridò tre volte, e tutti li altri appresso.

Один из них, как с неба херувим,
“Veni, sponsa, de Libano”, ликуя,
Воскликнул трижды, и весь хор за ним.

Quali i beati al novissimo bando
surgeran presti ognun di sua caverna,
la revestita voce alleluiando,

Как из могил, призыв трубы почуя,
Воспрянут все блаженные, и всяк,
Облекшись в плоть, воскликнет: аллилуя,–

cotali in su la divina basterna
si levar cento, ad vocem tanti senis,
ministri e messaggier di vita etterna.

Над пресвятою колесницей так
Воздвиглись сто, ad vocem tanti senis,
Послов и слуг той жизни, полной благ.

Tutti dicean: ‘Benedictus qui venis!’,
e fior gittando e di sopra e dintorno,
‘Manibus, oh, date lilïa plenis!’.

И пели все: “Benedictus, qui veniste
И дождь цветов струили, говоря:
“Manibus о date lilia plenis!”

Io vidi già nel cominciar del giorno
la parte orïental tutta rosata,
e l’altro ciel di bel sereno addorno;

Видал я утром, как дает заря
Цвет розовый всей стороне востока,
Всему же небу ясность янтаря,

e la faccia del sol nascere ombrata,
sì che per temperanza di vapori
l’occhio la sostenea lunga fïata:

И как лик солнца, встав из волн потока,
Смягчает блеск свой дымкою паров,
Так что он долго выносим для ока,–

così dentro una nuvola di fiori
che da le mani angeliche saliva
e ricadeva in giù dentro e di fori,

Так в недрах облака живых цветов,
Кропимых сонмом ангелов несметным
И в колесницу, и на злак лугов,–

sovra candido vel cinta d’uliva
donna m’apparve, sotto verde manto
vestita di color di fiamma viva.

В зеленой мантии, в венке заветном
На голове сверх белых покрывал,
Я донну зрел в хитоне огнецветном.

E lo spirito mio, che già cotanto
tempo era stato ch’a la sua presenza
non era di stupor, tremando, affranto,

И дух во мне, хоть он и перестал
Так много лет быть в трепете жестоком
При виде той, кто выше всех похвал,–

sanza de li occhi aver più conoscenza,
per occulta virtù che da lei mosse,
d’antico amor sentì la gran potenza.

Теперь, без созерцанья даже оком,
Лишь тайной силой, что из ней лилась,
Был увлечен былой любви потоком.

Tosto che ne la vista mi percosse
l’alta virtù che già m’avea trafitto
prima ch’io fuor di püerizia fosse,

И лишь очам моим передалась
Та мощь любви, от чьей могучей воли
Во мне, ребенке, грудь уже рвалась,–

volsimi a la sinistra col respitto
col quale il fantolin corre a la mamma
quando ha paura o quando elli è afflitto,

Я, как младенец, что при каждой боли
Бежит к родной, чтоб помогла любовь,–
Направил взор налево по-неволе

per dicere a Virgilio: ‘Men che dramma
di sangue m’è rimaso che non tremi:
conosco i segni de l’antica fiamma’.

К Виргилию, чтоб высказать: “Вся кровь
Во мне кипит, трепещет каждый атом!
След прежней страсти познаю я вновь!”

Ma Virgilio n’avea lasciati scemi
di sé, Virgilio dolcissimo patre,
Virgilio a cui per mia salute die’mi;

Но, ах! исчез Виргилий навсегда там,–
Виргилий,– он, отец сладчайший мой,–
Виргилий, кем я был спасен, как братом!

né quantunque perdeo l’antica matre,
valse a le guance nette di rugiada,
che, lagrimando, non tornasser atre.

Все радости, что первою женой
Утрачены, мой лик не защитили,
Чтоб он не омрачился вдруг слезой.

«Dante, perché Virgilio se ne vada,
non pianger anco, non piangere ancora;
ché pianger ti conven per altra spada».

– “О Данте, слез о том, что прочь Виргилий
Ушел, не лей – увидим скоро мы,
Как от других заплачешь ты насилий!”

Quasi ammiraglio che in poppa e in prora
viene a veder la gente che ministra
per li altri legni, e a ben far l’incora;

Как адмирал то с носа, то с кормы
Глядит, как действуют людей станицы
В других судах, и в них бодрит умы,

in su la sponda del carro sinistra,
quando mi volsi al suon del nome mio,
che di necessità qui si registra,

Так с левого обвода колесницы,
При имени моем, его же звук
Я по нужде вношу в мои страницы,

vidi la donna che pria m’appario
velata sotto l’angelica festa,
drizzar li occhi ver’ me di qua dal rio.

Я зрел, как та, которую вокруг
Сперва скрывал хор ангелов, взор первый
Через поток в меня метнула вдруг.

Tutto che ’l vel che le scendea di testa,
cerchiato de le fronde di Minerva,
non la lasciasse parer manifesta,

И хоть покров, из-под венка Минервы
С главы её спадавший, ей к лицу
Мне возбранял очей направить нервы,–

regalmente ne l’atto ancor proterva
continüò come colui che dice
e ’l più caldo parlar dietro reserva:

С величьем, сродным царскому лицу,
Она рекла, как тот, в ком есть обычай –
Сильнейшее беречь в речах к концу:

«Guardaci ben! Ben son, ben son Beatrice.
Come degnasti d’accedere al monte?
non sapei tu che qui è l’uom felice?».

– “Вглядись в меня, вглядись: я – Беатриче!
Взойти сюда как в ум тебе вошло?
Как о моем ты вспомнил давнем кличе?”

Li occhi mi cadder giù nel chiaro fonte;
ma veggendomi in esso, i trassi a l’erba,
tanta vergogna mi gravò la fronte.

Мой взор упал тут в чистых вод стекло;
В нем увидал я вид свой столь убогий,
Что взор отвел, так стыд мне жег чело!

Così la madre al figlio par superba,
com’ ella parve a me; perché d’amaro
sente il sapor de la pietade acerba.

Не кажется и сыну мать столь строгой,
Как мне она, так сладкий мед любви
Её ко мне был полон желчи многой!

Ella si tacque; e li angeli cantaro
di sùbito ‘In te, Domine, speravi’;
ma oltre ‘pedes meos’ non passaro.

Едва лишь смолкла – ангелы вдали:
“In te speravi, Domine”, воспели,
Но дальше “pedes meos” не пошли.

Sì come neve tra le vive travi
per lo dosso d’Italia si congela,
soffiata e stretta da li venti schiavi,

Как стынет снег у мачт живых на теле,
Навеянный в вершинах Апеннин
С Словенских гор в холодные мятели,

poi, liquefatta, in sé stessa trapela,
pur che la terra che perde ombra spiri,
sì che par foco fonder la candela;

Едва-ж из стран без тени до вершин
Коснется жар – закованный дотоле
Весь снег плывет, как воск, огнем палим,–

così fui sanza lagrime e sospiri
anzi ’l cantar di quei che notan sempre
dietro a le note de li etterni giri;

Так я без слез и вздохов был, доколе
Гимн не воспел хор Божий в вышине,–
Хор горних сфер, покорный высшей воле.

ma poi che ’ntesi ne le dolci tempre
lor compatire a me, par che se detto
avesser: ‘Donna, perché sì lo stempre?’,

И вот, когда он состраданье мне
Сильнее выразил, чем еслиб прямо
“Что так строга?” проговорил жене,–

lo gel che m’era intorno al cor ristretto,
spirito e acqua fessi, e con angoscia
de la bocca e de li occhi uscì del petto.

Растаял лед вкруг сердца в миг тот самый
И вышел влагой в очи, a в уста
Потоком вздохов из груди упрямой.

Ella, pur ferma in su la detta coscia
del carro stando, a le sustanze pie
volse le sue parole così poscia:

Она-ж, все там же стоя, в небеса
Так с колесницы к существам предвечным
Направила святые словеса:

«Voi vigilate ne l’etterno die,
sì che notte né sonno a voi non fura
passo che faccia il secol per sue vie;

– “От вечности вы в свете безконечном;
Ничто,– ни ночь, ни сон,– не скроют вам
Того, как век идет путем безпечным.

onde la mia risposta è con più cura
che m’intenda colui che di là piagne,
perché sia colpa e duol d’una misura.

“Я-ж смысл такой желаю дать словам,
Чтоб тот, кто плачет там, познал о тесных
Соотношеньях горести к грехам.

Non pur per ovra de le rote magne,
che drizzan ciascun seme ad alcun fine
secondo che le stelle son compagne,

“Не только силой тех кругов чудесных,
Что всем посевам свой дают покров
По положению светил небесных,

ma per larghezza di grazie divine,
che sì alti vapori hanno a lor piova,
che nostre viste là non van vicine,

“Но и обильем Божеских даров,
В мир льющихся, как дождь, всегда готовый,
Из недоступных для ума паров,–

questi fu tal ne la sua vita nova
virtüalmente, ch’ogne abito destro
fatto averebbe in lui mirabil prova.

“Он таковым в своей был жизни новой,
Вернее – мог бы быть, что добрый нрав
Принес бы в нем плод сладкий и здоровый.

Ma tanto più maligno e più silvestro
si fa ’l terren col mal seme e non cólto,
quant’ elli ha più di buon vigor terrestro.

“Но тем полней бывает сорных трав
Та почва, что прияла злое семя,
Чем лучше был земной её состав!

Alcun tempo il sostenni col mio volto:
mostrando li occhi giovanetti a lui,
meco il menava in dritta parte vòlto.

“Моей красой он сдержан был на время,
И, следуя младым очам моим,
Он прямо шел, грехов отбросив бремя.

Sì tosto come in su la soglia fui
di mia seconda etade e mutai vita,
questi si tolse a me, e diessi altrui.

“Но лишь чреда настала дням вторым,
Едва лишь в жизнь вступила я иную,–
Меня забыв, он предался другим.

Quando di carne a spirto era salita,
e bellezza e virtù cresciuta m’era,
fu’ io a lui men cara e men gradita;

“Когда-ж на дух сменила плоть земную
И возросла в красе и чистоте,–
Он перестал ценить меня, святую.

e volse i passi suoi per via non vera,
imagini di ben seguendo false,
che nulla promession rendono intera.

“И ложный путь он избрал в слепоте
Вслед призракам пустого идеала,
Поверивши несбыточной мечте;

Né l’impetrare ispirazion mi valse,
con le quali e in sogno e altrimenti
lo rivocai: sì poco a lui ne calse!

“Наитье свыше уж не помогало,
Каким не раз к себе в виденьях сна
Звала его,– так чтил меня он мало!

Tanto giù cadde, che tutti argomenti
a la salute sua eran già corti,
fuor che mostrarli le perdute genti.

“И так он пал, что мне уже одна
Спасти его дорога оставалась:
Явить ему погибших племена.

Per questo visitai l’uscio d’i morti,
e a colui che l’ha qua sù condotto,
li prieghi miei, piangendo, furon porti.

“Затем-то я и к мертвым в сень спускалась
И там пред тем, который в этот край
Привел его, слезами заливалась.

Alto fato di Dio sarebbe rotto,
se Letè si passasse e tal vivanda
fosse gustata sanza alcuno scotto

“Нарушится суд Божий, если в рай
Он перейдет чрез Лету, узрит розы
Небесных стран и не уплатит пай

di pentimento che lagrime spanda».

“Раскаянья, пролив здесь горьки слезы”.

65 Purgatorio · Canto XXXI

«O tu che se’ di là dal fiume sacro»,
volgendo suo parlare a me per punta,
che pur per taglio m’era paruto acro,

– “О ты, стоящий за рекой священной!”
Так, слов своих мне в грудь направив меч,
И без того уж слишком изощренный,

ricominciò, seguendo sanza cunta,
«dì, dì se questo è vero: a tanta accusa
tua confession conviene esser congiunta».

Она вела без перерыва речь:
– “Скажи, скажи: права-ль я с обвиненьем?
Сознайся же и дай мне суд изречь”.

Era la mia virtù tanto confusa,
che la voce si mosse, e pria si spense
che da li organi suoi fosse dischiusa.

Но я таким взволнован был смущеньем,
Что голос мой, возникнув, смолк скорей,
Чем орган речи издал звук с волненьем.

Poco sofferse; poi disse: «Che pense?
Rispondi a me; ché le memorie triste
in te non sono ancor da l’acqua offense».

Она-ж, помедлив:–“Что с душой твоей?
Ответствуй мне! Еще в реке твой разум
Не потерял всю память прежних дней”.

Confusione e paura insieme miste
mi pinsero un tal «sì» fuor de la bocca,
al quale intender fuor mestier le viste.

Смущение и страх, смешавшись разом,
Столь тихое из уст исторгли “да”,
Что заключить о нем лишь можно-б глазом.

Come balestro frange, quando scocca
da troppa tesa, la sua corda e l’arco,
e con men foga l’asta il segno tocca,

Как арбалет ломается, когда
Лук с тетивой сверх мер натянут длани
И пустят в цель стрелу уж без вреда,

sì scoppia’ io sottesso grave carco,
fuori sgorgando lagrime e sospiri,
e la voce allentò per lo suo varco.

Так сломлен был я тяжестью страданий.
Я залился слезами, голос стих,
Подавлен вздохами в моей гортани.

Ond’ ella a me: «Per entro i mie’ disiri,
che ti menavano ad amar lo bene
di là dal qual non è a che s’aspiri,

И мне она:–“В желаниях моих,
Чтоб ты любил и думал лишь о Благе,
Вне коего нет радостей земных.

quai fossi attraversati o quai catene
trovasti, per che del passare innanzi
dovessiti così spogliar la spene?

“Скажи, какие встретил ты овраги
Иль чем был скован, что идти вперед
За Благом тем лишился всей отваги?

E quali agevolezze o quali avanzi
ne la fronte de li altri si mostraro,
per che dovessi lor passeggiare anzi?».

“И что за прелести, что за расчет
В челе других нашел ты, что их крыльям
Осмелился поверить свой полет?”

Dopo la tratta d’un sospiro amaro,
a pena ebbi la voce che rispuose,
e le labbra a fatica la formaro.

Вздохнув глубоко, залит слез обильем,
Едва собрал я голос на ответ,
Сложившийся в устах моих с усильем.

Piangendo dissi: «Le presenti cose
col falso lor piacer volser miei passi,
tosto che ’l vostro viso si nascose».

– “Ценя”, сказал я с плачем, “ложный свет
Лишь благ земных, я вслед за ним увлекся,
Когда юдоль покинули вы бедъ”.

Ed ella: «Se tacessi o se negassi
ciò che confessi, non fora men nota
la colpa tua: da tal giudice sassi!

И та:–“Хотя-б смолчал ты иль отрекся,
В чем ты сознался,– все-ж твой Судия
Зрит грех твой, сколько-б мглой он ни облекся.

Ma quando scoppia de la propria gota
l’accusa del peccato, in nostra corte
rivolge sé contra ’l taglio la rota.

“Но кто излил в слезах, не утая,
Грех добровольно,– для того колеса
Наш суд вращает против острия.

Tuttavia, perché mo vergogna porte
del tuo errore, e perché altra volta,
udendo le serene, sie più forte,

“Однако, чтоб больней отозвалося
Тебе паденье, чтоб в другой ты раз
На зов Сирен недвижней был утеса,–

pon giù il seme del piangere e ascolta:
sì udirai come in contraria parte
mover dovieti mia carne sepolta.

“Уйми источник слез и слушай нас.
И я скажу: куда-б тебя, казалось,
Был должен весть моей кончины час.

Mai non t’appresentò natura o arte
piacer, quanto le belle membra in ch’io
rinchiusa fui, e che so’ ’n terra sparte;

“В природе ли, в искусстве-ль, что встречалось
Прекраснее, тех членов, где витал
Мой дух, хоть тело в прах уже распалось?

e se ’l sommo piacer sì ti fallio
per la mia morte, qual cosa mortale
dovea poi trarre te nel suo disio?

“И если ты с их смертью потерял
Все высшее,– в ком на земле в замену
Ты мог найти столь дивный идеал?

Ben ti dovevi, per lo primo strale
de le cose fallaci, levar suso
di retro a me che non era più tale.

“С стрелою первой, видя благ тех цену,
Не должен ли ты был в святой предел
Лететь за мной, уж вышедшей из плену?

Non ti dovea gravar le penne in giuso,
ad aspettar più colpo, o pargoletta
o altra novità con sì breve uso.

“Так как могла под выстрел новых стрел
Склонить полет твой женских глаз зараза,
Вся суетность житейских тщетных дел?

Novo augelletto due o tre aspetta;
ma dinanzi da li occhi d’i pennuti
rete si spiega indarno o si saetta».

“Младой птенец прельстится два, три раза;
Когда-ж он оперится,– птицелов
Не обольстит ему уж сетью глаза”.

Quali fanciulli, vergognando, muti
con li occhi a terra stannosi, ascoltando
e sé riconoscendo e ripentuti,

Как, покраснев, потупя взор, без слов,
Стоит и внемлет наставленьям в школе,
В вине сознавшись, ученик,– таков

tal mi stav’ io; ed ella disse: «Quando
per udir se’ dolente, alza la barba,
e prenderai più doglia riguardando».

Был я. Но та: – “Мне внемля, по-неволе
Тоскуешь ты; но бороду на нас
Приподыми, и ты встоскуешь боле”.

Con men di resistenza si dibarba
robusto cerro, o vero al nostral vento
o vero a quel de la terra di Iarba,

Ах, с меньшим затрудненьем вырвут вяз
С корнями вон порывы бурь с полночи,
Иль вихрь из стран, где царствовал Ярбас,

ch’io non levai al suo comando il mento;
e quando per la barba il viso chiese,
ben conobbi il velen de l’argomento.

Чем то, с каким свои я поднял очи;
Я в слове борода свой лик узнал,–
И яд насмешки понял я жесточе.

E come la mia faccia si distese,
posarsi quelle prime creature
da loro aspersïon l’occhio comprese;

Когда-ж чело я наконец подъял,
То увидал, что на нее цветами
Уж рой существ первичных не кидал.

e le mie luci, ancor poco sicure,
vider Beatrice volta in su la fiera
ch’è sola una persona in due nature.

И смутными я зрел ее очами,
Глядевшую туда, где птица-лев
Двумя в одно сливались естествами.

Sotto ’l suo velo e oltre la rivera
vincer pariemi più sé stessa antica,
vincer che l’altre qui, quand’ ella c’era.

На том брегу, в покрове меж дерев,
Она себя былую превышала,
Насколько здесь была всех краше дев.

Di penter sì mi punse ivi l’ortica,
che di tutte altre cose qual mi torse
più nel suo amor, più mi si fé nemica.

Так жгло меня раскаяния жало,
Что от всего, к чему так льнул мой слух,
Душа моя, как от врага, бежала.

Tanta riconoscenza il cor mi morse,
ch’io caddi vinto; e quale allora femmi,
salsi colei che la cagion mi porse.

Самосознанье так мне грызло дух,
Что тут я пал, и чем тогда мог стать я, –
Лишь знает та, пред кем мой ум потух.

Poi, quando il cor virtù di fuor rendemmi,
la donna ch’io avea trovata sola
sopra me vidi, e dicea: «Tiemmi, tiemmi!».

Когда-ж стал вновь мир внешний сознавать я,–
Та донна, кем я встречен у ключа,
Сказала мне: – “Ко мне, ко мне в объятья!”

Tratto m’avea nel fiume infin la gola,
e tirandosi me dietro sen giva
sovresso l’acqua lieve come scola.

И, погрузив до шеи и влача
Меня в волнах, по водному разбегу
Она скользнула, как челнок ткача.

Quando fui presso a la beata riva,
‘Asperges me’ sì dolcemente udissi,
che nol so rimembrar, non ch’io lo scriva.

И хор воспел, лишь близок был я к брегу,
“Asperges me”, так звучно, что нет сил
Ни описать, ни вспомнить звуков негу.

La bella donna ne le braccia aprissi;
abbracciommi la testa e mi sommerse
ove convenne ch’io l’acqua inghiottissi.

И дланями прекрасной схвачен был
Я за главу и весь опущен в волны,
При чем воды невольно я испил.

Indi mi tolse, e bagnato m’offerse
dentro a la danza de le quattro belle;
e ciascuna del braccio mi coperse.

И к четырем тем девам я, безмолвный,
Стал в хоровод, омыт от грешной тьмы,
И принят в их объятья, счастья полный.

«Noi siam qui ninfe e nel ciel siamo stelle;
pria che Beatrice discendesse al mondo,
fummo ordinate a lei per sue ancelle.

– “Мы нимфы здесь, a в небе звезды мы!
Мы, до явленья Беатриче в мире
Её рабы, уж лили свет в умы.

Merrenti a li occhi suoi; ma nel giocondo
lume ch’è dentro aguzzeranno i tuoi
le tre di là, che miran più profondo».

“К её очам тебя представим в мире;
Дадут же мощь тебе их вынесть свет
Те три жены, что глубже зрят в эфире”.

Così cantando cominciaro; e poi
al petto del grifon seco menarmi,
ove Beatrice stava volta a noi.

Так начали петь хором и, вослед
Им шествуя, предстал я пред Грифона;
С него-ж на нас был взор её воздет.

Disser: «Fa che le viste non risparmi;
posto t’avem dinanzi a li smeraldi
ond’ Amor già ti trasse le sue armi».

– “Здесь не щади очей”, сказали, жены:
“Ты приведен к смарагдам тех очей,
От коих стрел ты пал во время оно”.

Mille disiri più che fiamma caldi
strinsermi li occhi a li occhi rilucenti,
che pur sopra ’l grifone stavan saldi.

Мильоны дум, огня все горячей,
Влекли мой взор к очам её лучистым,
Прикованным лишь к Грифу без речей.

Come in lo specchio il sol, non altrimenti
la doppia fiera dentro vi raggiava,
or con altri, or con altri reggimenti.

Как солнце в зеркале, во взоре чистом
Гриф отражался, образ свой двоя
То тем, то этим веществом огнистым.

Pensa, lettor, s’io mi maravigliava,
quando vedea la cosa in sé star queta,
e ne l’idolo suo si trasmutava.

Представь, читатель, как дивился я,
Когда, не движась, Гриф без перерыва
Менял свой образ в мгле очей её!

Mentre che piena di stupore e lieta
l’anima mia gustava di quel cibo
che, saziando di sé, di sé asseta,

Пока мой дух, полн радости и дива,
Вкушал ту снедь, что, насыщая нас,
В нас возбуждает больше к ней призыва,–

sé dimostrando di più alto tribo
ne li atti, l’altre tre si fero avanti,
danzando al loro angelico caribo.

Приблизились другия три, явясь
Мне существами высшого порядка,
И с пляской райской слили пенья глас.

«Volgi, Beatrice, volgi li occhi santi»,
era la sua canzone, «al tuo fedele
che, per vederti, ha mossi passi tanti!

– “Склони, склони взор светлый”, пели сладко,
“О Беатриче, к другу твоему!
Чтоб зреть тебя, он путь свершил не краткий.

Per grazia fa noi grazia che disvele
a lui la bocca tua, sì che discerna
la seconda bellezza che tu cele».

“Будь благостна, благоволи ему
Открыть уста, да видит без покрова
Второй твой блеск, незримый никому!”

O isplendor di viva luce etterna,
chi palido si fece sotto l’ombra
sì di Parnaso, o bevve in sua cisterna,

О вечный свет от света пресвятого!
Кто так бледнел в тени густых древес
Парнаса, кто испил ключа живого,

che non paresse aver la mente ingombra,
tentando a render te qual tu paresti
là dove armonizzando il ciel t’adombra,

Чтоб гений в нем внезапно не исчез,
Когда-б дерзнул воспеть, как ты предстала.
Осенена гармонией небес,

quando ne l’aere aperto ti solvesti?

О Беатриче, мне без покрывала!

66 Purgatorio · Canto XXXII

Tant’ eran li occhi miei fissi e attenti
a disbramarsi la decenne sete,
che li altri sensi m’eran tutti spenti.

Так приковал я взоры к ней, чтоб жажды
Десятилетней жар унять в крови,
Что вмиг во мне угаснул помысл каждый.

Ed essi quinci e quindi avien parete
di non caler—così lo santo riso
a sé traéli con l’antica rete!—;

Все скрылось с глаз, как будто из земли
Воздвиглись стены; так я изловился
Святой улыбкой в сеть былой любви!

quando per forza mi fu vòlto il viso
ver’ la sinistra mia da quelle dee,
perch’ io udi’ da loro un «Troppo fiso!»;

Но вдруг мой взор насильственно склонился
На тех богинь налево, лишь достиг
Ко мне их возглас: – “Как он углубился!”

e la disposizion ch’a veder èe
ne li occhi pur testé dal sol percossi,
sanza la vista alquanto esser mi fée.

И свойство глаз – лишаться зренья вмиг.
Как скоро солнце вдруг их поразило,
Оставило меня слепым на миг.

Ma poi ch’al poco il viso riformossi
(e dico ‘al poco’ per rispetto al molto
sensibile onde a forza mi rimossi),

Когда же свет вновь зренье ощутило
(Лишь малый свет в сравненьи с тем большим,
От коего я был оторван силой),–

vidi ’n sul braccio destro esser rivolto
lo glorïoso essercito, e tornarsi
col sole e con le sette fiamme al volto.

Я увидал, что воинством святым
Взято в пути направо направленье
К светильникам и к солнцу перед ним.

Come sotto li scudi per salvarsi
volgesi schiera, e sé gira col segno,
prima che possa tutta in sé mutarsi;

Как под покровом из щитов в сраженье
Полк кружит с знаменем, пока опять
Не встанет в строй, спасаясь в отступленье,–

quella milizia del celeste regno
che procedeva, tutta trapassonne
pria che piegasse il carro il primo legno.

Так Божьих сил передовая рать
Уж вся прошла, a дышлу вслед дружинам
Еще все медлил Гриф движенье дать.

Indi a le rote si tornar le donne,
e ’l grifon mosse il benedetto carco
sì, che però nulla penna crollonne.

Когда-ж к колесам стали жены чином,
Гриф тронул с места пресвятой ковчег,
При чем в пере не дрогнул ни едином.

La bella donna che mi trasse al varco
e Stazio e io seguitavam la rota
che fé l’orbita sua con minore arco.

И донна, коей я взведен на брег
Из волн, пошла со Стацием и мною
За колесом, свершавшим меньший бег.

Sì passeggiando l’alta selva vòta,
colpa di quella ch’al serpente crese,
temprava i passi un’angelica nota.

Так, в лес войдя (теперь пустой – виною
Поверившей когда-то Змию зла),
Мы шли под-лад с музыкой неземною.

Forse in tre voli tanto spazio prese
disfrenata saetta, quanto eramo
rimossi, quando Bëatrice scese.

На сколько в три полета вдаль стрела
Проносится, такое разстоянье
Пройдя, на землю дивная сошла.

Io senti’ mormorare a tutti «Adamo»;
poi cerchiaro una pianta dispogliata
di foglie e d’altra fronda in ciascun ramo.

– “Адам, Адамъ” я внял в толпе роптанье,
И к дереву – без листьев и цветов
На всех ветвях – столпилось все собранье.

La coma sua, che tanto si dilata
più quanto più è sù, fora da l’Indi
ne’ boschi lor per altezza ammirata.

Раскидывал там шире свой покров,
Чем выше рос, ствол дерева,– громада,
Какой не зрел и индус средь лесов.

«Beato se’, grifon, che non discindi
col becco d’esto legno dolce al gusto,
poscia che mal si torce il ventre quindi».

– “Хвала, о Гриф! Твой клюв не тронул яда
Ветвей на древе, сладкого в устах,
Но гибельного чреву мукой ада”.

Così dintorno a l’albero robusto
gridaron li altri; e l’animal binato:
«Sì si conserva il seme d’ogne giusto».

Так возле древа крепкого в толпах
Раздался клик, и существо двойное:
– “Так да блюдется правда в семенах!”

E vòlto al temo ch’elli avea tirato,
trasselo al piè de la vedova frasca,
e quel di lei a lei lasciò legato.

И колесницы дышло пресвятое
Повлек Грифон и с древом-сиротой
Связал его, как от него взятое.

Come le nostre piante, quando casca
giù la gran luce mischiata con quella
che raggia dietro a la celeste lasca,

Как наши злаки здесь (порою той,
Когда мешается с великим светом
Тот, что идет за Рыбами весной)

turgide fansi, e poi si rinovella
di suo color ciascuna, pria che ’l sole
giunga li suoi corsier sotto altra stella;

Вздуваются, чтоб обновиться цветом,
Всяк злак своим, покуда Феб коней
К другим созвездьям не направит с летом, –

men che di rose e più che di vïole
colore aprendo, s’innovò la pianta,
che prima avea le ramora sì sole.

Так, полное сперва сухих ветвей,
Вдруг оживясь, то древо цветом стало
Темнее роз, фиалки же светлей.

Io non lo ’ntesi, né qui non si canta
l’inno che quella gente allor cantaro,
né la nota soffersi tutta quanta.

Чей ум поймет? Чье ухо здесь внимало
Тем гимнам, кои делись там? Но сил
Имел я вынесть только их начало.

S’io potessi ritrar come assonnaro
li occhi spietati udendo di Siringa,
li occhi a cui pur vegghiar costò sì caro;

Имей я кисть представить, как смежил
Зеницы Аргус под напев свирели,
За что ценой он жизни заплатил,–

come pintor che con essempro pinga,
disegnerei com’ io m’addormentai;
ma qual vuol sia che l’assonnar ben finga.

Я-б, как художник, пишущий с модели,
Изобразил, как сну я предался;
Но где мне красок взять для этой цели?

Però trascorro a quando mi svegliai,
e dico ch’un splendor mi squarciò ’l velo
del sonno, e un chiamar: «Surgi: che fai?».

Итак, скажу, как сон мой прервался.
Как сна покров расторгся блеском света
И возгласом:–“Проснись! ты заспался”.

Quali a veder de’ fioretti del melo
che del suo pome li angeli fa ghiotti
e perpetüe nozze fa nel cielo,

Как на гору (да узрят роскошь цвета
Той яблони, чьи яблоки даны
В снедь ангелам предвечного совета)

Pietro e Giovanni e Iacopo condotti
e vinti, ritornaro a la parola
da la qual furon maggior sonni rotti,

Иоанн, Иаков, Петр возведены
И как их сны расторг глагол надежды,
Что расторгал и гробовые сны,

e videro scemata loro scuola
così di Moïsè come d’Elia,
e al maestro suo cangiata stola;

При чем уже не видели их вежды
Ни Моисея, ни Ильи, и сам
Учитель их уж изменил одежды,–

tal torna’ io, e vidi quella pia
sovra me starsi che conducitrice
fu de’ miei passi lungo ’l fiume pria.

Так, пробудившись, я увидел там
Благочестивую,– ту, что в красе девичьей
Вдоль вод казала путь моим стопам.

E tutto in dubbio dissi: «Ov’ è Beatrice?».
Ond’ ella: «Vedi lei sotto la fronda
nova sedere in su la sua radice.

И в страхе я спросил:–“Где Беатриче?”
И та:–“У корня древа возседит
Под новою листвой, полна величий.

Vedi la compagnia che la circonda:
li altri dopo ’l grifon sen vanno suso
con più dolce canzone e più profonda».

“Взгляни: вот сонм подруг её стоит;
Другие-ж все взнеслися за Грифоном.
Чу! как их песнь там в глубине гремитъ”.

E se più fu lo suo parlar diffuso,
non so, però che già ne li occhi m’era
quella ch’ad altro intender m’avea chiuso.

И что еще сказала мне об оном,
Не ведаю: мне зрелась лишь она,
Замкнувшая мой слух всем прочим тонам.

Sola sedeasi in su la terra vera,
come guardia lasciata lì del plaustro
che legar vidi a la biforme fera.

На почве чистой там возсев, одна,
Как страж, блюла ту колесницу мира,
Что существом двувидным спасена.

In cerchio le facevan di sé claustro
le sette ninfe, con quei lumi in mano
che son sicuri d’Aquilone e d’Austro.

Вокруг нея слились, как вкруг кумира,
Семь нимф, держа в светильниках огни,
Хранимые от Норда и Зефира.

«Qui sarai tu poco tempo silvano;
e sarai meco sanza fine cive
di quella Roma onde Cristo è romano.

–“Не долго быть тебе в лесной тени:
В великий Рим взнесешься силой чуда,
Где сам Христос – римлянин искони!

Però, in pro del mondo che mal vive,
al carro tieni or li occhi, e quel che vedi,
ritornato di là, fa che tu scrive».

“На блого миру, что живет так худо,
Зри колесннцу; что увидишь здесь,
Все запиши, когда придешь отсюда”.

Così Beatrice; e io, che tutto ai piedi
d’i suoi comandamenti era divoto,
la mente e li occhi ov’ ella volle diedi.

Так Беатриче. И, склоненный весь
К стопам её велений, ум и очи.
Как повелела, устремил я днесь.

Non scese mai con sì veloce moto
foco di spessa nube, quando piove
da quel confine che più va remoto,

Стремительно так никогда в мгле ночи
Из туч не сходит молния, когда
Из высших сфер дождь хлынет из всей мочи,

com’ io vidi calar l’uccel di Giove
per l’alber giù, rompendo de la scorza,
non che d’i fiori e de le foglie nove;

Как птица Зевса ринулась тогда
По дереву, сорвав с него с корою
И лист и цвет, и пала, как беда,

e ferì ’l carro di tutta sua forza;
ond’ el piegò come nave in fortuna,
vinta da l’onda, or da poggia, or da orza.

На колесницу с яростью такою,
Что та накренилась, как бот средь волн,
С бортов разимый в море бурей злою.

Poscia vidi avventarsi ne la cuna
del trïunfal veiculo una volpe
che d’ogne pasto buon parea digiuna;

И в колесницу, зыбкую как челн,
Голодная Лисица ворвалася,
Которой зев был всякой скверны полн.

ma, riprendendo lei di laide colpe,
la donna mia la volse in tanta futa
quanto sofferser l’ossa sanza polpe.

Но, укоризн мадонны устрашася,
От мерзких дел она пустилась в бег,
Насколько мог бежать скелет без мяса.

Poscia per indi ond’ era pria venuta,
l’aguglia vidi scender giù ne l’arca
del carro e lasciar lei di sé pennuta;

И вот, из стран, отколь сперва притек,
В ковчег опять Орел спустился бурно
И пухом крыл осыпал весь ковчег.

e qual esce di cuor che si rammarca,
tal voce uscì del cielo e cotal disse:
«O navicella mia, com’ mal se’ carca!».

И в высоте, в обители лазурной,
Раздавшись, скорби голос произнес:
–“О мой челнок!и как нагружен ты дурно!”

Poi parve a me che la terra s’aprisse
tr’ambo le ruote, e vidi uscirne un drago
che per lo carro sù la coda fisse;

И видел я: вот! между двух колес
Земля разверзлась, и Дракон выходит –
Пронзить ковчег хвостом своим насквозь.

e come vespa che ritragge l’ago,
a sé traendo la coda maligna,
trasse del fondo, e gissen vago vago.

И как оса из тела вновь выводит
Иглу,– так Змий, в себя вобрав хвост свой,
Отторг часть дна и, радостный, уходит.

Quel che rimase, come da gramigna
vivace terra, da la piuma, offerta
forse con intenzion sana e benigna,

Как глохнет поле сорною травой,
Так, что осталось, в пух Орла (забытый,
Быть может, с целью чистой и благой)

si ricoperse, e funne ricoperta
e l’una e l’altra rota e ’l temo, in tanto
che più tiene un sospir la bocca aperta.

Оделося, и были быстро скрыты
Колеса с дышлом им: уста без слов,
Чтоб вздох издать, не долее открыты.

Trasformato così ’l dificio santo
mise fuor teste per le parti sue,
tre sovra ’l temo e una in ciascun canto.

Преобразившись так, чертог Христов
Главы изводит из своих гнездилищ,
На дышле три и по одной с углов;

Le prime eran cornute come bue,
ma le quattro un sol corno avean per fronte:
simile mostro visto ancor non fue.

Рога быков – у первых трех чудилищ,
У всех других – по рогу на челе;
Век я не зрел столь мерзостных страшилищ.

Sicura, quasi rocca in alto monte,
seder sovresso una puttana sciolta
m’apparve con le ciglia intorno pronte;

Тверда, как крепость на крутой скале,
Сидит на нем Блудница на свободе
И наглый взор вкруг водит по земле.

e come perché non li fosse tolta,
vidi di costa a lei dritto un gigante;
e basciavansi insieme alcuna volta.

И, чтоб ее не потерять (невзгоде,
Кто был бы рад?), Гигант стоит с ней в ряд,
Ее целует он при всем народе.

Ma perché l’occhio cupido e vagante
a me rivolse, quel feroce drudo
la flagellò dal capo infin le piante;

Когда-ж в меня свой похотливый взгляд
Та кинула,– бичом любовник строгий
Ее избил от головы до пят.

poi, di sospetto pieno e d’ira crudo,
disciolse il mostro, e trassel per la selva,
tanto che sol di lei mi fece scudo

И волю дал, полн гнева и тревоги,
Он чудищу и так далеко в лес
Увлек ее, что гад сей многорогий

a la puttana e a la nova belva.

С Блудницею из глаз моих исчез.

67 Purgatorio · Canto XXXIII

‘Deus, venerunt gentes’, alternando
or tre or quattro dolce salmodia,
le donne incominciaro, e lagrimando;

“Deus venerunt gentes”… в сокрушенье,
То только трех, то четырех дев хор
Так, чередуясь, начал псалмопенье.

e Bëatrice, sospirosa e pia,
quelle ascoltava sì fatta, che poco
più a la croce si cambiò Maria.

И воздыхая,– скорбная с тех пор,–
Внимала Беатриче; лишь Мария
Имела у креста печальней взор,

Ma poi che l’altre vergini dier loco
a lei di dir, levata dritta in pè,
rispuose, colorata come foco:

Когда же дали девы пресвятые
Ей говорить, – с лицом как бы в огне,
Она востав, рекла слова такия:

‘Modicum, et non videbitis me;
et iterum, sorelle mie dilette,
modicum, et vos videbitis me’.

“Modicum, et non videbitis me
Et iterum, o милые подруги,
Modicum, et vos videbitis me”.

Poi le si mise innanzi tutte e sette,
e dopo sé, solo accennando, mosse
me e la donna e ’l savio che ristette.

Когда-ж семь жен пошли пред ней, как слуги,
Она, дав знак за нею вслед идти
Мне, донне и поэту в нашем круге,

Così sen giva; e non credo che fosse
lo decimo suo passo in terra posto,
quando con li occhi li occhi mi percosse;

Подвиглась в путь и, верно, десяти
Еще шагов в пути не совершила,
Как взором мне пронзила взор в пути

e con tranquillo aspetto «Vien più tosto»,
mi disse, «tanto che, s’io parlo teco,
ad ascoltarmi tu sie ben disposto».

И с видом ясным так проговорила:
–“Спеши; хочу беседовать с тобой:
Понять меня в тебе уже есть сила”.

Sì com’ io fui, com’ io dovëa, seco,
dissemi: «Frate, perché non t’attenti
a domandarmi omai venendo meco?».

Лишь я предстал, как долг велит, к святой,–
Она рекла:–“О! брат мой, что-ж о многом
Не спросишь ты, пока идешь со мной?”

Come a color che troppo reverenti
dinanzi a suo maggior parlando sono,
che non traggon la voce viva ai denti,

Что с тем бывает, кто в чрезмерно строгом
Почтении, со страхом говоря,
Едва сквозь зубы тянет слог за слогом,

avvenne a me, che sanza intero suono
incominciai: «Madonna, mia bisogna
voi conoscete, e ciò ch’ad essa è buono».

То было и со мной, и начал я
Неявственно:–“Вам ведомо, мадонна,
Что нужно мне, в чем блого для меня”.

Ed ella a me: «Da tema e da vergogna
voglio che tu omai ti disviluppe,
sì che non parli più com’ om che sogna.

И мне она:–“Хочу, чтоб непреклонно
Мужался ты, отбросив лишний стыд,
И говорил отныне не как сонный.

Sappi che ’l vaso che ’l serpente ruppe,
fu e non è; ma chi n’ha colpa, creda
che vendetta di Dio non teme suppe.

“Знай: тот сосуд, что Змием здесь разбит,–
Он бе и несть! Но Божеской десницы
Виновник зла – скупой не отвратит.

Non sarà tutto tempo sanza reda
l’aguglia che lasciò le penne al carro,
per che divenne mostro e poscia preda;

“И явится в свой час наследник птицы,
Разсыпавшей на колеснице пух,
Чтоб чудище родить из колесницы.

ch’io veggio certamente, e però il narro,
a darne tempo già stelle propinque,
secure d’ogn’ intoppo e d’ogne sbarro,

“Уж ясно вижу (и скажу то вслух):
Низводят день уж звезды в зодиаке,
Когда прорвет все грани некий дух.

nel quale un cinquecento diece e cinque,
messo di Dio, anciderà la fuia
con quel gigante che con lei delinque.

“Пятьсот и Пять и Десять – будут знаки
Послу с небес: пред ним падет та тварь
И тот Гигант, кто с ней грешит во мраке.

E forse che la mia narrazion buia,
qual Temi e Sfinge, men ti persuade,
perch’ a lor modo lo ’ntelletto attuia;

“И коль слова мои темны, как встарь
Фемиды речь иль Сфинкса, если смысла
Их не поймешь, как Сфинкса понял царь,–

ma tosto fier li fatti le Naiade,
che solveranno questo enigma forte
sanza danno di pecore o di biade.

“Наядами тебе пусть будут числа,
Пусть той загадки так разсеят мрак,
Чтоб на стадах и нивах смерть не висла.

Tu nota; e sì come da me son porte,
così queste parole segna a’ vivi
del viver ch’è un correre a la morte.

“Заметь же их и, как их слышал, так
Всем передай свои влачащим лета
В той жизни, где все к смерти есть лишь шаг.

E aggi a mente, quando tu le scrivi,
di non celar qual hai vista la pianta
ch’è or due volte dirubata quivi.

“И, записав их, не укрой от света.
Как два раза пред взором у тебя
Расхищено здесь было древо это.

Qualunque ruba quella o quella schianta,
con bestemmia di fatto offende a Dio,
che solo a l’uso suo la creò santa.

“Кто-ж расхищает древо, не любя,
Тот хульным делом оскорбляет Бога,
Что освятил то древо для Себя.

Per morder quella, in pena e in disio
cinquemilia anni e più l’anima prima
bramò colui che ’l morso in sé punio.

“3а этот грех дух первый, мучась строго,
Пять тысяч лет и боле ждал Того,
Кто искупил сей грех, страдав так много.

Dorme lo ’ngegno tuo, se non estima
per singular cagione esser eccelsa
lei tanto e sì travolta ne la cima.

“Спит разум твой, коль не поймет, с чего
Так вознеслось то древо без границы.
И почему так дивен верх его?

E se stati non fossero acqua d’Elsa
li pensier vani intorno a la tua mente,
e ’l piacer loro un Piramo a la gelsa,

“Увы! не будь дум тщетных вереницы
Волнами Эльсы для души твоей
И ложь их – тем, чем был для шелковицы

per tante circostanze solamente
la giustizia di Dio, ne l’interdetto,
conosceresti a l’arbor moralmente.

“Встарь Пирам, ты-б уже из сих вещей
Мог нравственно понять, как правосудно
Бог воспретил касаться сих ветвей.

Ma perch’ io veggio te ne lo ’ntelletto
fatto di pietra e, impetrato, tinto,
sì che t’abbaglia il lume del mio detto,

“Но, убедясь, что твой разсудок скудный
Окаменел и темен стал в грехах
И снесть не может свет сей речи трудной,

voglio anco, e se non scritto, almen dipinto,
che ’l te ne porti dentro a te per quello
che si reca il bordon di palma cinto».

“Хочу, чтоб ты носил его в мечтах,
Коль не в чертах, так в красках, как приносит
Паломник жезл свой в пальмовых ветвяхъ”.

E io: «Sì come cera da suggello,
che la figura impressa non trasmuta,
segnato è or da voi lo mio cervello.

И я: “Как воск уже навеки носит
Все то, что в нем изобразит печать.
Так ваших слов мой мозг с себя не сбросит.

Ma perché tanto sovra mia veduta
vostra parola disïata vola,
che più la perde quanto più s’aiuta?».

“Но для чего так должно возлетать
Глаголу вашему превыше долу,
Что ум за ним не в силах поспевать?”

«Perché conoschi», disse, «quella scuola
c’hai seguitata, e veggi sua dottrina
come può seguitar la mia parola;

– “Затем, чтоб ты”, сказала, “понял школу,
За коей шел, чтоб знал, как не следит
Её ученье моему глаголу

e veggi vostra via da la divina
distar cotanto, quanto si discorda
da terra il ciel che più alto festina».

“И как ваш путь настолько-ж отстоит
От Божеских, насколько выше меты
Земной тот круг, что выше всех паритъ”.

Ond’ io rispuosi lei: «Non mi ricorda
ch’i’ stranïasse me già mai da voi,
né honne coscïenza che rimorda».

И я:–“Не помню, чтоб в былые леты
Когда-нибудь я в чем чуждался вас,
И совести не страшны мне изветы”.

«E se tu ricordar non te ne puoi»,
sorridendo rispuose, «or ti rammenta
come bevesti di Letè ancoi;

– “И если все забыл на этот разъ”,
С улыбкой мне она,–“тому виною,
Что ты испил из Леты лишь сейчас.

e se dal fummo foco s’argomenta,
cotesta oblivïon chiaro conchiude
colpa ne la tua voglia altrove attenta.

“Как дым пожар являет нам порою,
Так в сем забвеньи, ясно вижу я,
Иной предмет был в мыслях пред тобою.

Veramente oramai saranno nude
le mie parole, quanto converrassi
quelle scovrire a la tua vista rude».

“Аминь, аминь, отныне речь моя
Откроется, насколько грубым зреньем
Ты в силах снесть глубокий смысл её”.

E più corusco e con più lenti passi
teneva il sole il cerchio di merigge,
che qua e là, come li aspetti, fassi,

Уж пламенней и с большим замедленьем
Вступало солнце в полдень средь высот,
Лежащий розно с каждым положеньем,

quando s’affisser, sì come s’affigge
chi va dinanzi a gente per iscorta
se trova novitate o sue vestigge,

Как вдруг семь дев замедлили (как тот,
Кто, шествуя перед толпой народной,
Пред чем-нибудь вдруг замедляет ход),–

le sette donne al fin d’un’ombra smorta,
qual sotto foglie verdi e rami nigri
sovra suoi freddi rivi l’alpe porta.

У бледной тени рощи, с тою сходной,
Какую в Альпах видим средь прохлад
Листвы и сосен у воды холодной.

Dinanzi ad esse Ëufratès e Tigri
veder mi parve uscir d’una fontana,
e, quasi amici, dipartirsi pigri.

Лились пред нами, мнилось мне, Евфрат
И Тигр, струясь из одного исхода
И расходясь, как с братом нежный брат.

«O luce, o gloria de la gente umana,
che acqua è questa che qui si dispiega
da un principio e sé da sé lontana?».

–“О свет! о честь всего земного рода!
Что за вода? Зачем один исток
Себя здесь делит в два водопровода?”

Per cotal priego detto mi fu: «Priega
Matelda che ’l ti dica». E qui rispuose,
come fa chi da colpa si dislega,

И та: – “Спроси, что это за поток,
Матильду, братъ”.– И ей, спеша с ответом,
Как бы затем, чтоб снять с себя упрек,

la bella donna: «Questo e altre cose
dette li son per me; e son sicura
che l’acqua di Letè non gliel nascose».

Прекрасная:–“Он слышал уж об этом
И о другом, и Леты он в волнах
Едва-ль утратил память к сим предметамъ”.

E Bëatrice: «Forse maggior cura,
che spesse volte la memoria priva,
fatt’ ha la mente sua ne li occhi oscura.

И Беатриче:–“Об иных делах
Заботой часто думы в нас покрыты,
Они затмили свет в его очах.

Ma vedi Eünoè che là diriva:
menalo ad esso, e come tu se’ usa,
la tramortita sua virtù ravviva».

“Но вот струится Эвноэ! Веди ты
Его к нему и, по обычью, в нем
Возстанови всю мощь и дух убитый”.

Come anima gentil, che non fa scusa,
ma fa sua voglia de la voglia altrui
tosto che è per segno fuor dischiusa;

Как кроткая, послушная во всем,
Как та, кому чужая власть законом,
Коль скоро ей дают намек о том,–

così, poi che da essa preso fui,
la bella donna mossesi, e a Stazio
donnescamente disse: «Vien con lui».

Прекрасная, подав мне длань, по склонам
Пошла к реке, и Стацию:–“Иди
За ним!” рекла, как подобает доннам.

S’io avessi, lettor, più lungo spazio
da scrivere, i’ pur cantere’ in parte
lo dolce ber che mai non m’avria sazio;

Имей я места боле впереди,
Воспел бы я, читатель, хоть отчасти,
Вкус вод, восторг рождающих в груди.

ma perché piene son tutte le carte
ordite a questa cantica seconda,
non mi lascia più ir lo fren de l’arte.

Но, как уже полны теперь все части
Второй канцоны, то, закончив лист,
Не выйду я из-под искусства власти.

Io ritornai da la santissima onda
rifatto sì come piante novelle
rinovellate di novella fronda,

Как в новую листву одет, душист
И свеж, встает злак новый, так от бездны
Святейших волн я возвратился чист

puro e disposto a salire a le stelle.

И весь готов вознесться в страны звездны.

Paradiso

Thirty-three cantos: the ascent through the spheres to the Empyrean and the vision of the Love that moves the sun and the other stars.

68 Paradiso · Canto I

La gloria di colui che tutto move
per l’universo penetra, e risplende
in una parte più e meno altrove.

Кто движет все, Тот наполняет славой
Весь мир; но мир во блеск Его одет
Где более, где меньше величаво.

Nel ciel che più de la sua luce prende
fu’ io, e vidi cose che ridire
né sa né può chi di là sù discende;

На небе – там, где наибольший свет,–
Я был и видел то, о чем поведать,
В наш свет сойдя, ни слов, ни силы нет.

perché appressando sé al suo disire,
nostro intelletto si profonda tanto,
che dietro la memoria non può ire.

Зане наш ум, едва успев изведать.
Предел всех дум, теряется так в нем,
Что ничего не в силах память ведать.

Veramente quant’ io del regno santo
ne la mia mente potei far tesoro,
sarà ora materia del mio canto.

Но все, что мог я в царстве том святом
Собрать сокровищ в памяти, – предметом
Да будет в песнопении моем.

O buono Appollo, a l’ultimo lavoro
fammi del tuo valor sì fatto vaso,
come dimandi a dar l’amato alloro.

О Аполлон! в труде последнем этом
Дозволь сосудом мне той силы быть,
Что лавры в дар приносит нам, поэтам.

Infino a qui l’un giogo di Parnaso
assai mi fu; ma or con amendue
m’è uopo intrar ne l’aringo rimaso.

Доныне на одну лишь смел всходить
Вершину я Парнаса; средь арены
Здесь должен уж на обе я вступить.

Entra nel petto mio, e spira tue
sì come quando Marsïa traesti
de la vagina de le membra sue.

Наполни-ж грудь мне; жар вдохни мне в вены,
С которым сам ты некогда извлек
У Марсия из их вместилищ члены.

O divina virtù, se mi ti presti
tanto che l’ombra del beato regno
segnata nel mio capo io manifesti,

Дай силы мне, божественный, чтоб мог
Явить хоть тень того, что в миг мне оный
Отбросил в память светлый тот чертог.

vedra’mi al piè del tuo diletto legno
venire, e coronarmi de le foglie
che la materia e tu mi farai degno.

И узришь ты. как я под твой зеленый.
Тобой любимый лавр приду, и ты
Почтишь меня его листов короной.

Sì rade volte, padre, se ne coglie
per trïunfare o cesare o poeta,
colpa e vergogna de l’umane voglie,

Так редко, отче, с лавра рвут листы,
Чтоб цезаря венчать, или поэта
(О стыд, о грех житейской суеты!), –

che parturir letizia in su la lieta
delfica deïtà dovria la fronda
peneia, quando alcun di sé asseta.

Что радостью ты, бог Дельфийский света.
Исполнишься, коль за пенейский дар
Хоть кто-нибудь прославить древо это.

Poca favilla gran fiamma seconda:
forse di retro a me con miglior voci
si pregherà perché Cirra risponda.

За малой искрой следует пожар:
Так Цирра в голос лучший вслед за нами,
Быть может, ниспошлет священный жар.

Surge ai mortali per diverse foci
la lucerna del mondo; ma da quella
che quattro cerchi giugne con tre croci,

Исходит к смертным разными вратами
Светильник дня; но только там, слиты
Четыре круга где с тремя крестами.

con miglior corso e con migliore stella
esce congiunta, e la mondana cera
più a suo modo tempera e suggella.

Средь лучших звезд, полн славы, в высоты
Восходит он, кладя полней и шире
На воск земной свой оттиск красоты.

Fatto avea di là mane e di qua sera
tal foce, e quasi tutto era là bianco
quello emisperio, e l’altra parte nera,

И был почти уж вечер в здешнем мире
И утро там, и стало все бело
В полсфере той. а в сей – черно в эфире,

quando Beatrice in sul sinistro fianco
vidi rivolta e riguardar nel sole:
aguglia sì non li s’affisse unquanco.

Когда, налево вознося чело,
Вперила в солнце Беатриче око:
Орлице ввек так не взглянуть светло,

E sì come secondo raggio suole
uscir del primo e risalire in suso,
pur come pelegrin che tornar vuole,

И как второй исходит луч высоко
От первого, и мчится к высотам,
Как странник, в дом спешащий издалека.–

così de l’atto suo, per li occhi infuso
ne l’imagine mia, il mio si fece,
e fissi li occhi al sole oltre nostr’ uso.

Так взором тем, переданным очам
Души моей, дана мне вдруг свобода
На солнце зреть, как лишь возможно там:

Molto è licito là, che qui non lece
a le nostre virtù, mercé del loco
fatto per proprio de l’umana spece.

Там многое возможно, в чем природа 5
Здесь отказала: ибо те края
Бог создал в собственность людского рода.

Io nol soffersi molto, né sì poco,
ch’io nol vedessi sfavillar dintorno,
com’ ferro che bogliente esce del foco;

То был лишь миг, но все-ж заметил я,
Как все кругом пылало; так, расплавлен
Металл в горну, исходит из огня.

e di sùbito parve giorno a giorno
essere aggiunto, come quei che puote
avesse il ciel d’un altro sole addorno.

Вдруг, мнилось мне, был день ко дню прибавлен:
Как будто Тем, Кто может все, вдруг был
Другого солнца в небе шар поставлен.

Beatrice tutta ne l’etterne rote
fissa con li occhi stava; e io in lei
le luci fissi, di là sù rimote.

И, взор вперя в колеса вечных сил,
Передо мной стояла Беатриче,
А я, вне мира, взор в нее вперил.

Nel suo aspetto tal dentro mi fei,
qual si fé Glauco nel gustar de l’erba
che ’l fé consorto in mar de li altri dèi.

Я чуял то-ж, узрев ее в величье,
Что Главк в тот миг, как, трав вкусивши снедь,
Как бог морской, он стал волны добычей.

Trasumanar significar per verba
non si poria; però l’essemplo basti
a cui esperïenza grazia serba.

Сверхчеловечность как уразуметь
Из наших слов? Пойми-ж в примере этом
Tö всяк, кому даст Благость небо зреть.

S’i’ era sol di me quel che creasti
novellamente, amor che ’l ciel governi,
tu ’l sai, che col tuo lume mi levasti.

Я был ли дух, иль тело, мчась к планетам.
То знаешь Ты, Правитель сфер святой,
Любовь, вознесшая меня к ним светом.

Quando la rota che tu sempiterni
desiderato, a sé mi fece atteso
con l’armonia che temperi e discerni,

Когда же глянул я на вечный строй
К тебе стремящихся кругов всемирных
С гармонией, направленной тобой,

parvemi tanto allor del cielo acceso
de la fiamma del sol, che pioggia o fiume
lago non fece alcun tanto disteso.

Увидел вдруг я ширь пространств эфирных
Во пламени: ни дождь, ни рек волна
Не создают таких озер обширных.

La novità del suono e ’l grande lume
di lor cagion m’accesero un disio
mai non sentito di cotanto acume.

Великий свет и звуков новизна
Зажгли во мне желанье знать, какая
Причина этих звуков быть должна.

Ond’ ella, che vedea me sì com’ io,
a quïetarmi l’animo commosso,
pria ch’io a dimandar, la bocca aprio

И Та, Кто зрит меня, как сам себя я, –
Чтоб успокоить мой смущенный дух.–
Речь повела, вопрос предупреждая,

e cominciò: «Tu stesso ti fai grosso
col falso imaginar, sì che non vedi
ciò che vedresti se l’avessi scosso.

И начала: – “Смущен твой взор и слух
От лживых дум! Затем-то и не зришь ты
Того, что-б мог, будь ты к тем думам глух.

Tu non se’ in terra, sì come tu credi;
ma folgore, fuggendo il proprio sito,
non corse come tu ch’ad esso riedi».

“Не на земле уж ты теперь, как мнишь ты;
Но молния, исшед из стран родных.
Не так быстра, как быстро вверх паришь ты”.

S’io fui del primo dubbio disvestito
per le sorrise parolette brevi,
dentro ad un nuovo più fu’ inretito

Лишь первого сомненья глас затих
От слов немногих, сказанных с улыбкой.
Как вновь я был сомненьем схвачен вмиг;

e dissi: «Già contento requïevi
di grande ammirazion; ma ora ammiro
com’ io trascenda questi corpi levi».

И я: – “Прогнал я главный мрак ошибки;
Но все-ж мне дивно, как я здесь пройду
Сквозь легких тел, как некий призрак зыбкий?”

Ond’ ella, appresso d’un pïo sospiro,
li occhi drizzò ver’ me con quel sembiante
che madre fa sovra figlio deliro,

И вот, вздохнув, как будто мне к стыду.
Она в меня с тем видом взор вперяет.
Как мать глядит на детище в бреду,

e cominciò: «Le cose tutte quante
hanno ordine tra loro, e questo è forma
che l’universo a Dio fa simigliante.

И говорит: – “Всю тварь соединяет
Взаимный строй; таков строй дивный тот,
Что он весь мир Творцу уподобляет.

Qui veggion l’alte creature l’orma
de l’etterno valore, il qual è fine
al quale è fatta la toccata norma.

“В том строе зрит созданий высших род
След вечной Силы: в ней, как в идеале.
Тот общий строй в созданиях живет.

Ne l’ordine ch’io dico sono accline
tutte nature, per diverse sorti,
più al principio loro e men vicine;

“И в этот строй наклонны уж вначале
Все существа; но ставит разный рок
Тех ближе к их началу, этих – дале.

onde si muovono a diversi porti
per lo gran mar de l’essere, e ciascuna
con istinto a lei dato che la porti.

“Всех к пристаням различным мчит поток
В великом море бытия; дарует
Он всем инстинкт, который бы их влек.

Questi ne porta il foco inver’ la luna;
questi ne’ cor mortali è permotore;
questi la terra in sé stringe e aduna;

“Там он огонь к луне стремит; волнует,
Как двигатель, в сердцах у смертных кровь;
Там землю в шар сжимает и связует.

né pur le creature che son fore
d’intelligenza quest’ arco saetta,
ma quelle c’hanno intelletto e amore.

“И не на тех одних, в ком нет следов
Разумности, лук этот мечет стрелы.
Но и на тех, в ком разум и любовь.

La provedenza, che cotanto assetta,
del suo lume fa ’l ciel sempre quïeto
nel qual si volge quel c’ha maggior fretta;

“Так промысл Божий, мир устроив целый,
Дал также в небе свету колыбель,
Где высший круг свершает путь свой смелый.

e ora lì, come a sito decreto,
cen porta la virtù di quella corda
che ciò che scocca drizza in segno lieto.

“И в этот край, родимый нам, отсель
Та тетива нас мчит порывом духа,
Которая все мечет прямо в цель.

Vero è che, come forma non s’accorda
molte fïate a l’intenzion de l’arte,
perch’ a risponder la materia è sorda,

“Но в форму иногда неполно, сухо
Отлита мысль художника, зане
Материя противится ей глухо.

così da questo corso si diparte
talor la creatura, c’ha podere
di piegar, così pinta, in altra parte;

“Тогда-то тварь, стремленье к вышине
Покинув (выбора имея волю),
Спешит уже бежать не к той стране,–

e sì come veder si può cadere
foco di nube, sì l’impeto primo
l’atterra torto da falso piacere.

“(Так падает, стремясь к земному полю,
Огонь из туч).– отходит же, избрав
Путь ложных благ, чтоб пасть к земле в неволю.

Non dei più ammirar, se bene stimo,
lo tuo salir, se non come d’un rivo
se d’alto monte scende giuso ad imo.

“Дивись настолько-ж (коль мой вывод прав)
Подъему своему, как токам водным.
С высоких гор бегущим вниз стремглав.

Maraviglia sarebbe in te se, privo
d’impedimento, giù ti fossi assiso,
com’ a terra quïete in foco vivo».

“Такое-ж диво было-б, коль свободным
Став от препон, ты-б медлил до сих пор,
Как если бы огонь с землей стал сроднымъ”.

Quinci rivolse inver’ lo cielo il viso.

И в небо вновь она вперила взор.

69 Paradiso · Canto II

O voi che siete in piccioletta barca,
desiderosi d’ascoltar, seguiti
dietro al mio legno che cantando varca,

Вступление.– Подъем на небо луны.– Пятна на луне.– Влияния небес.
О вы, за мной пустившиеся в ломкой,
Простой ладье, внимательно следя

tornate a riveder li vostri liti:
non vi mettete in pelago, ché forse,
perdendo me, rimarreste smarriti.

За кораблем, где мчусь я с песнью громкой,–
Вернитесь вспять и, на берег взойдя.
Не устремляйтесь в океан, в котором.

L’acqua ch’io prendo già mai non si corse;
Minerva spira, e conducemi Appollo,
e nove Muse mi dimostran l’Orse.

Отстав от нас, утратите вождя!
Никто не плыл, где мчусь я в беге скором;
Мне вождь Минерва, кормчий – Аполлон.

Voialtri pochi che drizzaste il collo
per tempo al pan de li angeli, del quale
vivesi qui ma non sen vien satollo,

И девять Муз Медведиц кажут взорам.
Но вы, немногие, что от пелен
К небесному всегда тянулись хлебу

metter potete ben per l’alto sale
vostro navigio, servando mio solco
dinanzi a l’acqua che ritorna equale.

(Насытив, голод снова будит он)
В морскую ширь, почуяв в том потребу,
Вы можете пустить свой челн, держась

Que’ glorïosi che passaro al Colco
non s’ammiraron come voi farete,
quando Iasón vider fatto bifolco.

Моей бразды средь волн, ведущих к небу.
Не так дивил, в Колхиду устремясь,
Бойцов своих Язон, представ однажды

La concreata e perpetüa sete
del deïforme regno cen portava
veloci quasi come ’l ciel vedete.

Им пахарем, как удивлю я вас.
Почти так быстро, как из вас зрит каждый
Вращенье сфер,– нас в мир, приявший вид

Beatrice in suso, e io in lei guardava;
e forse in tanto in quanto un quadrel posa
e vola e da la noce si dischiava,

Создателя, стремил дух вечной жажды.
На Донну я глядел, она – в зенит,
И с быстротой такой же, как до меты

giunto mi vidi ove mirabil cosa
mi torse il viso a sé; e però quella
cui non potea mia cura essere ascosa,

Стрела домчится, чуть с замка слетит,–
Достиг я стран, где чудные предметы
Влекли мой взор. И Та, чей ум везде

volta ver’ me, sì lieta come bella,
«Drizza la mente in Dio grata», mi disse,
«che n’ha congiunti con la prima stella».

Всем помыслам моим дает ответы,
Вся в радости и в дивной красоте:
– “Пролей”, рекла, “пролей Творцу хваленье!

Parev’ a me che nube ne coprisse
lucida, spessa, solida e pulita,
quasi adamante che lo sol ferisse.

Смотри: вознес Он к первой нас звезде”.
Казалось, облак нас покрыл в мгновенье,
Густой и плотный, ливший свет вокруг,

Per entro sé l’etterna margarita
ne ricevette, com’ acqua recepe
raggio di luce permanendo unita.

Как бриллиант на солнце, в отраженье.
И внутрь себя безсмертный тот жемчуг
Так принял нас, как, пребывая целой,

S’io era corpo, e qui non si concepe
com’ una dimensione altra patio,
ch’esser convien se corpo in corpo repe,

Вода приемлет луч, упавший вдруг.
Коль я был плоть (и чей здесь разум смелый
Поймет, как можно два пространства слить

accender ne dovria più il disio
di veder quella essenza in che si vede
come nostra natura e Dio s’unio.

Так, чтоб из двух одно слиялось тело?),–
В нас диво то должно бы жар вселить
Скорей постичь той тайны смысл искомый,

Lì si vedrà ciò che tenem per fede,
non dimostrato, ma fia per sé noto
a guisa del ver primo che l’uom crede.

Как мог с Собой нас Бог соединить.
Там узрим то, с чем верой здесь знакомы,
Без доводов, как с истиной простой,

Io rispuosi: «Madonna, sì devoto
com’ esser posso più, ringrazio lui
lo qual dal mortal mondo m’ha remoto.

Принявшей вид первичной аксиомы.
Я отвечал:– “Мадонна, пред тобой
Того, Кем так взнесен я благодатно,

Ma ditemi: che son li segni bui
di questo corpo, che là giuso in terra
fan di Cain favoleggiare altrui?».

Как лишь могу, благодарю душой.
“Но на луне что значат эти пятна?
На них взирая многие века,

Ella sorrise alquanto, e poi «S’elli erra
l’oppinïon», mi disse, «d’i mortali
dove chiave di senso non diserra,

Про Каина толкует люд превратно”.
И, усмехнувшись мне в ответ слегка,
Она: – “Коль там ум смертных в мраке бродит,

certo non ti dovrien punger li strali
d’ammirazione omai, poi dietro ai sensi
vedi che la ragione ha corte l’ali.

Где чувств ключи не отопрут замка,
“То почему стрела сомненья входит
Здесь в грудь твою? Разсудок, данный вам,

Ma dimmi quel che tu da te ne pensi».
E io: «Ciò che n’appar qua sù diverso
credo che fanno i corpi rari e densi».

Ты видишь, крыл вслед чувствам не находит.
“Но как о том, скажи, ты мыслишь сам?”
И я: – “Те пятна приписать бы можно

Ed ella: «Certo assai vedrai sommerso
nel falso il creder tuo, se bene ascolti
l’argomentar ch’io li farò avverso.

Сгущенным и разреженным теламъ”.
И та:– “Сейчас увидишь, как ничтожна
Такая мысль, когда твой ум отверзт

La spera ottava vi dimostra molti
lumi, li quali e nel quale e nel quanto
notar si posson di diversi volti.

Внимать тому, что я скажу неложно.
“Вам круг восьмой являет много звезд,
В количестве и качестве которых

Se raro e denso ciò facesser tanto,
una sola virtù sarebbe in tutti,
più e men distributa e altrettanto.

Различный вид их можно зреть окрест.
“Будь сила в том, как густ и редок хор их,–
Полны-б все были или равных сил,

Virtù diverse esser convegnon frutti
di princìpi formali, e quei, for ch’uno,
seguiterieno a tua ragion distrutti.

Иль более и менее лишь скорых.
“Различье-ж в силах звездных породил
Принцип формальный; кроме-ж той единой,

Ancor, se raro fosse di quel bruno
cagion che tu dimandi, o d’oltre in parte
fora di sua materia sì digiuno

Другия ты причины сокрушил.
“Когда-б,– как мыслишь,– пящуг тех причиной
Была прозрачность,– на планете сей

esto pianeto, o, sì come comparte
lo grasso e ’l magro un corpo, così questo
nel suo volume cangerebbe carte.

Являлась бы долина за долиной
“Без вещества, иль, как в телах людей,
Где тук иль плоть слоями, вся планета

Se ’l primo fosse, fora manifesto
ne l’eclissi del sol, per trasparere
lo lume come in altro raro ingesto.

Была-б из тонких и густых частей.
“Будь первое, то видно-б было это
При солнечном затменьи: сквозь потерь

Questo non è: però è da vedere
de l’altro; e s’elli avvien ch’io l’altro cassi,
falsificato fia lo tuo parere.

Материи мы зрели-б проблеск света.
“Но этого, однако, нет. Теперь
Второй разрушу довод твой: тогда я

S’elli è che questo raro non trapassi,
esser conviene un termine da onde
lo suo contrario più passar non lassi;

Твой силлогизм разстрою весь, поверь.
“Положим, что та тонкость не сквозная;
Тогда должна быть грань, где наконец

e indi l’altrui raggio si rifonde
così come color torna per vetro
lo qual di retro a sé piombo nasconde.

Не пропускает света часть густая.
“Где должен луч свой отразить венец,
Как красок блеск от плоскости зеркальной,

Or dirai tu ch’el si dimostra tetro
ivi lo raggio più che in altre parti,
per esser lì refratto più a retro.

За коей скрыт от наших глаз свинец.
“Ты скажешь мне: тут луч первоначальный
Тусклее стал, чем на местах вокруг.

Da questa instanza può deliberarti
esperïenza, se già mai la provi,
ch’esser suol fonte ai rivi di vostr’ arti.

Выв отражен назад в стране той дальной.
“Но довод свой ты сам разрушишь вдруг.
Коль сделаешь сей опыт: это главный

Tre specchi prenderai; e i due rimovi
da te d’un modo, e l’altro, più rimosso,
tr’ambo li primi li occhi tuoi ritrovi.

Источник ваш, начало всех наук.
“Три зеркала возьми и стань на равной
Дистанции к двум первым, а вдали

Rivolto ad essi, fa che dopo il dosso
ti stea un lume che i tre specchi accenda
e torni a te da tutti ripercosso.

Меж ними третье помести исправно.
“И, взор вперя в них, за спиной вели
Зажечь свечу, чтоб трем светила верно

Ben che nel quanto tanto non si stenda
la vista più lontana, lì vedrai
come convien ch’igualmente risplenda.

И чтоб лучи к тебе от них пришли.
“Хоть образ твой от дальнего наверно
Придет слабей, по все-ж заметишь ты,

Or, come ai colpi de li caldi rai
de la neve riman nudo il suggetto
e dal colore e dal freddo primai,

Что все они светятся равномерно.
“Теперь – как при влияньи теплоты
От мест, покровом снежным защищенных,

così rimaso te ne l’intelletto
voglio informar di luce sì vivace,
che ti tremolerà nel suo aspetto.

И прежний цвет и холод отняты,–
“И в помыслах, так точно измененных,
Твоих хочу разлить я свет живой,

Dentro dal ciel de la divina pace
si gira un corpo ne la cui virtute
l’esser di tutto suo contento giace.

Сияющий для глаз твоих смущенных.
“В том небе, где божественный покой,
В движеньи круг, чья сила в нем хранимым

Lo ciel seguente, c’ha tante vedute,
quell’ esser parte per diverse essenze,
da lui distratte e da lui contenute.

Субстанциям дарует жизнь собой.
“Круг близ него, полн звезд в их хоре зримом,
Ту жизнь дробит по прочим существам,

Li altri giron per varie differenze
le distinzion che dentro da sé hanno
dispongono a lor fini e lor semenze.

Отличным от него, но им творимым.
“Круги затем по разным степеням,
Различье сил, что из кругов исходят,

Questi organi del mondo così vanno,
come tu vedi omai, di grado in grado,
che di sù prendono e di sotto fanno.

Приспособляют к целям и делам.
“Сии-то мира органы так сходят,
Как видишь, со ступени на ступень,

Riguarda bene omai sì com’ io vado
per questo loco al vero che disiri,
sì che poi sappi sol tener lo guado.

Что сверху вниз небесное низводят.
“Заметь же здесь, как я чрез эту сень
Все восхожу до истин вожделенных,

Lo moto e la virtù d’i santi giri,
come dal fabbro l’arte del martello,
da’ beati motor convien che spiri;

Чтоб ты один все ясно зрел, как день.
“Движения и силы сфер священных –
Как молота искусство в кузнеце,–

e ’l ciel cui tanti lumi fanno bello,
de la mente profonda che lui volve
prende l’image e fassene suggello.

Находят жизнь в правителях блаженных.
“И небо в звездном пламенном венце
Из бездн Ума,– Чьей силою кружится,–

E come l’alma dentro a vostra polve
per differenti membra e conformate
a diverse potenze si risolve,

Приемлет вид свой и печать в лице.
“И как душа, что в бренных вас таится
По разным членам, применяясь к их

così l’intelligenza sua bontate
multiplicata per le stelle spiega,
girando sé sovra sua unitate.

Различным отправленьям, в вас дробится,
“Так Разум высший благость сил святых
В мильонах звезд являет раздробленной,

Virtù diversa fa diversa lega
col prezïoso corpo ch’ella avviva,
nel qual, sì come vita in voi, si lega.

Вращаясь Сам в единстве лиц Своих.
“Различьем сил различно сопряженный
С безценным телом, что Он сам живит,

Per la natura lieta onde deriva,
la virtù mista per lo corpo luce
come letizia per pupilla viva.

Он связан с ним, как жизнь в вас плоти бренной.
“Из радостной природы, в мир излит,
Дух смешанный сияет в теле этом,

Da essa vien ciò che da luce a luce
par differente, non da denso e raro;
essa è formal principio che produce,

Как радостью зеница глаз блестит.
“Мильоны звезд и различает светом
Сей дух, а не состава плотность их;

conforme a sua bontà, lo turbo e ’l chiaro».

Лишь сей принцип формальный шлет планетам

70 Paradiso · Canto III

Quel sol che pria d’amor mi scaldò ’l petto,
di bella verità m’avea scoverto,
provando e riprovando, il dolce aspetto;

Так логикой своею то светило,
Что некогда мне сердце страстью жгло,
Прекрасный лик мне истины открыло.

e io, per confessar corretto e certo
me stesso, tanto quanto si convenne
leva’ il capo a proferer più erto;

И я,– чтоб высказать, как я светло
Все зрю теперь, – к ней, сколько подобало,
Чтоб дать ответ, уже подъял чело,

ma visïone apparve che ritenne
a sé me tanto stretto, per vedersi,
che di mia confession non mi sovvenne.

Как вдруг мой взор так сильно приковало
Одно видение, что намять не могла
Мне подсказать ответа, как желала.

Quali per vetri trasparenti e tersi,
o ver per acque nitide e tranquille,
non sì profonde che i fondi sien persi,

И как на гладкой плоскости стекла
Или в воде прозрачной, без волненья,
Где дна глубокая не скрыла мгла,

tornan d’i nostri visi le postille
debili sì, che perla in bianca fronte
non vien men forte a le nostre pupille;

От наших лиц мы видим отраженья
Столь слабые, что белых перлов нить
На белом лбу заметнее для зренья:

tali vid’ io più facce a parlar pronte;
per ch’io dentro a l’error contrario corsi
a quel ch’accese amor tra l’omo e ’l fonte.

Так много лиц, готовых говорить,
Узрев, я впал в обман, тому противный,
В каком Нарцис источник стал любить.

Sùbito sì com’ io di lor m’accorsi,
quelle stimando specchiati sembianti,
per veder di cui fosser, li occhi torsi;

И я, когда заметил вид их дивный,
Мной принятый за отраженье лиц,–
Чтоб их самих видать,– назад порывно

e nulla vidi, e ritorsili avanti
dritti nel lume de la dolce guida,
che, sorridendo, ardea ne li occhi santi.

Взглянул, но, не увидя, взор зениц
Опять вперил в Мадонну, мне с улыбкой
Из глаз святых метнувшей блеск зарниц,–

«Non ti maravigliar perch’ io sorrida»,
mi disse, «appresso il tuo püeril coto,
poi sopra ’l vero ancor lo piè non fida,

– “О, не дивись, что детскою ошибкой
Мою улыбку вызвал ты”, рекла;
“Все к истине идешь стопой ты зыбкой,

ma te rivolve, come suole, a vòto:
vere sustanze son ciò che tu vedi,
qui rilegate per manco di voto.

“Все в пустоту стремишься, как сперва!
Здесь ссылка тем, кто не соблюл обета,
И, что ты зришь, то, верь мне, существа.

Però parla con esse e odi e credi;
ché la verace luce che le appaga
da sé non lascia lor torcer li piedi».

“Начни-ж к ним речь и с верой жди ответа:
Свет истинный источник их утех,
Порукой правды слов их служит это”.

E io a l’ombra che parea più vaga
di ragionar, drizza’mi, e cominciai,
quasi com’ uom cui troppa voglia smaga:

И тени, что беседы больше всех
Ждала, сказал такими я словами,–
Как тот, кого торопит мыслей спех:

«O ben creato spirito, che a’ rai
di vita etterna la dolcezza senti
che, non gustata, non s’intende mai,

– “О дух блаженный, ты, что под лучами
Сей вечной жизни сладость ту испил,
Что не поймем мы, коль не вкусим сами!

grazïoso mi fia se mi contenti
del nome tuo e de la vostra sorte».
Ond’ ella, pronta e con occhi ridenti:

“Мне-б было в радость, если б мне открыл
И имя ты, и все о доле вашей”.
Смеясь очами, дух заговорил:

«La nostra carità non serra porte
a giusta voglia, se non come quella
che vuol simile a sé tutta sua corte.

– “Не запираем врат любви мы нашей
Желаньям чистым, как и Тот, Кто нам
Любовь Свою льет всюду полной чашей.

I’ fui nel mondo vergine sorella;
e se la mente tua ben sé riguarda,
non mi ti celerà l’esser più bella,

“Сестрой-монахиней была я там,
И коль сберег ты память в полной мере,–
Мой просветлевший лик твоим очам

ma riconoscerai ch’i’ son Piccarda,
che, posta qui con questi altri beati,
beata sono in la spera più tarda.

“Напомнить про Пиккарду. Здесь, по вере,
Причтенная к блаженным сонмам сим,
Блаженствую я в самой тихой сфере.

Li nostri affetti, che solo infiammati
son nel piacer de lo Spirito Santo,
letizian del suo ordine formati.

“Мы все, горя желанием одним –
Святому Духу подчинить всю волю,
Счастливы тем, чем созданы мы Им.

E questa sorte che par giù cotanto,
però n’è data, perché fuor negletti
li nostri voti, e vòti in alcun canto».

“И этот круг, столь низкий, нам на долю
Был дан за то, что мы обет черниц
Не соблюли, отдав себя в неволю”.

Ond’ io a lei: «Ne’ mirabili aspetti
vostri risplende non so che divino
che vi trasmuta da’ primi concetti:

И я:– “Черты всех ваших дивных лиц
Божественным огнем блестят в святыне,
Преобразя в небесных вас жилиц.

però non fui a rimembrar festino;
ma or m’aiuta ciò che tu mi dici,
sì che raffigurar m’è più latino.

“Вот почему я не узнал вас ныне;
Но мне теперь открылась ты, и мне
Припомнить лик твой – не трудней латыни.

Ma dimmi: voi che siete qui felici,
disiderate voi più alto loco
per più vedere e per più farvi amici?».

“Но объясни: ликуя в сей стране,–
Хотите-ль высшого достигнуть вы предела,–
Все видеть, быть любимыми вполне?”

Con quelle altr’ ombre pria sorrise un poco;
da indi mi rispuose tanto lieta,
ch’arder parea d’amor nel primo foco:

Среди подруг, смеясь, она смотрела
И с радостью такой дала ответ.
Как бы любовью первою горела:

«Frate, la nostra volontà quïeta
virtù di carità, che fa volerne
sol quel ch’avemo, e d’altro non ci asseta.

– “В нас волю, брат, любви смиряет свет;
Того лишь жаждем, им руководимы,
Что нам дано: другой в нас воли нет.

Se disïassimo esser più superne,
foran discordi li nostri disiri
dal voler di colui che qui ne cerne;

“Желай достичь мы высшей диадимы,–
Желанье в нас пришло-б чрез это в спор
С судом Того, чьим оком здесь мы зримы.

che vedrai non capere in questi giri,
s’essere in carità è qui necesse,
e se la sua natura ben rimiri.

“Кругам же сим, как видишь, чужд раздор,
И в них любовь должна быть в совершенстве.
Коль в глубь любви проник твой ясный взор.

Anzi è formale ad esto beato esse
tenersi dentro a la divina voglia,
per ch’una fansi nostre voglie stesse;

“Лишь в том и сущность бытия в блаженстве,
Чтоб всяк желал того, что хочет Бог,
И воли всех слились бы с Ним в равенстве.

sì che, come noi sem di soglia in soglia
per questo regno, a tutto il regno piace
com’ a lo re che ’n suo voler ne ’nvoglia.

“Итак, коль мы с порога на порог
Восходим здесь, то для сего восхода
Свою в нас волю Царь сих царств возжёг.

E ’n la sua volontade è nostra pace:
ell’ è quel mare al qual tutto si move
ciò ch’ella crïa o che natura face».

“В Его-то воле мир наш и свобода;
То – океан, куда стремятся все,
Кто создан Им, все, что творит природа”.

Chiaro mi fu allor come ogne dove
in cielo è paradiso, etsi la grazia
del sommo ben d’un modo non vi piove.

Тут понял я, что рай в своей красе
Повсюду в небе, хоть Податель света
Дары свои в той больше полосе,

Ma sì com’ elli avvien, s’un cibo sazia
e d’un altro rimane ancor la gola,
che quel si chere e di quel si ringrazia,

В той меньше льет. По, как меж блюд банкета,
Одним насытясь, мы другого ждем,
За то благодарим и просим это:

così fec’ io con atto e con parola,
per apprender da lei qual fu la tela
onde non trasse infino a co la spuola.

Так я в словах и на лице своем
Ей выразил желанье знать: какую
Там ткань она не доткала челном?

«Perfetta vita e alto merto inciela
donna più sù», mi disse, «a la cui norma
nel vostro mondo giù si veste e vela,

– “Та, что в рай взнеслась за жизнь святую”,–
Она мне, – “нас превыше,– Клара-мать,–
Там повелела ризу нам простую

perché fino al morir si vegghi e dorma
con quello sposo ch’ogne voto accetta
che caritate a suo piacer conforma.

“Носить, чтобы до гроба пребывать
С тем женихом, Кто слышит все обеты,
На них же есть любви Его печать.

Dal mondo, per seguirla, giovinetta
fuggi’mi, e nel suo abito mi chiusi
e promisi la via de la sua setta.

“Ей следуя, от мира, в детски леты,
Бежала я и, в ризу облачась,
Клялась блюсти и крест, на мне надетый.

Uomini poi, a mal più ch’a bene usi,
fuor mi rapiron de la dolce chiostra:
Iddio si sa qual poi mia vita fusi.

“Но люди, к злу, а не к добру стремясь,
Похитили меня из тихой кельи,
И – что за жизнь, о Боже, началась!

E quest’ altro splendor che ti si mostra
da la mia destra parte e che s’accende
di tutto il lume de la spera nostra,

“И та, – вся блеск, – стоящая в весельи
Здесь справа, свет такой вокруг лия,
Какой возможен в нашем новоселья,–

ciò ch’io dico di me, di sé intende;
sorella fu, e così le fu tolta
di capo l’ombra de le sacre bende.

“Все на себе изведала, что я:
У сей сестры покрова тень святого
С чела была снята, как у меня.

Ma poi che pur al mondo fu rivolta
contra suo grado e contra buona usanza,
non fu dal vel del cor già mai disciolta.

“Но, против воли в мир явившись снова
И силою наруша свой обет,
Все-ж с сердца не сняла она покрова.

Quest’ è la luce de la gran Costanza
che del secondo vento di Soave
generò ’l terzo e l’ultima possanza».

“Великой то Констанцы чудный свет,
Кем от второй, от швабской, непогоды
Был третий вихрь, последний, вызван вследъ”.

Così parlommi, e poi cominciò ‘Ave,
Maria’ cantando, e cantando vanio
come per acqua cupa cosa grave.

Так молвив и запев, как гимн свободы,
Ave Maria, скрылась от очей,
Как тяжкий груз, что погрузился в воды.

La vista mia, che tanto lei seguio
quanto possibil fu, poi che la perse,
volsesi al segno di maggior disio,

Мой взор настолько в глубь следя за ней,
Насколько мог,– как скоро след тот скрылся,
Вернулся к благу всей души моей

e a Beatrice tutta si converse;
ma quella folgorò nel mïo sguardo
sì che da prima il viso non sofferse;

И к Беатриче снова обратился.
Но молнией она в мой слабый взор
Сверкнула так, что вмиг он ослепился.

e ciò mi fece a dimandar più tardo.

Вот почему вопрос мой был не скор.

71 Paradiso · Canto IV

Intra due cibi, distanti e moventi
d’un modo, prima si morria di fame,
che liber’ omo l’un recasse ai denti;

Как меж двух блюд поставленный, – покуда
Они равно влекут его, – скорей
От голода умрет, чем вкусит блюда;

sì si starebbe un agno intra due brame
di fieri lupi, igualmente temendo;
sì si starebbe un cane intra due dame:

Как агнец бы застыл среди полей
Меж двух волков, к обоим ужас чуя;
Как пес бы меж двух серп стоял смирней,–

per che, s’i’ mi tacea, me non riprendo,
da li miei dubbi d’un modo sospinto,
poi ch’era necessario, né commendo.

Так я молчал; себя в том не виню я,–
Сомненьями двумя смущен, к сему
Быв вынужден,– но также не хвалю я.

Io mi tacea, ma ’l mio disir dipinto
m’era nel viso, e ’l dimandar con ello,
più caldo assai che per parlar distinto.

Да, я молчал, хотя все то, к чему
Стремился я, в моем читалось взоре
Ясней, чем речь могла-б помочь тому.

Fé sì Beatrice qual fé Danïello,
Nabuccodonosor levando d’ira,
che l’avea fatto ingiustamente fello;

Как Даниил, в Навуходоносоре
Смиривший гнев, когда он стал угрюм,
Так в мысль мою проникла Донна вскоре

e disse: «Io veggio ben come ti tira
uno e altro disio, sì che tua cura
sé stessa lega sì che fuor non spira.

И начала:– “Я вижу, как твой ум
Влекут две мысли разных, не позволя
Тебе в словах излить всю тяжесть дум.

Tu argomenti: “Se ’l buon voler dura,
la vïolenza altrui per qual ragione
di meritar mi scema la misura?”.

– “Когда во мне, ты мнишь, благая воля
Жива, то как за то, что принужден
Другими я, заслуг мне меньше доля?”

Ancor di dubitar ti dà cagione
parer tornarsi l’anime a le stelle,
secondo la sentenza di Platone.

“Но сверх того в сомненье ты введен
Тем мнением, что души за могилой
Вернутся к звездам, как учил Платон.

Queste son le question che nel tuo velle
pontano igualmente; e però pria
tratterò quella che più ha di felle.

“Вот эти-то вопросы с равной силой
Гнетут твой ум; начнем же разбирать
Мы тот, в ком желта более постылой.

D’i Serafin colui che più s’india,
Moïsè, Samuel, e quel Giovanni
che prender vuoli, io dico, non Maria,

“Ни ангелов ближайших к Богу рать,
Ни Моисей, Давид, ни Иоанны
(Возьми любого), ниже Дева-мать,–

non hanno in altro cielo i loro scanni
che questi spirti che mo t’appariro,
né hanno a l’esser lor più o meno anni;

“Их всех места не более избранны
На небе, чем тех душ, что здесь вокруг,
И ни длинней, ни кратче век, им данный;

ma tutti fanno bello il primo giro,
e differentemente han dolce vita
per sentir più e men l’etterno spiro.

“Но все творят прекрасным первый круг,
И разнствуют лишь тем, что в разной мере
Нисходит к ним в сей жизни Вечный Дух.

Qui si mostraro, non perché sortita
sia questa spera lor, ma per far segno
de la celestïal c’ha men salita.

Я И здесь они не потому, что сфере
Лишь сродны сей, но в знаменье тому,
Что в небо меньше вознеслись по вере.

Così parlar conviensi al vostro ingegno,
però che solo da sensato apprende
ciò che fa poscia d’intelletto degno.

“Такая речь понятнее уму
Людей: лишь то, что в чувства ваши внидет,
Вверяете вы смыслу своему.

Per questo la Scrittura condescende
a vostra facultate, e piedi e mano
attribuisce a Dio e altro intende;

“Вот почему Писание,– да снидет
К понятьям вашим,– ноги и персты
Дает Творцу, хоть смысл иной в том видит.

e Santa Chiesa con aspetto umano
Gabrïel e Michel vi rappresenta,
e l’altro che Tobia rifece sano.

“Дает и церковь смертные черты
Вам, Гавриил и Михаил и третий –
Ты, кем Товит спасен от слепоты.

Quel che Timeo de l’anime argomenta
non è simile a ciò che qui si vede,
però che, come dice, par che senta.

“Что-ж о душах сказал Тилей,– в предмете
Несходно с тем, что видишь здесь везде,
Затем что сам он верил в мысли эти.

Dice che l’alma a la sua stella riede,
credendo quella quindi esser decisa
quando natura per forma la diede;

“Дух, он сказал, опять к своей звезде
Воротится, быв от нея отвеян
В тот миг, как принял вид свой на земле.

e forse sua sentenza è d’altra guisa
che la voce non suona, ed esser puote
con intenzion da non esser derisa.

“Но, может быть, тут смысл не тот посеян,
В какой его ткань речи облекла,
И он тогда не должен быть осмеян.

S’elli intende tornare a queste ruote
l’onor de la influenza e ’l biasmo, forse
in alcun vero suo arco percuote.

“Коль смысл здесь тот, что слава и хула
Влияний звезд вернутся к ним обратно,
То бьет как будто в цель его стрела.

Questo principio, male inteso, torse
già tutto il mondo quasi, sì che Giove,
Mercurio e Marte a nominar trascorse.

“Но это миру было непонятно,
И весь почти он почитать богов
В Юпитерах и Марсах стал превратно.

L’altra dubitazion che ti commove
ha men velen, però che sua malizia
non ti poria menar da me altrove.

“Второго смысл сомненья не таков:
В нем яд слабей; здесь ложное сужденье
Увлечь тебя не может в стан врагов.

Parere ingiusta la nostra giustizia
ne li occhi d’i mortali, è argomento
di fede e non d’eretica nequizia.

“Что чтим мы правдой,– в этом заблужденье
Видать, – так смертным сродно, что скорей
Знак веры здесь, чем ереси прельщенье.

Ma perché puote vostro accorgimento
ben penetrare a questa veritate,
come disiri, ti farò contento.

“Но как доступна разуму людей
Здесь истина, то я,– как твой желает
Разсудок,– смысл открою тайны сей.

Se vïolenza è quando quel che pate
nïente conferisce a quel che sforza,
non fuor quest’ alme per essa scusate:

“Коль гнет лишь там есть, где не помогает
Гнетомый угнетателю, то сим
Хор этих душ себя не оправдает.

ché volontà, se non vuol, non s’ammorza,
ma fa come natura face in foco,
se mille volte vïolenza il torza.

“Кто сам не сдастся, тот непобедим;
Он все пойдет вперед своей дорогой:
Так вверх порыв огня неудержим.

Per che, s’ella si piega assai o poco,
segue la forza; e così queste fero
possendo rifuggir nel santo loco.

“Где-ж воля гнется, мало ли, иль много,
Там по пятам и сила. Так душой
Могли-б и те вернуться в лоно Бога.

Se fosse stato lor volere intero,
come tenne Lorenzo in su la grada,
e fece Muzio a la sua man severo,

“Будь воля в них столь твердою, с какой
Лаврентий на решетку лег иль предок
Твой Муций рад был жертвовать рукой

così l’avria ripinte per la strada
ond’ eran tratte, come fuoro sciolte;
ma così salda voglia è troppo rada.

“Своей.– она-б могла их напоследок,
Как гнет исчез, вернуть на прежний путь;
Но воли дух столь твердый слишком редок.

E per queste parole, se ricolte
l’hai come dei, è l’argomento casso
che t’avria fatto noia ancor più volte.

“Так силой слов, коль ты постиг их суть
Как следует, разбито то сомненье,
Что уж не раз тебе томило грудь.

Ma or ti s’attraversa un altro passo
dinanzi a li occhi, tal che per te stesso
non usciresti: pria saresti lasso.

“Но вот встаете другое затрудненье
В глазах твоих, и здесь ты сам собой
Не вышел бы, не пав в изнеможенье.

Io t’ho per certo ne la mente messo
ch’alma beata non poria mentire,
però ch’è sempre al primo vero appresso;

“Я истину внушала в разум твой,
Сказав, что ложь чужда для духов света,
Зане они ввек с Истиной святой.

e poi potesti da Piccarda udire
che l’affezion del vel Costanza tenne;
sì ch’ella par qui meco contradire.

“Но, по словам Пиккарды, во все лета
Констанце дорог был покров главы:
Откуда-ж в нас противоречье это?

Molte fïate già, frate, addivenne
che, per fuggir periglio, contra grato
si fé di quel che far non si convenne;

“Как часто, брат, случается, что вы,
В часы, как выгод вам грозит потеря,
Бываете в поступках неправы!

come Almeone, che, di ciò pregato
dal padre suo, la propria madre spense,
per non perder pietà si fé spietato.

“Так Алкмеон, мольбам отца поверя,
Решился мать родную умертвить,
Из жалости безжалостней став зверя.

A questo punto voglio che tu pense
che la forza al voler si mischia, e fanno
sì che scusar non si posson l’offense.

“На это я хочу твой ум вперить:
Здесь воля с силой так слилась греховно,
Что тут греха нельзя уж извинить.

Voglia assoluta non consente al danno;
ma consentevi in tanto in quanto teme,
se si ritrae, cadere in più affanno.

“Не склонен к злу дух воли безусловной,
Склоняется тогда он лишь, коль мнит
Поправить вред уступкой полюбовной.

Però, quando Piccarda quello spreme,
de la voglia assoluta intende, e io
de l’altra; sì che ver diciamo insieme».

“Итак, Пиккарда выше говорит
О безусловной, я-ж – об этой воле,
И это нас обеих примиритъ”.

Cotal fu l’ondeggiar del santo rio
ch’uscì del fonte ond’ ogne ver deriva;
tal puose in pace uno e altro disio.

Святой поток, исшедший при престоле
Всей Истины, лил волны так, что вновь
Внес мир в мой дух, взволнованный дотоле.

«O amanza del primo amante, o diva»,
diss’ io appresso, «il cui parlar m’inonda
e scalda sì, che più e più m’avviva,

– “О дивная! О чистая любовь
Любви первичной”, рек я, “слов потока
Твоих струей ты дух живишь мне вновь;

non è l’affezion mia tanto profonda,
che basti a render voi grazia per grazia;
ma quei che vede e puote a ciò risponda.

“Но чувствую не так еще глубоко,
Чтоб мог за дар твой принести свой дар,
Да наградит же Он тебя широко.

Io veggio ben che già mai non si sazia
nostro intelletto, se ’l ver non lo illustra
di fuor dal qual nessun vero si spazia.

“Наш ум, я вижу, утолит свой жар,
Лишь просветясь той истиной от Бога,
Вне коей все – так призрачно, как пар.

Posasi in esso, come fera in lustra,
tosto che giunto l’ha; e giugner puollo:
se non, ciascun disio sarebbe frustra.

“Её-ж достигнув, в ней, как зверь средь лога,
Почиет; может он стать близок к ней,–
А если нет – к чему вся дум тревога?

Nasce per quello, a guisa di rampollo,
a piè del vero il dubbio; ed è natura
ch’al sommo pinge noi di collo in collo.

“Сомнения, как отпрыск близ корней,
Вкруг истины растут, а вверх направлен,–
С собой нас мчит природы клич быстрей.

Questo m’invita, questo m’assicura
con reverenza, donna, a dimandarvi
d’un’altra verità che m’è oscura.

“Сим вызванный, от робости избавлен,
Прошу смиренно, Донна, дать ответ
На мой вопрос, которым ум подавлен:

Io vo’ saper se l’uom può sodisfarvi
ai voti manchi sì con altri beni,
ch’a la vostra statera non sien parvi».

“Я знать хочу, возможно-ль или нет
Другим, не легким на весах, деяньем
Вознаградить нарушенный обет?”

Beatrice mi guardò con li occhi pieni
di faville d’amor così divini,
che, vinta, mia virtute diè le reni,

Тут на меня с таким любви сверканьем
Божественный она вперила взгляд,
Что, взор склони, весь ослеплен сияньем,

e quasi mi perdei con li occhi chini.

Почти без чувств я лик отвел назад.

72 Paradiso · Canto V

«S’io ti fiammeggio nel caldo d’amore
di là dal modo che ’n terra si vede,
sì che del viso tuo vinco il valore,

– “О! если здесь я пламенней пылаю,
Чем на земле, и страстью так горю,
Что силу глаз твоих я побеждаю,

non ti maravigliar, ché ciò procede
da perfetto veder, che, come apprende,
così nel bene appreso move il piede.

“То не дивись и ведай: глубже зрю
Я Блого то, к Нему же быстротечно,
Чем выше мчусь, свободней тем парю.

Io veggio ben sì come già resplende
ne l’intelletto tuo l’etterna luce,
che, vista, sola e sempre amore accende;

“И вижу я, как блещет безконечно
В уме Твоем, как отблеск, вечный свет,
Его-ж, узрев, уж не разлюбишь вечно.

e s’altra cosa vostro amor seduce,
non è se non di quella alcun vestigio,
mal conosciuto, che quivi traluce.

“И чем бы вы ни увлекались вслед
В любви своей,– на всем того сиянья
Лежит для вас непостижимый след.

Tu vuo’ saper se con altro servigio,
per manco voto, si può render tanto
che l’anima sicuri di letigio».

“Ты хочешь знать: чрез новые деянья
Возможно-ли, чтоб снова ожила
Заслуга несдержавших обещанья?”

Sì cominciò Beatrice questo canto;
e sì com’ uom che suo parlar non spezza,
continüò così ’l processo santo:

Так эту песнь Мадонна начала,
И речь её, как речь, что нераздельной
Течет струей, так дале потекла:

«Lo maggior don che Dio per sua larghezza
fesse creando, e a la sua bontate
più conformato, e quel ch’e’ più apprezza,

– “Главнейший дар, что дал вам в безпредельной
Щедроте Бог, угоднейший Ему,
Как дар с Его любовью сопредельный.–

fu de la volontà la libertate;
di che le creature intelligenti,
e tutte e sole, fuoro e son dotate.

“Есть дар свободной воли; потому
И был он дан разумным всем твореньям,
И только им, и боле никому.

Or ti parrà, se tu quinci argomenti,
l’alto valor del voto, s’è sì fatto
che Dio consenta quando tu consenti;

“Отсель пойми, как высоко значеньем
Стоит обет (коль он таков, что Бог
Приемлет то, что ты даешь с смиреньем).

ché, nel fermar tra Dio e l’omo il patto,
vittima fassi di questo tesoro,
tal quale io dico; e fassi col suo atto.

“Чтоб в договор с Творцом войти ты мог,
Ты клад, которого сам знаешь цену,
Несешь Ему как жертву, как залог.

Dunque che render puossi per ristoro?
Se credi bene usar quel c’hai offerto,
di maltolletto vuo’ far buon lavoro.

“Что-ж можешь дать ты жертве той взамену?
Тем возмещать, что отдано,– не то-ль,
Что краденым творить благую мену?

Tu se’ omai del maggior punto certo;
ma perché Santa Chiesa in ciò dispensa,
che par contra lo ver ch’i’ t’ho scoverto,

“Речей моих теперь вкусил ты соль:
Но чтоб понять все, что вещает (точно
В разрез со мной вам церковь здесь,– изволь

convienti ancor sedere un poco a mensa,
però che ’l cibo rigido c’hai preso,
richiede ancora aiuto a tua dispensa.

“Не покидать стола, покуда прочно
Усвоится тяжелая та снедь,
Что принята тобою в час урочный.

Apri la mente a quel ch’io ti paleso
e fermalvi entro; ché non fa scïenza,
sanza lo ritenere, avere inteso.

“Прими-ж в свой ум, чтоб в нем запечатлеть
То, что скажу: зане не в том ученье,
Чтоб лишь внимать, но в том, чтоб разуметь.

Due cose si convegnono a l’essenza
di questo sacrificio: l’una è quella
di che si fa; l’altr’ è la convenenza.

“Слагается то жертвоприношенье
Из двух условий: первое есть то,
В чем дан обет, второе – соглашенье.

Quest’ ultima già mai non si cancella
se non servata; e intorno di lei
sì preciso di sopra si favella:

“Последнее с вас может быть снято
Лишь исполненьем, и его касалось
Все то, что мною выше развито.

però necessitato fu a li Ebrei
pur l’offerere, ancor ch’alcuna offerta
sì permutasse, come saver dei.

“Затем-то в долг евреям и вменялось
Свершить обет; но (как гласит Завет)
Менять предмет обета допускалось.

L’altra, che per materia t’è aperta,
puote ben esser tal, che non si falla
se con altra materia si converta.

“Другое-ж – то, в чем состоите обет –
Не таково, чтоб в грех чрез то вошел ты,
Коль изменишь в обете свой предмет.

Ma non trasmuti carco a la sua spalla
per suo arbitrio alcun, sanza la volta
e de la chiave bianca e de la gialla;

“Но не меняй, хотя бы сам нашёл ты
Себе удобней, ношу плеч, пока
Не отопрете и белый ключ и желтый.

e ogne permutanza credi stolta,
se la cosa dimessa in la sorpresa
come ’l quattro nel sei non è raccolta.

“И верь, не будет мена та легка,
Коль не включится, как в шести четыре,
В обете новом тот, что дан сперва.

Però qualunque cosa tanto pesa
per suo valor che tragga ogne bilancia,
sodisfar non si può con altra spesa.

“Итак, когда твои легки так гири,
Что даже чаш в весах им не склонить,–
Ничем обета не заменишь в мире.

Non prendan li mortali il voto a ciancia;
siate fedeli, e a ciò far non bieci,
come Ieptè a la sua prima mancia;

“Оставьте-ж, люди, клятвами шутить;
Храните верность и не будьте слепы,
Как Иеффай, дерзнувший дочь убить.

cui più si convenia dicer ‘Mal feci’,
che, servando, far peggio; e così stolto
ritrovar puoi il gran duca de’ Greci,

“Он, объявя: я дал обет нелепый,
Правее-б был, чем долг сверша такой,
Как был неправ и греков вождь свирепый,

onde pianse Efigènia il suo bel volto,
e fé pianger di sé i folli e i savi
ch’udir parlar di così fatto cólto.

“Лик Ифигении смутив тоской
И в слезы всех повергнув,– глупых, умных,–
Кто-б ни узнал о страшной жертве той.

Siate, Cristiani, a muovervi più gravi:
non siate come penna ad ogne vento,
e non crediate ch’ogne acqua vi lavi.

“Так бойтесь, христиане, клятв безумных:
Хотите-ль вы водой греха смыть цвет?
Иль быть, как пух, игрушкой ветров шумных?

Avete il novo e ’l vecchio Testamento,
e ’l pastor de la Chiesa che vi guida;
questo vi basti a vostro salvamento.

“Был Ветхий вам и Новый дан Завет;
Вас пастырь церкви всех пасет в покое:
Сего довольно, чтоб спастись от бед.

Se mala cupidigia altro vi grida,
uomini siate, e non pecore matte,
sì che ’l Giudeo di voi tra voi non rida!

“Коль злых страстей кричит вам глас иное –
Имейте смысл людей, а не овцы,
Чтоб жид средь вас не осмеял вас вдвое.

Non fate com’ agnel che lascia il latte
de la sua madre, e semplice e lascivo
seco medesmo a suo piacer combatte!».

“Не подражайте агнцам, что сосцы
Их матери забыли и, резвяся,
Вдали от ней играют, как глупцы”.

Così Beatrice a me com’ ïo scrivo;
poi si rivolse tutta disïante
a quella parte ove ’l mondo è più vivo.

Так речь ко мне, как здесь пишу, лилася
Из уст её и, вся в восторге, в миг
Мадонна в мир, где жизнь полней, взвилася.

Lo suo tacere e ’l trasmutar sembiante
puoser silenzio al mio cupido ingegno,
che già nuove questioni avea davante;

Молчанье уст и светлый Донны лик
Вселили мир в алкающий мой разум,
Где новый ряд вопросов уж возник.

e sì come saetta che nel segno
percuote pria che sia la corda queta,
così corremmo nel secondo regno.

И как стрела доходит к цели разом,
Пока еще трепещет тетива,–
Так мы слились с вторым небес алмазом.

Quivi la donna mia vid’ io sì lieta,
come nel lume di quel ciel si mise,
che più lucente se ne fé ’l pianeta.

И просиял так лик её, едва
Мы вознеслись, что блеск планеты зыбкой
Стал лучезарней, чем он был сперва.

E se la stella si cambiò e rise,
qual mi fec’ io che pur da mia natura
trasmutabile son per tutte guise!

Коль и звезда менялась так улыбкой,
То что же я, которого чело
Изменчиво уж по природе гибкой?

Come ’n peschiera ch’è tranquilla e pura
traggonsi i pesci a ciò che vien di fori
per modo che lo stimin lor pastura,

И как в садке прозрачном, как стекло,
К попавшим крошкам, их считая пищей,
Подходит рыб несметное число,

sì vid’ io ben più di mille splendori
trarsi ver’ noi, e in ciascun s’udia:
«Ecco chi crescerà li nostri amori».

Так тысячи сияний в том жилище
К нам подошли; был в каждом слышен глас:
– “Вот тот, кто жар любви зажег в нас чище!”

E sì come ciascuno a noi venìa,
vedeasi l’ombra piena di letizia
nel folgór chiaro che di lei uscia.

И в каждом блеске, достигавшем нас,
Я душу зрел и в ней восторг являло
Блистанье молний, ослеплявших глаз.

Pensa, lettor, se quel che qui s’inizia
non procedesse, come tu avresti
di più savere angosciosa carizia;

Представь, читатель, если-б слов начало
Я здесь прервал, какое бы твоим
Здесь любознаньем горе обуяло!

e per te vederai come da questi
m’era in disio d’udir lor condizioni,
sì come a li occhi mi fur manifesti.

Отсель пойми, желанием каким
Я весь пылал услышать тех глаголы.
Что здесь очам представились моим.

«O bene nato a cui veder li troni
del trïunfo etternal concede grazia
prima che la milizia s’abbandoni,

– “О благодатный, ты, кому престолы
Триумфа вечного дал видеть Тот,
Кто не решил еще твой бой тяжелый!

del lume che per tutto il ciel si spazia
noi semo accesi; e però, se disii
di noi chiarirti, a tuo piacer ti sazia».

“Свет, им же блещет весь небесный свод,
Горит и в нас, и потому откроем,
Коль хочешь знать, кто мы и весь наш родъ”.

Così da un di quelli spirti pii
detto mi fu; e da Beatrice: «Dì, dì
sicuramente, e credi come a dii».

Так мне вещал один пред Божьим строем,
И Беатриче:– “Говори смелей,
О, говори, и верь им, как героямъ”.

«Io veggio ben sì come tu t’annidi
nel proprio lume, e che de li occhi il traggi,
perch’ e’ corusca sì come tu ridi;

– “Я вижу,– в светозарности своей
Витаешь ты, и свет тот вылетает
С улыбкой каждой из твоих очей;

ma non so chi tu se’, né perché aggi,
anima degna, il grado de la spera
che si vela a’ mortai con altrui raggi».

“Кто-ж ты – не знаю, и зачем витает
Твой дух в звезде, которую наш взор
За блеском солнца тускло примечаетъ”.

Questo diss’ io diritto a la lumera
che pria m’avea parlato; ond’ ella fessi
lucente più assai di quel ch’ell’ era.

К вещавшему мне свету так простер
Я речь мою, и свет, при слове этом,
Стал пламенней, чем был до этих пор.

Sì come il sol che si cela elli stessi
per troppa luce, come ’l caldo ha róse
le temperanze d’i vapori spessi,

И словно солнце, что чрезмерным светом
Свой кроет лик в тот час, когда покров
Густых туманов жар разсеет летом,–

per più letizia sì mi si nascose
dentro al suo raggio la figura santa;
e così chiusa chiusa mi rispuose

Так в радости чрезмерной скрылся вновь
В лучах своих тот дух животворящий,
И, скрытый в них, вещал мне с облаков,

nel modo che ’l seguente canto canta.

Как воспоется в песни предстоящей.

73 Paradiso · Canto VI

«Poscia che Costantin l’aquila volse
contr’ al corso del ciel, ch’ella seguio
dietro a l’antico che Lavina tolse,

– “Как против звезд царь Константин направил
Полет орла, парившого им вслед
За Тем, Кто так Лавинию прославил,–

cento e cent’ anni e più l’uccel di Dio
ne lo stremo d’Europa si ritenne,
vicino a’ monti de’ quai prima uscìo;

“В конце Европы сотни, сотни лет
Витал птенец Господень у границы,
Отколь слетел он с гор впервые в свет.

e sotto l’ombra de le sacre penne
governò ’l mondo lì di mano in mano,
e, sì cangiando, in su la mia pervenne.

“Под сенью крыл священной этой птицы,
Из длани в длань идущий царский сан
От Августа достиг моей десницы.

Cesare fui e son Iustinïano,
che, per voler del primo amor ch’i’ sento,
d’entro le leggi trassi il troppo e ’l vano.

“Я цезарь был, и я – Юстиниан;
Любовью первой двинут, уничтожил
В законах я излишек и туман.

E prima ch’io a l’ovra fossi attento,
una natura in Cristo esser, non piùe,
credea, e di tal fede era contento;

“Но, прежде чем до сей работы дожил,
Уверовал в едину во Христе
Я Ипостась, и дух свой не тревожил.

ma ’l benedetto Agapito, che fue
sommo pastore, a la fede sincera
mi dirizzò con le parole sue.

“Но Агапит, стоявший в высоте
Всех пастырей, святою силой речи
Свет истины явил мне в чистоте.

Io li credetti; e ciò che ’n sua fede era,
vegg’ io or chiaro sì, come tu vedi
ogni contradizione e falsa e vera.

“Днесь познаю, что был не человечий
Тот глас ко мне, как познаешь что мрак,
Что свет и ты меж двух противоречий.

Tosto che con la Chiesa mossi i piedi,
a Dio per grazia piacque di spirarmi
l’alto lavoro, e tutto ’n lui mi diedi;

“Лишь, с церковью я в ряд направил шаг,
Как Бог внушил Своей мне благодатью
Великий труд в охрану общих благ.

e al mio Belisar commendai l’armi,
cui la destra del ciel fu sì congiunta,
che segno fu ch’i’ dovessi posarmi.

“Мой Велизарий стал вождем над ратью,
Храним Небес десницей,– в знак тому,
Чтоб я, почив, предался предприятью.

Or qui a la question prima s’appunta
la mia risposta; ma sua condizione
mi stringe a seguitare alcuna giunta,

“Вот первому вопросу твоему
Ответ; но знай: предмет его так важен,
Что нечто нужно приобщить к нему,

perché tu veggi con quanta ragione
si move contr’ al sacrosanto segno
e chi ’l s’appropria e chi a lui s’oppone.

“Да ведаешь, как был обезображен
Знак пресвятой орла как в стане тех,
Кем попран он, так тех, кем он уважен.

Vedi quanta virtù l’ha fatto degno
di reverenza; e cominciò da l’ora
che Pallante morì per darli regno.

“Смотри, какою доблестью для всех
Он стал священ! И я начну с минуты,
Как пал Палант, чтоб дать ему успех.

Tu sai ch’el fece in Alba sua dimora
per trecento anni e oltre, infino al fine
che i tre a’ tre pugnar per lui ancora.

“Ты знаешь в Альбе триста лет без смуты
Гнездился он, пока не вызвал гнев
Трех против трех из-за него бой лютый.

E sai ch’el fé dal mal de le Sabine
al dolor di Lucrezia in sette regi,
vincendo intorno le genti vicine.

“Ты знаешь, что свершил он после дев
Сабинских до Лукреции, с своими
Семью царями всех преодолев.

Sai quel ch’el fé portato da li egregi
Romani incontro a Brenno, incontro a Pirro,
incontro a li altri principi e collegi;

“Ты знаешь, что свершил он в бой носимый
На Бренна, Пирра, и на страх и срам
Другим царям и всем союзным с ними, –

onde Torquato e Quinzio, che dal cirro
negletto fu nomato, i Deci e ’ Fabi
ebber la fama che volontier mirro.

“Чрез то Торкват и Квинций (по власам
Так прозванный и Фабьев, Децьев роды
Стяжали то, что вводит в славы храм.

Esso atterrò l’orgoglio de li Aràbi
che di retro ad Anibale passaro
l’alpestre rocce, Po, di che tu labi.

“Он в прах поверг арабов спесь в те годы,
Как Аннибалом переход свершен
Чрез Альпы, там, где, но, берешь ты воды.

Sott’ esso giovanetti trïunfaro
Scipïone e Pompeo; e a quel colle
sotto ’l qual tu nascesti parve amaro.

“Под ним триумф стяжали Сципион
И вождь Помпей; но для холма, при коем
Родился ты, явился горек он.

Poi, presso al tempo che tutto ’l ciel volle
redur lo mondo a suo modo sereno,
Cesare per voler di Roma il tolle.

“К исходу-ж дней, как Бог судил покоем
Украсить мир, – он снова пущен в ход,
По воле Рима, Цезарем-героем.

E quel che fé da Varo infino a Reno,
Isara vide ed Era e vide Senna
e ogne valle onde Rodano è pieno.

“И что от Вара и до Рейнских вод
Свершил орел, то зрели Изер с Сеной
И Эр, и край, где Рона волны льет.

Quel che fé poi ch’elli uscì di Ravenna
e saltò Rubicon, fu di tal volo,
che nol seguiteria lingua né penna.

“Но, Рубикон прешедши за Равенной,
В какую воспарил затем он даль,–
Не передаст язык то дерзновенный.

Inver’ la Spagna rivolse lo stuolo,
poi ver’ Durazzo, e Farsalia percosse
sì ch’al Nil caldo si sentì del duolo.

“В Испанию он внес оружья сталь,
Потом в Диррахий, битвой при Фарсале
Повергнул весь горячий Нил в печаль.

Antandro e Simeonta, onde si mosse,
rivide e là dov’ Ettore si cuba;
e mal per Tolomeo poscia si scosse.

“Он зрел Скамандр, отколь слетел вначале,
Антандр и холм, где Гектора спит труп,
И, Птоломея сокруша, он дале,

Da indi scese folgorando a Iuba;
onde si volse nel vostro occidente,
ove sentia la pompeana tuba.

“Как гром, на Юбу грянул, яр и груб,
И к вам летит на запад отдаленный,
Заслышав звук вдали Помпейских труб.

Di quel che fé col baiulo seguente,
Bruto con Cassio ne l’inferno latra,
e Modena e Perugia fu dolente.

“Что-ж он свершил, вторым бойцом взнесенный.
О том в аду Брут лает, аки пес,
И сетует Перуджия с Моденой,

Piangene ancor la trista Cleopatra,
che, fuggendoli innanzi, dal colubro
la morte prese subitana e atra.

“И Клеопатра льет потоки слез,
Скорбя о том, что ей, бежавшей в сраме,
Злой аспид смерть безвременно принес.

Con costui corse infino al lito rubro;
con costui puose il mondo in tanta pace,
che fu serrato a Giano il suo delubro.

“До Чермных волн с ним внес войны он пламя;
С ним на земле так утвердил он мир,
Что заперся надолго Янус в храме.

Ma ciò che ’l segno che parlar mi face
fatto avea prima e poi era fatturo
per lo regno mortal ch’a lui soggiace,

“Но что орел, мной чтимый как кумир,
Свершил как в сих, так после сих столетий
В стране живых, весь покоривши мир,–

diventa in apparenza poco e scuro,
se in mano al terzo Cesare si mira
con occhio chiaro e con affetto puro;

“Для ясных глаз все это блекнет в цвете
В сравненьи с тем, что он тогда свершил,
Как взял его в десницу цезарь третий.

ché la viva giustizia che mi spira,
li concedette, in mano a quel ch’i’ dico,
gloria di far vendetta a la sua ira.

“Орлу сам Бог, внушивший мне сей пыл,
В руках того, кто мной сейчас указан,
Дал честь отмстить главе всех адских сил.

Or qui t’ammira in ciò ch’io ti replìco:
poscia con Tito a far vendetta corse
de la vendetta del peccato antico.

“Здесь дивное я возвестить обязан:
Он вскоре Тита с местью к тем примчал,
Кто мстил за то, что древний грех наказан.

E quando il dente longobardo morse
la Santa Chiesa, sotto le sue ali
Carlo Magno, vincendo, la soccorse.

“Когда-ж святую Церковь растерзал
Зуб Лангобардский, – под орла крылами
Великий мститель Карл ей помощь дал.

Omai puoi giudicar di quei cotali
ch’io accusai di sopra e di lor falli,
che son cagion di tutti vostri mali.

“Теперь суди, сколь страшными делами
Все те, над кем изрек я выше суд,
Во всех бедах виновны перед вами.

L’uno al pubblico segno i gigli gialli
oppone, e l’altro appropria quello a parte,
sì ch’è forte a veder chi più si falli.

“Те выше общого девиза чтут
Блеск лилий; этим стал он сам орудьем.
Так что не знаешь, кто виновней тут.

Faccian li Ghibellin, faccian lor arte
sott’ altro segno, ché mal segue quello
sempre chi la giustizia e lui diparte;

“Встань, гибеллин, встань с злым своим безлюдьем
Под стяг другой; а этот – не таков,
Чтоб мог он быть в разладе с правосудьем.

e non l’abbatta esto Carlo novello
coi Guelfi suoi, ma tema de li artigli
ch’a più alto leon trasser lo vello.

“И с гвельфами не мчися на орлов,
О новый Карл, и помни: когти эти
Царапали и посильнее львов!

Molte fïate già pianser li figli
per la colpa del padre, e non si creda
che Dio trasmuti l’armi per suoi gigli!

“Не раз уже оплакивали дети
Грехи отцов; не думай же, чтоб Бог
Наш герб дозволил изменить во цвете.

Questa picciola stella si correda
d’i buoni spirti che son stati attivi
perché onore e fama li succeda:

“Украшен малой сей звезды чертог
Семьею душ, что подвизались много,
Чтоб честь и славу приобресть в залог.

e quando li disiri poggian quivi,
sì disvïando, pur convien che i raggi
del vero amore in sù poggin men vivi.

“А там, где мысль парит лишь сей дорогой,
Сойдя с другой, – возносится слабей
Луч истинной любви к престолу Бога.

Ma nel commensurar d’i nostri gaggi
col merto è parte di nostra letizia,
perché non li vedem minor né maggi.

“Но в соразмерности награды сей
С заслугой нашей есть и счастье наше,
Зане она ни меньше, ни сильней.

Quindi addolcisce la viva giustizia
in noi l’affetto sì, che non si puote
torcer già mai ad alcuna nequizia.

“И правый суд вливает полной чашей
Нам сладость в грудь, и здесь меж сих духов
Нет никого, кто-б жаждал жизни краше.

Diverse voci fanno dolci note;
così diversi scanni in nostra vita
rendon dolce armonia tra queste rote.

“Творится хор из разных голосов:
Так разные блаженства в царстве этом
Творят гармонию всех сих кругов.

E dentro a la presente margarita
luce la luce di Romeo, di cui
fu l’ovra grande e bella mal gradita.

“И в этом перле блещет ярким светом
Ромео дух, чье честное чело
За все добро омрачено изветом.

Ma i Provenzai che fecer contra lui
non hanno riso; e però mal cammina
qual si fa danno del ben fare altrui.

“Но провансальцы, мстившие так зло,
Не посмеются: сам тот гибнет в стонах,
Кто доблесть ближних чтит себе во зло.

Quattro figlie ebbe, e ciascuna reina,
Ramondo Beringhiere, e ciò li fece
Romeo, persona umìle e peregrina.

“Бог четырех дал дщерей, всех в коронах,
Тебе, Раймонд, и – странник, не в честй,–
Ромео им помог возсесть на тронах.

E poi il mosser le parole biece
a dimandar ragione a questo giusto,
che li assegnò sette e cinque per diece,

“Но ты решил под суд того вести,
Кто в твой доход, к досаде всем пройдохам,
Внес семь и пять на место десяти.

indi partissi povero e vetusto;
e se ’l mondo sapesse il cor ch’elli ebbe
mendicando sua vita a frusto a frusto,

“Тут честный старец прочь ушел со вздохом,
И ведай мир, что сердцем перенес
Бедняга, клянча хлеб себе по крохам,–

assai lo loda, e più lo loderebbe».

“В глазах людей он выше бы возросъ”.

74 Paradiso · Canto VII

«Osanna, sanctus Deus sabaòth,
superillustrans claritate tua
felices ignes horum malacòth!».

Искупление.
“Osanna sanctus Deus Sabaoth,
Superillustrans claritate tu’а

Così, volgendosi a la nota sua,
fu viso a me cantare essa sustanza,
sopra la qual doppio lume s’addua;

Felices ignes horum malachoth!”
“Осанна, Боже вечный Саваоф,
Твоим сияньем блещут, торжествуя,

ed essa e l’altre mossero a sua danza,
e quasi velocissime faville
mi si velar di sùbita distanza.

Блаженные светила сих кругов!”
Вокруг себя так с пением, ликуя,
(Я зрел вращалось это существо,

Io dubitava e dicea ‘Dille, dille!’
fra me, ‘dille’ dicea, ‘a la mia donna
che mi diseta con le dolci stille’.

Два ореола вкруг чела волнуя.
И все, слиясь в едино торжество,
Как вихрь из искр над пламенной стихией,

Ma quella reverenza che s’indonna
di tutto me, pur per Be e per ice,
mi richinava come l’uom ch’assonna.

Вдруг скрылись в даль от взора моего.
Я был в сомненьи, и мой дух: – “Скажи ей”,
Шептал, “скажи, скажи ей”,– Донне той,

Poco sofferse me cotal Beatrice
e cominciò, raggiandomi d’un riso
tal, che nel foco faria l’uom felice:

Кто мне была божественным витией.
Но, дух почтенья, – им же разум мой
Охвачен был при звуках Б и ИЧЕ,–

«Secondo mio infallibile avviso,
come giusta vendetta giustamente
punita fosse, t’ha in pensier miso;

Мне голову склонил как бы дремой.
И в душу мне проникла Беатриче
С такой улыбкой, что из-за нея

ma io ti solverò tosto la mente;
e tu ascolta, ché le mie parole
di gran sentenza ti faran presente.

Я-б счастливя, был хоть стать огня добычей.
– “Вопросом тем (то ясно вижу я),
Как быть могла месть правая правдиво

Per non soffrire a la virtù che vole
freno a suo prode, quell’ uom che non nacque,
dannando sé, dannò tutta sua prole;

Наказана, – смутилась мысль твоя.
“Я разрешу сейчас тебе то диво;
Внимай же мне: глагол мой принесет

onde l’umana specie inferma giacque
giù per secoli molti in grande errore,
fin ch’al Verbo di Dio discender piacque

Великой тайны дар тебе нелживо.
“Не восхотев нести над волей гнет
(Себе-ж во блого),– тот, кто не родился,

u’ la natura, che dal suo fattore
s’era allungata, unì a sé in persona
con l’atto sol del suo etterno amore.

Сам осужден,– весь осудил свой род,
“Чрез что, больной, род смертных в прах склонился,
В мгле древней лжи блуждая без конца,

Or drizza il viso a quel ch’or si ragiona:
questa natura al suo fattore unita,
qual fu creata, fu sincera e buona;

Доколь Бог-Слово в мире не явился,
“Где естество, от своего Творца
Отпавшее, слилось с Трехупостасным

ma per sé stessa pur fu ella sbandita
di paradiso, però che si torse
da via di verità e da sua vita.

Лишь действием святой любви Отца.
“Впери-ж весь ум, да видишь взором ясным:
То естество, быв в Боге, создано

La pena dunque che la croce porse
s’a la natura assunta si misura,
nulla già mai sì giustamente morse;

Греху и злу нисколько непричастным;
“От рая же за грех отлучено
Само собой, понеже уклонилось

e così nulla fu di tanta ingiura,
guardando a la persona che sofferse,
in che era contratta tal natura.

От истины и жизни в ложь оно.
“Итак – та казнь, что на кресте свершилась
(С воспринятым считаясь естеством),

Però d’un atto uscir cose diverse:
ch’a Dio e a’ Giudei piacque una morte;
per lei tremò la terra e ’l ciel s’aperse.

Из казней всех правдивейшей явилась
“И, вместе с тем, безбожнейшим судом,
Коль взять Лицо, Что на кресте страдало,

Non ti dee oramai parer più forte,
quando si dice che giusta vendetta
poscia vengiata fu da giusta corte.

И в мир пришло во естестве таком.
“И вот два следствия того-ж начала:
Вот и евреи смерть хотят одну;

Ma io veggi’ or la tua mente ristretta
di pensiero in pensier dentro ad un nodo,
del qual con gran disio solver s’aspetta.

При ней разверзлась твердь, земля-ж дрожала.
“Теперь легко проникнем в глубину
Речей, гласивших, что судом правдивым

Tu dici: “Ben discerno ciò ch’i’ odo;
ma perché Dio volesse, m’è occulto,
a nostra redenzion pur questo modo”.

Месть правая отмстилась за вину.
“По вижу я, как ты умом пытливым
От мысли к мысли к тем пришел узлам.

Questo decreto, frate, sta sepulto
a li occhi di ciascuno il cui ingegno
ne la fiamma d’amor non è adulto.

Из коих жаждешь вырваться порывом.
“Ты мнишь: что слышал, – то я вижу сам;
Но почему – мне остается тайной –

Veramente, però ch’a questo segno
molto si mira e poco si discerne,
dirò perché tal modo fu più degno.

Сим средством Бог послал спасенье нам?
“То скрыто, брат, под мглою чрезвычайной
От взоров всех, чей разум не возрос

La divina bontà, che da sé sperne
ogne livore, ardendo in sé, sfavilla
sì che dispiega le bellezze etterne.

Во пламени любви необычайной.
“Но возвещу (понеже сей вопрос
Решить – у многих тщетное желанье),

Ciò che da lei sanza mezzo distilla
non ha poi fine, perché non si move
la sua imprenta quand’ ella sigilla.

Почто то средство лучшим обрелось.
“Господня благость, чуждая алканья
Злой зависти, от искр любви Своей

Ciò che da essa sanza mezzo piove
libero è tutto, perché non soggiace
a la virtute de le cose nove.

Творит в красе безсмертные созданья.
“Что без посредства излилось из Ней,
То без конца; что Ей запечатленно,

Più l’è conforme, e però più le piace;
ché l’ardor santo ch’ogne cosa raggia,
ne la più somigliante è più vivace.

То снять с себя не может оттиск сей.
“Что без посредства Благость льет вселенной,
То все свободно и не подлежит

Di tutte queste dote s’avvantaggia
l’umana creatura, e s’una manca,
di sua nobilità convien che caggia.

Ничуть влияний новых власти бренной.
“Ей то ценней, что ближе к ней стоит;
Зане тот жар, что блеск свой в мир низводит,

Solo il peccato è quel che la disfranca
e falla dissimìle al sommo bene,
per che del lume suo poco s’imbianca;

В том, кто к ней ближе, жарче и горит.
“Даров-то сих обильем превосходит
Всех род людской; утратя-ж хоть один,

e in sua dignità mai non rivene,
se non rïempie, dove colpa vòta,
contra mal dilettar con giuste pene.

Он с высоты естественно нисходит.
“Лишь через грех он пал, как рабства сын,
И с высшим Благом стал уж тем несходным,

Vostra natura, quando peccò tota
nel seme suo, da queste dignitadi,
come di paradiso, fu remota;

Что меньший свет его приемлет чин.
“И к высотам он не взойдет природным,
Доколь закон, что в нем нарушил грех,

né ricovrar potiensi, se tu badi
ben sottilmente, per alcuna via,
sanza passar per un di questi guadi:

Вновь не восполнится судом свободным.
“Природа ваша, согреша во всех
Своих потомках, до последних родов,

o che Dio solo per sua cortesia
dimesso avesse, o che l’uom per sé isso
avesse sodisfatto a sua follia.

Понизилась, утратив рай утех,
“И не возстанет (коль ты мысли ходов
Моей не чужд ни на каком пути,.

Ficca mo l’occhio per entro l’abisso
de l’etterno consiglio, quanto puoi
al mio parlar distrettamente fisso.

Коль не пройдет одним из этих бродов:
“Иль чтоб простил ей по Своей любви
Сам Бог, иль чтоб по своему почину

Non potea l’uomo ne’ termini suoi
mai sodisfar, per non potere ir giuso
con umiltate obedïendo poi,

Покаялся в безумьи сын земли.
“Но погрузи теперь свой взор в пучину
Совета вечного, и для зениц

quanto disobediendo intese ir suso;
e questa è la cagion per che l’uom fue
da poter sodisfar per sé dischiuso.

Очей твоих я мрак над ней раздвину.
“Сам человек внутри своих границ
Не мог спастись, зане не мог в смиреньи,

Dunque a Dio convenia con le vie sue
riparar l’omo a sua intera vita,
dico con l’una, o ver con amendue.

Унизившись, он пасть настолько ниц,
“Насколько вверх стремился в противленьи:
Вот потому-то он и не возмог

Ma perché l’ovra tanto è più gradita
da l’operante, quanto più appresenta
de la bontà del core ond’ ell’ è uscita,

Сам по себе свершить свое спасенье.
“Итак, одно осталось – чтоб сам Бог
В путях Своих вознес его всецело,

la divina bontà che ’l mondo imprenta,
di proceder per tutte le sue vie,
a rilevarvi suso, fu contenta.

Единой-ли, двумя-ль из тех дорог.
“Но как творящему тем слаще дело,
Чем более на нем намечен след

Né tra l’ultima notte e ’l primo die
sì alto o sì magnifico processo,
o per l’una o per l’altra, fu o fie:

Щедроты сердца, где оно созрело,–
“То благость Божья, ею-ж полон свет,
На всех путях Своих вознесть решила

ché più largo fu Dio a dar sé stesso
per far l’uom sufficiente a rilevarsi,
che s’elli avesse sol da sé dimesso;

Его опять в верховный Свой совет.
“И в сих путях с такой высокой силой
Свершенных дел между последней мглой

e tutti li altri modi erano scarsi
a la giustizia, se ’l Figliuol di Dio
non fosse umilïato ad incarnarsi.

И первым днем не будет и не было.
“Предав себя, чтоб мог возстать душой
Сам человек, Бог благостней явился,

Or per empierti bene ogne disio,
ritorno a dichiararti in alcun loco,
perché tu veggi lì così com’ io.

Чем если-б грех простил Он Сам собой.
“Другой бы всякий способ не годился
Для правосудья, если-б Божий Сын

Tu dici: “Io veggio l’acqua, io veggio il foco,
l’aere e la terra e tutte lor misture
venire a corruzione, e durar poco;

В смирении Своем не воплотился.
“Но чтоб провесть твой ум сквозь всех глубин,
Скажу насчет всех сих вещей природы,

e queste cose pur furon creature;
per che, se ciò ch’è detto è stato vero,
esser dovrien da corruzion sicure”.

Да зришь и ты, как я, во мгле пучин.
“Ты говоришь: я вижу воздух, воды,
Огонь и землю; и везде одно

Li angeli, frate, e ’l paese sincero
nel qual tu se’, dir si posson creati,
sì come sono, in loro essere intero;

Лишь тление, все длится только годы,
“А между тем все это создано;
Так если то, что ты сказала, – верно,

ma li alimenti che tu hai nomati
e quelle cose che di lor si fanno
da creata virtù sono informati.

То для чего-же тленье им дано?
“Все ангелы, о брат, и край безмерный,
Где ты теперь,– все были созданы,.

Creata fu la materia ch’elli hanno;
creata fu la virtù informante
in queste stelle che ’ntorno a lor vanno.

Как они есть, с их сутью соразмерно.
“Но те стихии, кои названы
Тобой, и все, что из стихий возникло,

L’anima d’ogne bruto e de le piante
di complession potenzïata tira
lo raggio e ’l moto de le luci sante;

От силы созданной сотворены.
“Создалось вещество, что в них проникло;
Создалась сила творческая звезд,

ma vostra vita sanza mezzo spira
la somma beninanza, e la innamora
di sé sì che poi sempre la disira.

Дающая им ход внутри их цикла.
“Душа-ж растений, всех зверей окрест,
Из сил уж созданных в себя приемлет

E quinci puoi argomentare ancora
vostra resurrezion, se tu ripensi
come l’umana carne fessi allora

Луч и движенье сих священных мест.
“Но без посредства вашу жизнь объемлет
Святая Благость и к Себе любовь

che li primi parenti intrambo fensi».

Влагает в вас, да вечно в вас не дремлет.

75 Paradiso · Canto VIII

Solea creder lo mondo in suo periclo
che la bella Ciprigna il folle amore
raggiasse, volta nel terzo epiciclo;

Мир полагал, пока в нем вера никла,
Что бред любви Кипридой чрез эфир
Из третьего к нам льется эпицикла,–

per che non pur a lei faceano onore
di sacrificio e di votivo grido
le genti antiche ne l’antico errore;

За что не только ей под звуки лир
Обеты с жертвами творил в дни оны,
В лжеверьи древнем, этот древний мир,

ma Dïone onoravano e Cupido,
quella per madre sua, questo per figlio,
e dicean ch’el sedette in grembo a Dido;

Но был им чествуем и лик Дионы,
И Купидон, как мать её и сын,
Что будто бы проникнул в грудь Дидоны.

e da costei ond’ io principio piglio
pigliavano il vocabol de la stella
che ’l sol vagheggia or da coppa or da ciglio.

По ней-то, давшей песни сей почин,
И назвалась звезда под зодиаком,
Приемля свет то в лик, то в тыл один.

Io non m’accorsi del salire in ella;
ma d’esservi entro mi fé assai fede
la donna mia ch’i’ vidi far più bella.

Как я взлетел в нее, покрыто мраком;
Но что взлетел я,– в том Мадонны вид,
Еще прекрасней ставшей, был мне знаком.

E come in fiamma favilla si vede,
e come in voce voce si discerne,
quand’ una è ferma e altra va e riede,

И как в огне мы видим искр полет,
Как в пении отличен глас от гласа –
Там тянут ноту, здесь же трель звучит:

vid’ io in essa luce altre lucerne
muoversi in giro più e men correnti,
al modo, credo, di lor viste interne.

Так в той звезде мне зрелась светов масса,
И все по мере им причастных благ
Неслись, то тише, то быстрей кружася.

Di fredda nube non disceser venti,
o visibili o no, tanto festini,
che non paressero impediti e lenti

С холодных туч не мчатся быстро так
Порывы ветров, зримых и незримых,
Чтоб медленным не счел полет их всяк,

a chi avesse quei lumi divini
veduti a noi venir, lasciando il giro
pria cominciato in li alti Serafini;

Кто-б видел сонм святых огней кружимых,
Примчавших к нам, кругов замедля спех,
Начавшихся при высших Серафимах.

e dentro a quei che più innanzi appariro
sonava ‘Osanna’ sì, che unque poi
di rïudir non fui sanza disiro.

И в том строю, что был к нам ближе всех,
Вдруг раздалось так сладостно “Осанна”,
Что не забыть мне вечно звуков тех.

Indi si fece l’un più presso a noi
e solo incominciò: «Tutti sem presti
al tuo piacer, perché di noi ti gioi.

Потом ниспал один из них нежданно,
Вещав: – “Наш сонм весь пред тебя притек,
Да насладишься нами невозбранно!

Noi ci volgiam coi principi celesti
d’un giro e d’un girare e d’una sete,
ai quali tu del mondo già dicesti:

“Единой жаждой мы слились навек
В единый круг, что вечно Бога славит
С князьями сфер, о них же ты изрек:

‘Voi che ’ntendendo il terzo ciel movete’;
e sem sì pien d’amor, che, per piacerti,
non fia men dolce un poco di quïete».

“О вы, чей разум третьим небом правит!”
И всяк любви так полон, что на миг
Свое вращенье для тебя оставитъ”.

Poscia che li occhi miei si fuoro offerti
a la mia donna reverenti, ed essa
fatti li avea di sé contenti e certi,

И вот, как скоро очи я воздвиг
С почтением на Донны лик сиявший
И укрепил мне очи светлый лик,–

rivolsersi a la luce che promessa
tanto s’avea, e «Deh, chi siete?» fue
la voce mia di grande affetto impressa.

Я вновь взглянул на свет, мне обещавший
Столь многое, и – “Кто ты, дивный?” – был
К нему мой глас, от сильных чувств дрожавший.

E quanta e quale vid’ io lei far piùe
per allegrezza nova che s’accrebbe,
quando parlai, a l’allegrezze sue!

О. как велик, как был в нем жарок пыл
От радости, все становяся шире
И пламенней, пока я говорил!

Così fatta, mi disse: «Il mondo m’ebbe
giù poco tempo; e se più fosse stato,
molto sarà di mal, che non sarebbe.

Так, просияв, сказал он:– “Был я в мире
Лишь краткий миг; но будь я дольше с ним,
Мир спасся бы от бед в моей порфире.

La mia letizia mi ti tien celato
che mi raggia dintorno e mi nasconde
quasi animal di sua seta fasciato.

“Я, радостный, для глаз твоих незрим,
Весь потонув в лучах, палящих жаром,
Как тонет червь в шелку, спряденном им.

Assai m’amasti, e avesti ben onde;
che s’io fossi giù stato, io ti mostrava
di mio amor più oltre che le fronde.

“Меня любил ты много и – недаром!
Любовь к тебе,– будь жив я,– не листвой,
Иным бы разрослась – пышнейшим даром.

Quella sinistra riva che si lava
di Rodano poi ch’è misto con Sorga,
per suo segnore a tempo m’aspettava,

“Тот левый берег, что омыл волной
Родан, по слитьи с Сортом, в государи
Уж ждал меня на трон старинный свой,–

e quel corno d’Ausonia che s’imborga
di Bari e di Gaeta e di Catona,
da ove Tronto e Verde in mare sgorga.

“Как и тот рог Авзонии, где Бари,
Гаэта и Кротон, где наконец
В моря свои и Троит и Верде впали.

Fulgeami già in fronte la corona
di quella terra che ’l Danubio riga
poi che le ripe tedesche abbandona.

“Уж на челе моем сверкал венец
Державы той, где льется по долинам
Седой Дунай, немецких стран беглец.

E la bella Trinacria, che caliga
tra Pachino e Peloro, sopra ’l golfo
che riceve da Euro maggior briga,

“А дивный край Тринакрии с Пахином
И Пелором, где так в заливе крут
Восточный ветр, где все покрыто дымом,

non per Tifeo ma per nascente solfo,
attesi avrebbe li suoi regi ancora,
nati per me di Carlo e di Ridolfo,

“Не из Тифея, но от серных руд,–
Доныне-б ждал детей моих к их санам.
Что род от Карла с Рудольфом ведут,

se mala segnoria, che sempre accora
li popoli suggetti, non avesse
mosso Palermo a gridar: “Mora, mora!”.

“Когда-б тиранством, столь несносным странам,
Не вызван был отмщенья грозный бон
Поднять в Палермо крик: “смерть! смерть тиранам!”

E se mio frate questo antivedesse,
l’avara povertà di Catalogna
già fuggeria, perché non li offendesse;

“И если-б то мой брат предвидеть мог,–
Он Каталонской, алчной к злату, голи
Чуждался бы, чтоб избежать тревог.

ché veramente proveder bisogna
per lui, o per altrui, sì ch’a sua barca
carcata più d’incarco non si pogna.

“Да, он был должен, по своей ли воле
Иль по чужой, сознаться, что беда –
Тяжелый уж корабль грузить все боле;

La sua natura, che di larga parca
discese, avria mestier di tal milizia
che non curasse di mettere in arca».

“Из щедрых – алчным стал он без стыда
И рать ему не ту иметь пристало,
Что золотом грузит свои суда!”

«Però ch’i’ credo che l’alta letizia
che ’l tuo parlar m’infonde, segnor mio,
là ’ve ogne ben si termina e s’inizia,

– “Монарх! ту радость (как мне ясно стало),
Какую льет мне речь твоя, – лишь там,
Где всех благих конец и их начало,

per te si veggia come la vegg’ io,
grata m’è più; e anco quest’ ho caro
perché ’l discerni rimirando in Dio.

“Ты мог извлечь, и я твоим словам
Тем боле радуюсь, что все начатки
Ты в Боге зришь, как сердцем вижу сам.

Fatto m’hai lieto, e così mi fa chiaro,
poi che, parlando, a dubitar m’hai mosso
com’ esser può, di dolce seme, amaro».

“Дав радость мне, дай и ответ, хоть краткий
(В сомненье впал с твоих же я речей!):
Как сладкий корень плод дает не сладкий?”

Questo io a lui; ed elli a me: «S’io posso
mostrarti un vero, a quel che tu dimandi
terrai lo viso come tien lo dosso.

Так я,– и он: – “Когда я с тайны сей
Сниму покров, к ней повернешься ликом,
Как ты теперь спиной повернут к ней.

Lo ben che tutto il regno che tu scandi
volge e contenta, fa esser virtute
sua provedenza in questi corpi grandi.

“Тот, Кто – покой и двигатель в великом
Сем царстве, где паришь ты, промысл Свой
Дарует в мощь всем звездам, как владыкам,

E non pur le nature provedute
sono in la mente ch’è da sé perfetta,
ma esse insieme con la lor salute:

“И ум Его, довольный сам собой,
Все естества не только прозревает,
Но все в себе вмещает с их судьбой,

per che quantunque quest’ arco saetta
disposto cade a proveduto fine,
sì come cosa in suo segno diretta.

“Так что все то, что этот лук бросает,
Как прямо в цель летящая стрела,
В предвиденный предел свой попадает.

Se ciò non fosse, il ciel che tu cammine
producerebbe sì li suoi effetti,
che non sarebbero arti, ma ruine;

“Будь иначе, то Небо все дела
Творило-б так, что ярых звезд свирепость
Не к творчеству, а к гибели-б вела.

e ciò esser non può, se li ’ntelletti
che muovon queste stelle non son manchi,
e manco il primo, che non li ha perfetti.

“Сего же нет, коль не принять нелепость,
Что разум слаб в правителях светил,
Иль что не мог Он первый дать им крепость,

Vuo’ tu che questo ver più ti s’imbianchi?».
E io: «Non già; ché impossibil veggio
che la natura, in quel ch’è uopo, stanchi».

“Желаешь-ли, чтоб дале я светил?”
И я:– “Никак! с разсудком несогласно,
Чтоб не было в природе нужных силъ”.

Ond’ elli ancora: «Or dì: sarebbe il peggio
per l’omo in terra, se non fosse cive?».
«Sì», rispuos’ io; «e qui ragion non cheggio».

И он:– “Скажи-ж мне: может быть, напрасно,
Что человек есть мира гражданин?”
– “Нет,” я сказал: “без доводов то ясно”.

«E puot’ elli esser, se giù non si vive
diversamente per diversi offici?
Non, se ’l maestro vostro ben vi scrive».

– “А мог ли-б жить он, если бы один
У всех был долг, а не разнообразный?
– Конечно, нет, коль прав ваш властелинъ”.

Sì venne deducendo infino a quici;
poscia conchiuse: «Dunque esser diverse
convien di vostri effetti le radici:

Так он дошел до сей посылки связно,
И заключил: – “Итак, чтоб человек
Мог в мире жить, талант всем нужен разный.

per ch’un nasce Solone e altro Serse,
altro Melchisedèch e altro quello
che, volando per l’aere, il figlio perse.

“Те как Солон, как Ксеркс. Мельхиседек
Родились; тот – чтоб крылья для подъема
Найти и сына тем сгубить навек.

La circular natura, ch’è suggello
a la cera mortal, fa ben sua arte,
ma non distingue l’un da l’altro ostello.

“Вращенье сфер работает без грома,
Кладя печать на воск людских племен.
Но отличать не хочет дом от дома.

Quinci addivien ch’Esaù si diparte
per seme da Iacòb; e vien Quirino
da sì vil padre, che si rende a Marte.

“Вот почему уж в чреве отличен
Иаков от Исава, а Квирину
Дан Марс в отцы: так низко он рожден!

Natura generata il suo cammino
simil farebbe sempre a’ generanti,
se non vincesse il proveder divino.

“И от отца путем все тем же к сыну
Природа вечно-б шла, когда-б святой
Господень промысл не менял тропинку.

Or quel che t’era dietro t’è davanti:
ma perché sappi che di te mi giova,
un corollario voglio che t’ammanti.

“И вот что сзади – стало пред тобой.
Но чтоб ты знал, как мной любим ты нежно, –
Как в плащ, оденься в королларий мой.

Sempre natura, se fortuna trova
discorde a sé, com’ ogne altra semente
fuor di sua regïon, fa mala prova.

“Где входит в спор с Фортуною мятежной
Природа, там дурной родится плод,
Как всякий сев на почве ненадежной.

E se ’l mondo là giù ponesse mente
al fondamento che natura pone,
seguendo lui, avria buona la gente.

“И если-б вслед природе смертный род
Всегда ходил, в её вникая недра,–
Рождался-б лучший на земле народ.

Ma voi torcete a la religïone
tal che fia nato a cignersi la spada,
e fate re di tal ch’è da sermone;

“Но вы того, кому был послан щедро
Талант военный, тянете в попы,
И в короли, кому удел – кафедра,

onde la traccia vostra è fuor di strada».

“И тем с прямой сбиваетесь тропы”.

76 Paradiso · Canto IX

Da poi che Carlo tuo, bella Clemenza,
m’ebbe chiarito, mi narrò li ’nganni
che ricever dovea la sua semenza;

Когда твой Карл, прекрасная Клеменца,
Открыл мне все, повел он снова речь
О ковах тех, что ждут его младенца.

ma disse: «Taci e lascia muover li anni»;
sì ch’io non posso dir se non che pianto
giusto verrà di retro ai vostri danni.

– “Молчи”, сказал, “и дай годам протечь!
Одно скажу: тот скоро час приспеет,
Как вашу скорбь отмстит правдивый мечъ”.

E già la vita di quel lume santo
rivolta s’era al Sol che la rïempie
come quel ben ch’a ogne cosa è tanto.

И к Солнцу, Им же вся душа в нем млеет,
Возвел вновь взоры светоч сей святой.
Как к благости, что каждому довлеет.

Ahi anime ingannate e fatture empie,
che da sì fatto ben torcete i cuori,
drizzando in vanità le vostre tempie!

О род людской, заблудшийся, слепой!
Зачем сердца, что полны суетою,
Ты уклонил от благости такой?–

Ed ecco un altro di quelli splendori
ver’ me si fece, e ’l suo voler piacermi
significava nel chiarir di fori.

И вот – другой, как светлый день весною, И5
Приблизился и выразил извне
Любовь ко мне блистанья красотою:

Li occhi di Bëatrice, ch’eran fermi
sovra me, come pria, di caro assenso
al mio disio certificato fermi.

И очи Донны, бывшия на мне
Недвижными, своим благоволеньем
Мне дали дух все высказать вполне.

«Deh, metti al mio voler tosto compenso,
beato spirto», dissi, «e fammi prova
ch’i’ possa in te refletter quel ch’io penso!».

– “О, снизойди скорей к моим стремленьям,
И мысль мою. блаженный дух, позволь
Узреть в тебе”, сказал я, “отраженьемъ”.

Onde la luce che m’era ancor nova,
del suo profondo, ond’ ella pria cantava,
seguette come a cui di ben far giova:

Как склонный облегчать чужую боль,
Из недр своих, звучавших гимном славы,
Вещал мне свет, безвестный мне дотоль:

«In quella parte de la terra prava
italica che siede tra Rïalto
e le fontane di Brenta e di Piava,

– “В Италии, в стране её лукавой,
Лежащей меж Риальто и вершин,
Источником служащих Бренте с Пьявой,

si leva un colle, e non surge molt’ alto,
là onde scese già una facella
che fece a la contrada un grande assalto.

“Невысоко поднялся холм один,
Отколь спустился факел тот, чья злоба
Так памятна для жителей долин.

D’una radice nacqui e io ed ella:
Cunizza fui chiamata, e qui refulgo
perché mi vinse il lume d’esta stella;

“От одного мы корня вышли оба.
Куницца я, и здесь блещу тебе,
Звезде любви пребыв верна до гроба.

ma lietamente a me medesma indulgo
la cagion di mia sorte, e non mi noia;
che parria forse forte al vostro vulgo.

“Но эту страсть прощаю я себе
Легко и этим здесь мне не смутиться,–
Хоть не понять того земной толпе.

Di questa luculenta e cara gioia
del nostro cielo che più m’è propinqua,
grande fama rimase; e pria che moia,

“И сей алмаз, что близ меня здесь мчится
На небесах, так славой был покрыт,
Что этот век пять раз возобновится,

questo centesimo anno ancor s’incinqua:
vedi se far si dee l’omo eccellente,
sì ch’altra vita la prima relinqua.

“Пока он будет меж людьми забыт.
Так пусть о благе род людской хлопочет,
И жизнь другую первой породит.

E ciò non pensa la turba presente
che Tagliamento e Adice richiude,
né per esser battuta ancor si pente;

“Близ Тальяменто, впрочем, мысль не точит
О том народ и, после стольких бед,
По-прежнему он каяться не хочет.

ma tosto fia che Padova al palude
cangerà l’acqua che Vincenza bagna,
per essere al dover le genti crude;

“Но вскоре Падуя в багровый цвет
Окрасит вкруг Винченцы топь болота
За то, что в людях совести там нет;

e dove Sile e Cagnan s’accompagna,
tal signoreggia e va con la testa alta,
che già per lui carpir si fa la ragna.

“А где Каньян впадает в Силе, кто-то
Царит с челом подъятым в странах тех,
Но на него уж там плетут тенёта.

Piangerà Feltro ancora la difalta
de l’empio suo pastor, che sarà sconcia
sì, che per simil non s’entrò in malta.

“Оплачется и в Фельтро страшный грех
Епископа,– столь черный, что предстанет
Пред ним невинным в Мальте худший всех.

Troppo sarebbe larga la bigoncia
che ricevesse il sangue ferrarese,
e stanco chi ’l pesasse a oncia a oncia,

“Столь ёмкий чан едва ли кто достанет,
Чтоб кровь феррарцев всю принять, и кто-б
Ее по унцам мерить стал,– устанет,–

che donerà questo prete cortese
per mostrarsi di parte; e cotai doni
conformi fieno al viver del paese.

“Кровь, что дарит учтивый этот поп
В угоду партии, и те крамолы
Во вкусе всех живущих там особ!

Sù sono specchi, voi dicete Troni,
onde refulge a noi Dio giudicante;
sì che questi parlar ne paion buoni».

“Зерцала те (для вас они – Престолы),
Где нам открыт Господень гневный лик,
Мне власть дают изречь сии глаголы”.

Qui si tacette; e fecemi sembiante
che fosse ad altro volta, per la rota
in che si mise com’ era davante.

Тут свет умолк и погрузился вмиг
В круг праведных, дав знать мне, что отныне
Весь помысл свой к иному он воздвиг.

L’altra letizia, che m’era già nota
per cara cosa, mi si fece in vista
qual fin balasso in che lo sol percuota.

Тут свет иной, уж мне известный ныне,
Полн радости, сверкнул мне в очи вдруг,
Как солнца луч, что отражен в рубине.

Per letiziar là sù fulgor s’acquista,
sì come riso qui; ma giù s’abbuia
l’ombra di fuor, come la mente è trista.

От радости на небе блеск вокруг,
Как смех у нас; в аду-ж тем большим мраком
Темнеет тень, чем в ней прискорбней дух.

«Dio vede tutto, e tuo veder s’inluia»,
diss’ io, «beato spirto, sì che nulla
voglia di sé a te puot’ esser fuia.

– “Все видит Бог, тебе-ж Он правды знаком,
Дух светлый, видимъ”, молвил я, “ничем
Не скрыт тебе весь помысл в сердце всяком!

Dunque la voce tua, che ’l ciel trastulla
sempre col canto di quei fuochi pii
che di sei ali facen la coculla,

“Что-ж голос твой, который в небе сем
Слит в хор один с источниками света,
Над чьей главой шесть крыл, творящих шлем,–

perché non satisface a’ miei disii?
Già non attendere’ io tua dimanda,
s’io m’intuassi, come tu t’inmii».

“Не шлет моим желаниям привета?
Будь ты ко мне, как я к тебе, влеком,–
Ждать моего не стал бы ты ответа”.

«La maggior valle in che l’acqua si spanda»,
incominciaro allor le sue parole,
«fuor di quel mar che la terra inghirlanda,

– “Так далеко к востоку водоём,
Громаднейший (коль не считать нам понта
Вкруг всей земли)“, так начал он потом,

tra ’ discordanti liti contra ’l sole
tanto sen va, che fa meridïano
là dove l’orizzonte pria far suole.

“Раскинулся, деля два чуждых фронта,
Что солнце здесь взойдет в меридиан,
С заката-ж там едва у горизонта.

Di quella valle fu’ io litorano
tra Ebro e Macra, che per cammin corto
parte lo Genovese dal Toscano.

“Поморцем был меж двух я рек тех стран –
Меж Эбро с Макрой, отделившей током
Тосканы край от Генуи полян.

Ad un occaso quasi e ad un orto
Buggea siede e la terra ond’ io fui,
che fé del sangue suo già caldo il porto.

“Там под одним закатом и востоком,
Как Буччиа, лежит и город мой,
Где кровью порт кипел в бою жестоком.

Folco mi disse quella gente a cui
fu noto il nome mio; e questo cielo
di me s’imprenta, com’ io fe’ di lui;

“Меня звал Фалько мой народ родной,
И здесь звезда мой дух отпечатлела,
Как на земле летел я к ней одной,–

ché più non arse la figlia di Belo,
noiando e a Sicheo e a Creusa,
di me, infin che si convenne al pelo;

“Затем что в мире страстью не горела
Так пламенно, как я во цвете сил,
Сихея и Креузы врат, дочь Бела,

né quella Rodopëa che delusa
fu da Demofoonte, né Alcide
quando Iole nel core ebbe rinchiusa.

“Ни Филлида, которой изменил
Демофоонт. ниже Иракла сила,
Когда в груди Иолу он носил.

Non però qui si pente, ma si ride,
non de la colpa, ch’a mente non torna,
ma del valor ch’ordinò e provide.

“Но о грехах (их память истребила)
Мы не скорбим: мы здесь ликуем все
В той мудрости, что все так учредила.

Qui si rimira ne l’arte ch’addorna
cotanto affetto, e discernesi ’l bene
per che ’l mondo di sù quel di giù torna.

“Дивимся здесь искусству и красе,
Всему любовно данных, чтобы стремился
Ваш низший мир в сем высшем колесе.

Ma perché tutte le tue voglie piene
ten porti che son nate in questa spera,
proceder ancor oltre mi convene.

“Но чтобы мир скорее водворился
В твоих мечтах, возникших в сей звезде,
Необходимо, чтоб глагол мой длился.

Tu vuo’ saper chi è in questa lumera
che qui appresso me così scintilla
come raggio di sole in acqua mera.

“Ты хочешь знать, кто в светлой той среде,
Что близ меня, сверкает в искрах славы,
Как солнца луч в прозрачнейшей воде?

Or sappi che là entro si tranquilla
Raab; e a nostr’ ordine congiunta,
di lei nel sommo grado si sigilla.

“В ней успокоилась душа Раавы,
К нам сопричтясь, и высшую ступень
Заняв меж нас в пределах сей державы.

Da questo cielo, in cui l’ombra s’appunta
che ’l vostro mondo face, pria ch’altr’ alma
del trïunfo di Cristo fu assunta.

“В тот круг, куда земли доходит тень,
Своим концом, триумф Христов к блистанью
Ввел прежде всех её святую тень.

Ben si convenne lei lasciar per palma
in alcun cielo de l’alta vittoria
che s’acquistò con l’una e l’altra palma,

“В сем небе ей по праву, по избранью,
Довлеет пальму несть победы той,
Что правой Он стяжал и левой дланью.

perch’ ella favorò la prima gloria
di Iosüè in su la Terra Santa,
che poco tocca al papa la memoria.

“Через её пособье в край святой
Вошел Навин со славою когда-то,
О чем не помнит папа ваш земной;

La tua città, che di colui è pianta
che pria volse le spalle al suo fattore
e di cui è la ’nvidia tanto pianta,

“А город твой, злой отпрыск супостата,
Что первый к Богу стал спиной и чьей
Злой завистью так вся земля богата,–

produce e spande il maladetto fiore
c’ha disvïate le pecore e li agni,
però che fatto ha lupo del pastore.

“Проклятый цвет развел на пастве всей,
Овец и агнцев сбив с пути ехидно,
Зане стал волком пастырь их злодей.

Per questo l’Evangelio e i dottor magni
son derelitti, e solo ai Decretali
si studia, sì che pare a’ lor vivagni.

“Теологи забыли там постыдно
Евангелье; лишь в декреталы всяк
Вникает там, как по полям их видно.

A questo intende il papa e ’ cardinali;
non vanno i lor pensieri a Nazarette,
là dove Gabrïello aperse l’ali.

“С прелатами в них папа ум напряг,
А Назарет обходит мысль их мимо,
Где Гавриил явился дивно так.

Ma Vaticano e l’altre parti elette
di Roma che son state cimitero
a la milizia che Pietro seguette,

“Но Ватикан и все святыни Рима,
Где мощи воинов положены
Петровой рати, будут несдержимо

tosto libere fien de l’avoltero».

“От любодейства скоро спасены”.

77 Paradiso · Canto X

Guardando nel suo Figlio con l’Amore
che l’uno e l’altro etternalmente spira,
lo primo e ineffabile Valore

Взирая на божественного Сына
С любовью, нераздельной с Божеством,
Неизреченная Первопричина

quanto per mente e per loco si gira
con tant’ ordine fé, ch’esser non puote
sanza gustar di lui chi ciò rimira.

Все, что ни зрим, ни познаем умом.
Так создала, что кто без восхищенья,
Вникая в то.– помыслил бы о нем?

Leva dunque, lettore, a l’alte rote
meco la vista, dritto a quella parte
dove l’un moto e l’altro si percuote;

Впери-ж со мной, читатель, орган зренья
К колесам высшим, к высшей точке той,
Где пересеклись меж собой движенья.

e lì comincia a vagheggiar ne l’arte
di quel maestro che dentro a sé l’ama,
tanto che mai da lei l’occhio non parte.

И здесь начни вникать в природы строй,
В который век Зиждитель взор вперяет.
Зане любви к нему он полн святой.

Vedi come da indi si dirama
l’oblico cerchio che i pianeti porta,
per sodisfare al mondo che li chiama.

Смотри же, как себя здесь разветвляет
Круг косвенный, планет несущий ход,
И силу тем свою усугубляет.

Che se la strada lor non fosse torta,
molta virtù nel ciel sarebbe in vano,
e quasi ogne potenza qua giù morta;

И если-б был не косвен их полет,
То много-б сил влияло в небе тщетно,
И как бы мертв для мира свет был тот!

e se dal dritto più o men lontano
fosse ’l partire, assai sarebbe manco
e giù e sù de l’ordine mondano.

И если бы их ход сошел заметно
С прямой стези, то во вселенной всей
Нарушился-б порядок сей заветный.

Or ti riman, lettor, sovra ’l tuo banco,
dietro pensando a ciò che si preliba,
s’esser vuoi lieto assai prima che stanco.

Сиди-ж, читатель, на скамье своей;
Обдумай то, в чем предвкусил ты слово,
Да не падешь под тяжестию сей.

Messo t’ho innanzi: omai per te ti ciba;
ché a sé torce tutta la mia cura
quella materia ond’ io son fatto scriba.

Питайся тем, что на столе готово;
Мои-ж все думы вновь к себе влечет
Предмет, к нему-ж я приступаю снова.

Lo ministro maggior de la natura,
che del valor del ciel lo mondo imprenta
e col suo lume il tempo ne misura,

Владыка слуг природы, что кладет
На мир печать небесной силы спорой,
И светом меру времени дает,–

con quella parte che sù si rammenta
congiunto, si girava per le spire
in che più tosto ognora s’appresenta;

Уже достиг той точки, о которой
Мной сказано, носясь в спирали, где
Он с каждым днем бег предваряет скорый.

e io era con lui; ma del salire
non m’accors’ io, se non com’ uom s’accorge,
anzi ’l primo pensier, del suo venire.

И был я там; но как я к той звезде
Стал близок,– я не знал: так мы не знаем,
Как первая родится мысль в уме.

È Bëatrice quella che sì scorge
di bene in meglio, sì subitamente
che l’atto suo per tempo non si sporge.

О Беатриче, кем я возвышаем
С такой, все к высшим благам, быстротой,
Что временем подъем неизмеряем,–

Quant’ esser convenia da sé lucente
quel ch’era dentro al sol dov’ io entra’mi,
non per color, ma per lume parvente!

Как солнце, ты сияешь красотой!
Но то, что в солнце, где я был, блистало
Не цветом, светозарностью одной –

Perch’ io lo ’ngegno e l’arte e l’uso chiami,
sì nol direi che mai s’imaginasse;
ma creder puossi e di veder si brami.

О том талант, искусство, гений смелый
Не скажет так, чтоб вы постигли то;
Так веруйте-ж, ведь это веры дело.

E se le fantasie nostre son basse
a tanta altezza, non è maraviglia;
ché sopra ’l sol non fu occhio ch’andasse.

И если в нас фантазия – ничто
Пред блеском тем, пусть в страх то вас не вводит:
Ведь блеска солнца снесть не мог никто.

Tal era quivi la quarta famiglia
de l’alto Padre, che sempre la sazia,
mostrando come spira e come figlia.

Такой к семье четвертой блеск низводить
Отец небес, что кажет тайну ей,
Как Сын рождается, как Дух исходит.

E Bëatrice cominciò: «Ringrazia,
ringrazia il Sol de li angeli, ch’a questo
sensibil t’ha levato per sua grazia».

И Беатриче мне: – “Излей, излей
Хвалу пред Солнцем ангелов, подъявшим
Ко зримому нас благостью Своей!”

Cor di mortal non fu mai sì digesto
a divozione e a rendersi a Dio
con tutto ’l suo gradir cotanto presto,

Никто из смертных с сердцем столь пылавшим
Не возносил к престолу Божества
Молитв своих всем помыслом алкавшим,

come a quelle parole mi fec’ io;
e sì tutto ’l mio amore in lui si mise,
che Bëatrice eclissò ne l’oblio.

Как я в тот миг, лишь внял её слова;
И так любовь моя Им поглощалась,
Что я о Донне помнил уж едва.

Non le dispiacque; ma sì se ne rise,
che lo splendor de li occhi suoi ridenti
mia mente unita in più cose divise.

Не гневаясь, она мне улыбалась,
И от огня святых её очей
Связь дум моих на части разбивалась.

Io vidi più folgór vivi e vincenti
far di noi centro e di sé far corona,
più dolci in voce che in vista lucenti:

Мильоны ослепительных огней,
Нас взяв за центр, сложились в вид короны,
Пленяя взор, но слух еще сильней.

così cinger la figlia di Latona
vedem talvolta, quando l’aere è pregno,
sì che ritenga il fil che fa la zona.

В таком венце мы видим дщерь Латоны,
Когда весь воздух влагой столь чреват,
Что нити той удерживает зоны.

Ne la corte del cielo, ond’ io rivegno,
si trovan molte gioie care e belle
tanto che non si posson trar del regno;

В дворах небес, отколь я сшел назад.
Есть много дивных камней драгоценных,
Но их нельзя извлечь из райских врат.

e ’l canto di quei lumi era di quelle;
chi non s’impenna sì che là sù voli,
dal muto aspetti quindi le novelle.

В числе их был и хор сих душ блаженных;
Но кто без крыл – парить в мир этих мест.–
Пусть тем немой даст весть о сокровенных.

Poi, sì cantando, quelli ardenti soli
si fuor girati intorno a noi tre volte,
come stelle vicine a’ fermi poli,

Потом те солнца надо мной окрест,
Горя, свершили с пеньем круг трикраты,
Как вкруг Полярной хор ближайших звезд,–

donne mi parver, non da ballo sciolte,
ma che s’arrestin tacite, ascoltando
fin che le nove note hanno ricolte.

Подобясь девам пировой палаты,
Что молча ждут, на миг остановясь,
Пока не вникнут в новый такт баллады.

E dentro a l’un senti’ cominciar: «Quando
lo raggio de la grazia, onde s’accende
verace amore e che poi cresce amando,

И я в одном из них услышал глас:
– “Коль луч той благости, что возжигает
Огнь истинной любви, чтоб век не гас,–

multiplicato in te tanto resplende,
che ti conduce su per quella scala
u’ sanza risalir nessun discende;

“Так, преумноженный, в тебе сияет,
Что взвел тебя сей лестницей к стране,
Отколь низшедший вновь туда взлетает,–

qual ti negasse il vin de la sua fiala
per la tua sete, in libertà non fora
se non com’ acqua ch’al mar non si cala.

“Кто бы тебе здесь отказал в вине;
В том не было-б свободы настоящей,
Как в недостигшей до моря волне.

Tu vuo’ saper di quai piante s’infiora
questa ghirlanda che ’ntorno vagheggia
la bella donna ch’al ciel t’avvalora.

“Ты хочешь знать, что за цветы в блестящей
Гирлянде этой, что сплелась кругом
Прекрасной Донны, в рай тебя вводящей?

Io fui de li agni de la santa greggia
che Domenico mena per cammino
u’ ben s’impingua se non si vaneggia.

“Я агнцем был в том стаде пресвятом,
Что Доминик ведет стезей воинской,
Где все тучнеют, кто не сбит грехом.

Questi che m’è a destra più vicino,
frate e maestro fummi, ed esso Alberto
è di Cologna, e io Thomas d’Aquino.

“Со мной здесь справа пламень исполинский –
То брат мой и учитель, тот Альберт,
Кем славен Кёльн; а я – Фома Аквинский.

Se sì di tutti li altri esser vuo’ certo,
di retro al mio parlar ten vien col viso
girando su per lo beato serto.

“Но чтоб о всех ты был в познаньи тверд,
Направь глаза вслед слов моих по гибкой
Той линии, где наш венок простерт.

Quell’ altro fiammeggiare esce del riso
di Grazïan, che l’uno e l’altro foro
aiutò sì che piace in paradiso.

“Там третий огнь возжег своей улыбкой
Тот Грациан, кто рай пленил с тех пор,
Как двум судам опорой стал незыбкой.

L’altro ch’appresso addorna il nostro coro,
quel Pietro fu che con la poverella
offerse a Santa Chiesa suo tesoro.

“А тот за ним, украсивший наш хор,
Есть оный Петр, что внес с вдовицей вместе
Сокровище в храм Божий в общий сбор.

La quinta luce, ch’è tra noi più bella,
spira di tale amor, che tutto ’l mondo
là giù ne gola di saper novella:

“Но пятый свет, прекраснейший в сем месте,
Такой любовью вдохновляет Бог,
Что на земле о нем все жаждут вести.

entro v’è l’alta mente u’ sì profondo
saver fu messo, che, se ’l vero è vero,
a veder tanto non surse il secondo.

“В нем скрытый дух был в званьях так глубок,
Что – истина коль истинна, то в мире
Не возставал второй такой пророк.

Appresso vedi il lume di quel cero
che giù in carne più a dentro vide
l’angelica natura e ’l ministero.

“За ним блеск светоча ты зришь в эфире,
Что ангелов природу и их чин
Из всех земных прозрел полней и шире.

Ne l’altra piccioletta luce ride
quello avvocato de’ tempi cristiani
del cui latino Augustin si provide.

“В малейшей там из пламенных купишь
Смеется тот защитник христианства,
На чью латинь ссылался Августин.

Or se tu l’occhio de la mente trani
di luce in luce dietro a le mie lode,
già de l’ottava con sete rimani.

“Днесь, оком мысли облетев пространство
От света к свету вслед моим хвалам,
Ты жаждешь знать: восьмое чье убранство?

Per vedere ogne ben dentro vi gode
l’anima santa che ’l mondo fallace
fa manifesto a chi di lei ben ode.

“В виденьи благ небесных блещет там
Тбт славный дух, кто благ земных измену
Открыл для всех, кто внял его словам.

Lo corpo ond’ ella fu cacciata giace
giuso in Cieldauro; ed essa da martiro
e da essilio venne a questa pace.

“И прах, отколь бежал сей дух из плену,
Почил в Чьельдауро; здесь же мир навек
Душа его нашла всех мук в замену.

Vedi oltre fiammeggiar l’ardente spiro
d’Isidoro, di Beda e di Riccardo,
che a considerar fu più che viro.

“Там, далее, в огне свершают бег
Исидор, Беда и Ричард, который
В твореньях выше был, чем человек.

Questi onde a me ritorna il tuo riguardo,
è ’l lume d’uno spirto che ’n pensieri
gravi a morir li parve venir tardo:

“А сей, с кого ко мне вернул ты взоры,
Есть блеск того, кто, чужд земных сует,
Скорбел, что смерть идет к нему не скоро.

essa è la luce etterna di Sigieri,
che, leggendo nel Vico de li Strami,
silogizzò invidïosi veri».

“В тот вечный блеск Сигьера дух одет,
Что в лекциях на улице Соломы
Дивил искусством силлогизмов светъ”.

Indi, come orologio che ne chiami
ne l’ora che la sposa di Dio surge
a mattinar lo sposo perché l’ami,

И как часы, которых бой знакомый
Нас будит в миг, как к утрене встает
Христа невеста звать нас в Божьи долы,–

che l’una parte e l’altra tira e urge,
tin tin sonando con sì dolce nota,
che ’l ben disposto spirto d’amor turge;

Часы, где так частей устроен ход,
Что звук: динь-динь, как звуки струн на лире,
Порыв любви в сердца благия льет,–

così vid’ ïo la gloriosa rota
muoversi e render voce a voce in tempra
e in dolcezza ch’esser non pò nota

Так я внимал вращавшимся в эфире
Славнейшим кругам: может гласом глас
Столь сладостно лишь в том сменяться мире,

se non colà dove gioir s’insempra.

Где вечное блаженство каждый час.

78 Paradiso · Canto XI

O insensata cura de’ mortali,
quanto son difettivi silogismi
quei che ti fanno in basso batter l’ali!

О люди, полные пустых забот!
Как нелогичны ваши силлогизмы,
Влекущие так низко ваш полет!

Chi dietro a iura e chi ad amforismi
sen giva, e chi seguendo sacerdozio,
e chi regnar per forza o per sofismi,

Кто познает права, кто афоризмы;
Кто с кафедры, кто с трона хочет всем
Повелевать мечом иль чрез софизмы;

e chi rubare e chi civil negozio,
chi nel diletto de la carne involto
s’affaticava e chi si dava a l’ozio,

Кто в грабежах, кто потонул совсем
В делах житейских, кто в плотской забаве,
А кто не занят, в праздности, ничем –

quando, da tutte queste cose sciolto,
con Bëatrice m’era suso in cielo
cotanto glorïosamente accolto.

Тогда как я в небесной той державе,
Всех сих забот далекий, сообща
С Мадонною, в такой был принят славе.

Poi che ciascuno fu tornato ne lo
punto del cerchio in che avanti s’era,
fermossi, come a candellier candelo.

Лишь свет вернулся каждого луча,
К той точке круга, где пред тем вращался,
В ней утвердясь как в свещнице свеча,–

E io senti’ dentro a quella lumera
che pria m’avea parlato, sorridendo
incominciar, faccendosi più mera:

Тот свет, который с речью обращался
Ко мне сперва, стал ярче и светлей
Улыбкою, и глас его раздался:

«Così com’ io del suo raggio resplendo,
sì, riguardando ne la luce etterna,
li tuoi pensieri onde cagioni apprendo.

– “Как я сияю от Его лучей,
Так, в вечный свет взирая, вижу ясно,
Откуда мысль идет в душе твоей.

Tu dubbi, e hai voler che si ricerna
in sì aperta e ’n sì distesa lingua
lo dicer mio, ch’al tuo sentir si sterna,

“В сомненьи ты, и хочешь, чтоб согласно
С понятьями твоими, речи те
Я внятно изложил и громогласно.

ove dinanzi dissi: “U’ ben s’impingua”,
e là u’ dissi: “Non nacque il secondo”;
e qui è uopo che ben si distingua.

“Как там сказал я:”где тучнеют все”,
И там: “второй не возставал на свете”,–
То здесь бы нужно все раскрыть вполне.

La provedenza, che governa il mondo
con quel consiglio nel quale ogne aspetto
creato è vinto pria che vada al fondo,

“Зиждитель, миром правящий в совете
Таких глубин, что смертных взор ничей
Не видит дна, стремясь в пучины эти,–

però che andasse ver’ lo suo diletto
la sposa di colui ch’ad alte grida
disposò lei col sangue benedetto,

“Да даст невесте мощь идти смелей
За женихом, что был, при гласе звучном.
Пречистой кровью Сам обвенчан с ней,

in sé sicura e anche a lui più fida,
due principi ordinò in suo favore,
che quinci e quindi le fosser per guida.

“Идущей с Ним в общеньи неразлучном –
Ей в благости дал двух князей в вожди
И там и здесь в пути благополучном.

L’un fu tutto serafico in ardore;
l’altro per sapïenza in terra fue
di cherubica luce uno splendore.

“Жар Серафимов в одного груди,
А в мудрости другого отражался
Свет Херувимов на земном пути.

De l’un dirò, però che d’amendue
si dice l’un pregiando, qual ch’om prende,
perch’ ad un fine fur l’opere sue.

“О первом речь; кто-б в них ни восхвалялся,
Уж и другой с тем вместе восхвален,
Зане их труд ни в чем не различался.

Intra Tupino e l’acqua che discende
del colle eletto dal beato Ubaldo,
fertile costa d’alto monte pende,

“Меж Тупино и вод, бегущих вон
Из-под холма, где жил Убальд в юдоли,
От гор нисходит плодоносный склон,

onde Perugia sente freddo e caldo
da Porta Sole; e di rietro le piange
per grave giogo Nocera con Gualdo.

“Несущий жар и хлад чрез Порта-Соле
В Перуджию, а сзади – слезы льют
Ночери с Гвальдом под ярмом в неволе.

Di questa costa, là dov’ ella frange
più sua rattezza, nacque al mondo un sole,
come fa questo talvolta di Gange.

“На этом склоне, где он меньше крут,
В мир вышло Солнце, как в средине лета
Из Ганга к вам восходит солнце тут.

Però chi d’esso loco fa parole,
non dica Ascesi, ché direbbe corto,
ma Orïente, se proprio dir vuole.

“Итак – назвать коль хочешь место это,
Не говори: Ascesi, но – восток,
Чтоб выразить верней отчизну света.

Non era ancor molto lontan da l’orto,
ch’el cominciò a far sentir la terra
de la sua gran virtute alcun conforto;

“Сей свет еще не очень был далек
От своего восхода, как уж миру
Луч из него живительный потек.

ché per tal donna, giovinetto, in guerra
del padre corse, a cui, come a la morte,
la porta del piacer nessun diserra;

“В вражде с отцом, он, юный, как кумиру,
Отдался той, которую в свой дом.
Как смерть, никто впускать не хочет к пиру.

e dinanzi a la sua spirital corte
et coram patre le si fece unito;
poscia di dì in dì l’amò più forte.

“И пред духовным с нею он судом
И coram patre обручился вскоре,
Чтоб с каждым днем любить сильней потом.

Questa, privata del primo marito,
millecent’ anni e più dispetta e scura
fino a costui si stette sanza invito;

“Разлучена с Супругом первым в горе,
Она уж тысячу сто лет пред тем
Была у всех в гоненьи и позоре.

né valse udir che la trovò sicura
con Amiclate, al suon de la sua voce,
colui ch’a tutto ’l mondo fé paura;

“Что пользы в том, что, не смутясь ничем,
Амиклас с ней услышал голос грозный
Того, кто страх внушал на свете всем?

né valse esser costante né feroce,
sì che, dove Maria rimase giuso,
ella con Cristo pianse in su la croce.

“Что пользы в том, что в час, как, плача слезно,
Пречистая внизу стояла Мать,
Она на крест взошла с Христом не розно!

Ma perch’ io non proceda troppo chiuso,
Francesco e Povertà per questi amanti
prendi oramai nel mio parlar diffuso.

“Но, чтоб неясных слов не продолжать,
Скажу: Франциска с Бедностью в обоих
Любовниках ты можешь отгадать.

La lor concordia e i lor lieti sembianti,
amore e maraviglia e dolce sguardo
facieno esser cagion di pensier santi;

“Их дружество, счастливое чело их,
И дивная любовь, и нежность их –
Все святость дум рождало, полон коих,

tanto che ’l venerabile Bernardo
si scalzò prima, e dietro a tanta pace
corse e, correndo, li parve esser tardo.

“Бернард решил, в порыве чувств святых,
Разуться первый, поспеши к ним в братство.
Боясь отстать и в спешности от них.

Oh ignota ricchezza! oh ben ferace!
Scalzasi Egidio, scalzasi Silvestro
dietro a lo sposo, sì la sposa piace.

“О дивный клад! о новое богатство!–
Сильвестр разулся, обувь снял Эгид:
Так их влекло жены его приятство!

Indi sen va quel padre e quel maestro
con la sua donna e con quella famiglia
che già legava l’umile capestro.

“Тут их отец-учитель в Рим спешил
С женой и с тем отрядом, что, для казни
Грехов своих, веревкой был обвит.

Né li gravò viltà di cuor le ciglia
per esser fi’ di Pietro Bernardone,
né per parer dispetto a maraviglia;

“И, не потупив взор от той боязни,
Что был он Пьетра Бернардоне сын
И что был презрен всеми в неприязни,

ma regalmente sua dura intenzione
ad Innocenzio aperse, e da lui ebbe
primo sigillo a sua religïone.

“Он Иннокентию, как властелин,
Открыл устав свой, и его печатью
Был утвержден монахов новых чин.

Poi che la gente poverella crebbe
dietro a costui, la cui mirabil vita
meglio in gloria del ciel si canterebbe,

“Когда-ж Господь умножил нищу-братью
Вослед за тем, чья слава в жизни той
Была-б воспета лучше Божьей ратью,–

di seconda corona redimita
fu per Onorio da l’Etterno Spiro
la santa voglia d’esto archimandrita.

“Гонория подвиг сам Дух святой
Мысль этого архимандрита снова
Венчать во славе почестью второй.

E poi che, per la sete del martiro,
ne la presenza del Soldan superba
predicò Cristo e li altri che ’l seguiro,

“Потом, желая пострадать за Слово,
В присутствии Султана, бодр и смел,
Он изложил учение Христово.

e per trovare a conversione acerba
troppo la gente e per non stare indarno,
redissi al frutto de l’italica erba,

“Но, убедясь, что край тот не созрел
Для вечных истин, он, не медля в деле,
В Италию на жатву полетел.

nel crudo sasso intra Tevero e Arno
da Cristo prese l’ultimo sigillo,
che le sue membra due anni portarno.

“Меж Тибра он и Арно, средь ущелий,
Христа печать последнюю приял,
Носил ее два года он на теле.

Quando a colui ch’a tanto ben sortillo
piacque di trarlo suso a la mercede
ch’el meritò nel suo farsi pusillo,

“Когда же Тот, Кто так его избрал,
Благоволил вознесть его над прахом
За то, что он столь малым в мире стал,–

a’ frati suoi, sì com’ a giuste rede,
raccomandò la donna sua più cara,
e comandò che l’amassero a fede;

“Он, как прямым наследникам, монахам
Всем завещал любить его жену,
Велев служить ей с верою и страхом.

e del suo grembo l’anima preclara
mover si volle, tornando al suo regno,
e al suo corpo non volle altra bara.

“И на груди у ней в свою страну
Отшел пресветлый дух, и это лоно
Избрал, как одр, последнему здесь сну.

Pensa oramai qual fu colui che degno
collega fu a mantener la barca
di Pietro in alto mar per dritto segno;

“Теперь пойми, как был во время оно
Велик и брат его, средь бурных волн
Проведший челн Петра в предел закона.

e questo fu il nostro patrïarca;
per che qual segue lui, com’ el comanda,
discerner puoi che buone merce carca.

“Как патриарх, сей вождь ведет наш челн,
И ты поймешь, что всяк, кто поступает,
Как он велит, тот добрым грузом полн.

Ma ’l suo pecuglio di nova vivanda
è fatto ghiotto, sì ch’esser non puote
che per diversi salti non si spanda;

“Но если ныне новый корм сзывает
Его овец, то ясно, чья рука
По разным пастбищам их разсыпает.

e quanto le sue pecore remote
e vagabunde più da esso vanno,
più tornano a l’ovil di latte vòte.

“Чем далее бегут от вожака
И чем сильней разсыпалося стадо,
В загон тем меньше вносят молока.

Ben son di quelle che temono ’l danno
e stringonsi al pastor; ma son sì poche,
che le cappe fornisce poco panno.

“Еще теснится, в опасеньи глада,
К вождю кой-кто: по как немного их:
Для их одежд сукна почти не надо.

Or, se le mie parole non son fioche,
se la tua audïenza è stata attenta,
se ciò ch’è detto a la mente revoche,

“Теперь, коль ясен смысл речей моих,
Коль в них вперял ты полное вниманье
И помнишь то, что я сказал до них,–

in parte fia la tua voglia contenta,
perché vedrai la pianta onde si scheggia,
e vedra’ il corrègger che argomenta

“Исполнилось одно твое желанье!
Вот древо то, что нагло рвут кругом;
Вот почему сказал я в порицанье:

“U’ ben s’impingua, se non si vaneggia”».

“Где всяк тучнеет, кто не сбит грехомъ”.

79 Paradiso · Canto XII

Sì tosto come l’ultima parola
la benedetta fiamma per dir tolse,
a rotar cominciò la santa mola;

Лишь вымолвил сей благодатный пламень
Последнее то слово, как опять
Кружиться стал святой жерновный камень.

e nel suo giro tutta non si volse
prima ch’un’altra di cerchio la chiuse,
e moto a moto e canto a canto colse;

И не успел он круга описать,
Как был другим охвачен, чтоб круженье
С круженьем слить и с песней песнь слиять,–

canto che tanto vince nostre muse,
nostre serene in quelle dolci tube,
quanto primo splendor quel ch’e’ refuse.

Ту песнь, пред ней же так безсильно пенье
Всех наших Муз-сирен, всех наших лир,
Как перед светом света отраженье.

Come si volgon per tenera nube
due archi paralelli e concolori,
quando Iunone a sua ancella iube,

Как в тонких тучах кажет мам эфир
Двух пышных параллельных радуг арки,
Когда Юнона шлет Ирису в мир, –

nascendo di quel d’entro quel di fori,
a guisa del parlar di quella vaga
ch’amor consunse come sol vapori,

(При чем одна другой есть отблеск яркий
Подобный звукам Нимфы гор, в любви
Истаявшей, как пар долин в день жаркий), –

e fanno qui la gente esser presaga,
per lo patto che Dio con Noè puose,
del mondo che già mai più non s’allaga:

Шлет, да усилит веру меж людьми,
Что, по заветам, данным Богом Ною,
Уж не бывать потопу на земле:

così di quelle sempiterne rose
volgiensi circa noi le due ghirlande,
e sì l’estrema a l’intima rispuose.

Из вечных роз так вязью нас двойною
Две обвили гирлянды, и во всем
Согласовалась так одна с другою.

Poi che ’l tripudio e l’altra festa grande,
sì del cantare e sì del fiammeggiarsi
luce con luce gaudïose e blande,

Когда же ликованье с торжеством
И пенье гимнов Божьему престолу
И переливы светов в сонме том

insieme a punto e a voler quetarsi,
pur come li occhi ch’al piacer che i move
conviene insieme chiudere e levarsi;

Вдруг прервались по душ тех произволу,
Как мы, по воле нашей, веки глаз
То подымаем, то склоняем долу, –

del cor de l’una de le luci nove
si mosse voce, che l’ago a la stella
parer mi fece in volgermi al suo dove;

Из сердца вновь прибывших грянул глас
И, как иглу к Звезде Полярной, разом
Склонил меня к тому, чья речь лилась.

e cominciò: «L’amor che mi fa bella
mi tragge a ragionar de l’altro duca
per cui del mio sì ben ci si favella.

– “Тот жар любви, что просветил мой разум,
Велит вождя другого мне вознесть,
Уж если мой прославлен так разсказом.

Degno è che, dov’ è l’un, l’altro s’induca:
sì che, com’ elli ad una militaro,
così la gloria loro insieme luca.

“Где одному, там и другому честь!
Как оба шли на бой одной дорогой.
Так сообща должны и славой цвесть.

L’essercito di Cristo, che sì caro
costò a rïarmar, dietro a la ’nsegna
si movea tardo, sospeccioso e raro,

“Тот полк Христов, что был ценой столь многой
Вновь ополчен, своей хоругви вслед
Шел малочислен, медлен и с тревогой,

quando lo ’mperador che sempre regna
provide a la milizia, ch’era in forse,
per sola grazia, non per esser degna;

“Когда Монарх, кто устрояет свет,
Дал щит войскам, не по заслугам чести,
Но по Своей любви, в годину бед

e, come è detto, a sua sposa soccorse
con due campioni, al cui fare, al cui dire
lo popol disvïato si raccorse.

“Послав, как сказано, Своей невесте
Двух воинов, чтоб речь их и дела
Заблудшийся народ собрали вместе.

In quella parte ove surge ad aprire
Zefiro dolce le novelle fronde
di che si vede Europa rivestire,

“В стране, отколь, полн жизни и тепла,
Встает зефир, чтоб дней весенних нега
Европу всю цветами убрала,–

non molto lungi al percuoter de l’onde
dietro a le quali, per la lunga foga,
lo sol talvolta ad ogne uom si nasconde,

“Там, близ тех скал, где волны бьют у брега,
За коим солнце с глаз по временам
Скрывается, сисрша путь дальний бега,

siede la fortunata Calaroga
sotto la protezion del grande scudo
in che soggiace il leone e soggioga:

“Встает счастливый Калароги храм,
Под мощною того герба защитой,
Где, подчинен, Лев подчиняет сам.

dentro vi nacque l’amoroso drudo
de la fede cristiana, il santo atleta
benigno a’ suoi e a’ nemici crudo;

“Там родился любовник знаменитый
Христовой веры, пресвятый атлет,
Благий своим, врагам же бич сердитый.

e come fu creata, fu repleta
sì la sua mente di viva vertute
che, ne la madre, lei fece profeta.

“Уж создаваясь, дух в нем был согрет
Такою силой, что, – еще он не родился,–
Как мать его уж шла пророчиц вслед.

Poi che le sponsalizie fuor compiute
al sacro fonte intra lui e la Fede,
u’ si dotar di mutüa salute,

“Когда-ж в святой купели совершился
Союз меж ним и верой – в знак, что он
Взаимным веном с нею обручился –

la donna che per lui l’assenso diede,
vide nel sonno il mirabile frutto
ch’uscir dovea di lui e de le rede;

“Той, кто была порукой, снился сон
О том, к каким чудесным он победам
Со всем своим потомством был рожден.

e perché fosse qual era in costrutto,
quinci si mosse spirito a nomarlo
del possessivo di cui era tutto.

“И, чтоб по имени он был уж ведом,
Сшел ангел с небеси – его наречь
Чтоб в честь Того, за Кем пошел он следом.

Domenico fu detto; e io ne parlo
sì come de l’agricola che Cristo
elesse a l’orto suo per aiutarlo.

“Он Домиником назван, и я речь
Начну о нем, садовнике Христовом,
В мир посланном сад Божий уберечь.

Ben parve messo e famigliar di Cristo:
che ’l primo amor che ’n lui fu manifesto,
fu al primo consiglio che diè Cristo.

“Он, мнилось, был послом – рабом Христовым,
Зане уж в первой он любви являл
Покорность первым словесам Христовым.

Spesse fïate fu tacito e desto
trovato in terra da la sua nutrice,
come dicesse: ‘Io son venuto a questo’.

“Не раз своей кормилицей бывал
Он находим, к земле главу склонивший,
Как бы твердя: “На то я жизнь приял!”

Oh padre suo veramente Felice!
oh madre sua veramente Giovanna,
se, interpretata, val come si dice!

“О; впрямь был Феликсом его родивший!
Впрямь Иоанной родшая его,
Коль вникнуть в те слова, их смысл открывши!

Non per lo mondo, per cui mo s’affanna
di retro ad Ostïense e a Taddeo,
ma per amor de la verace manna

“Не ради благ земных,– из-за чего
Остиец иль Таддей стал мил толиким,–
Но ради манны с неба самого

in picciol tempo gran dottor si feo;
tal che si mise a circüir la vigna
che tosto imbianca, se ’l vignaio è reo.

“Он вскоре стал учителем великим
И обходит уж начал вертоград,
Что с злым садовником стал садом диким.

E a la sedia che fu già benigna
più a’ poveri giusti, non per lei,
ma per colui che siede, che traligna,

“И от престола (он не виноват,
Что стал для нищих скуп, но фарисеи,
Которые престол сей тяготят! –

non dispensare o due o tre per sei,
non la fortuna di prima vacante,
non decimas, quae sunt pauperum Dei,

“Он стал просить не первых мест трофеи,
Не сбор двух, трех для бедных из шести,
Non décimas, quae sunt pauperum Dei,–

addimandò, ma contro al mondo errante
licenza di combatter per lo seme
del qual ti fascian ventiquattro piante.

“Но прав борьбу с заблудшими вести
Из-за семян, успевших в круг сей милый
Двадцать четыре розана вплести.

Poi, con dottrina e con volere insieme,
con l’officio appostolico si mosse
quasi torrente ch’alta vena preme;

“С ученьем сим, исполнен грозной силы,
Он ринулся в апостольский свой долг,
Как горный ключ из сильной бьющий жилы.

e ne li sterpi eretici percosse
l’impeto suo, più vivamente quivi
dove le resistenze eran più grosse.

“Где в ереси глагол любви замолк,–
В те дебри он ударил тем сильнее.
Чем был пред ним врагов упорней полк.

Di lui si fecer poi diversi rivi
onde l’orto catolico si riga,
sì che i suoi arbuscelli stan più vivi.

“И сто ручьев, водою не скудея,
В сад католический с ним заодно
Втекло, чтоб все росло там зеленее.

Se tal fu l’una rota de la biga
in che la Santa Chiesa si difese
e vinse in campo la sua civil briga,

“Коль колесо одно уж так сильно
Влекущей церковь Божьей колесницы,
(В войне гражданской было ей дано

ben ti dovrebbe assai esser palese
l’eccellenza de l’altra, di cui Tomma
dinanzi al mio venir fu sì cortese.

“Все победить),– то как же крепки спицы
В том колесе, о коем здесь Фома
Передо мной воспел не небылицы.

Ma l’orbita che fé la parte somma
di sua circunferenza, è derelitta,
sì ch’è la muffa dov’ era la gromma.

“Но брошен путь (а был там верх ума)
Той колесницы, так что где в осадке
Был винный камень, плесени там тьма.

La sua famiglia, che si mosse dritta
coi piedi a le sue orme, è tanto volta,
che quel dinanzi a quel di retro gitta;

“И сонм его, что прямо, без оглядки,
Шел вслед за ним, уж повернул теперь:
Где пальцев след, туда он ставит пятки.

e tosto si vedrà de la ricolta
de la mala coltura, quando il loglio
si lagnerà che l’arca li sia tolta.

“Но жатвы час уж недалек, поверь,
И плевелы заплачут пред нечистым,
Что в житницу для них замкнулась дверь.

Ben dico, chi cercasse a foglio a foglio
nostro volume, ancor troveria carta
u’ leggerebbe “I’ mi son quel ch’i’ soglio”;

“Конечно, кто просмотрит лист за листом
Весь наш устав, тот встретит в нем листы,
Где он прочтет: “я все остался чистымъ”;

ma non fia da Casal né d’Acquasparta,
là onde vegnon tali a la scrittura,
ch’uno la fugge e altro la coarta.

“Но ты, Казаль, и Акваспарта, ты –
Не таковы: тот снял весь гнет цензуры,
А тот стянул ее до духоты!

Io son la vita di Bonaventura
da Bagnoregio, che ne’ grandi offici
sempre pospuosi la sinistra cura.

“Во мне ты видишь жизнь Бонавентуры
Из Баньореджьо: верный долга сын,–
Благ временных был чужд я от натуры.

Illuminato e Augustin son quici,
che fuor de’ primi scalzi poverelli
che nel capestro a Dio si fero amici.

“Иллюминат со мной и Августин,–
Два первенца из нищих босоногих,
Веревкою снискавших райский чин.

Ugo da San Vittore è qui con elli,
e Pietro Mangiadore e Pietro Spano,
lo qual giù luce in dodici libelli;

“Гуг Санвиктор в числе сих двух убогих,
И Петр Манджиадор и Петр Гишпан,
В двенадцати блестящий книгах строгих.

Natàn profeta e ’l metropolitano
Crisostomo e Anselmo e quel Donato
ch’a la prim’ arte degnò porre mano.

“Митрополит здесь Златоуст, Наоан –
Пророк, Ансельм я тот Донат, которым
Учебник первому искусству дан.

Rabano è qui, e lucemi dallato
il calavrese abate Giovacchino
di spirito profetico dotato.

“Здесь и Рабан, здесь блещет метеором
И Джьоваккин, Калабрии аббат,
Что наделен пророческим был взором.

Ad inveggiar cotanto paladino
mi mosse l’infiammata cortesia
di fra Tommaso e ’l discreto latino;

“Меня подвиг, любви огнем объят,
Воздать хвалу по столь великом муже
Своей хвалой Фома, мой райский брат,

e mosse meco questa compagnia».

“И весь наш сонм со мной подвиг к тому же”.

80 Paradiso · Canto XIII

Imagini, chi bene intender cupe
quel ch’i’ or vidi—e ritegna l’image,
mentre ch’io dico, come ferma rupe—,

Беседа со св. Фомой.
Чтоб то понять, что я увидел здесь,
Представь, читатель (и держи, пока я

quindici stelle che ’n diverse plage
lo ciel avvivan di tanto sereno
che soperchia de l’aere ogne compage;

Не копчу, в мыслях твердо образ весь),–
Пятнадцать звезд, что, с разных мест сияя,
Льют свет такой, что блеск их превозмочь

imagini quel carro a cu’ il seno
basta del nostro cielo e notte e giorno,
sì ch’al volger del temo non vien meno;

И воздуха не может толщь густая;
Представь и колесницу, день и ночь
Ходящую средь наших звезд дорогой,

imagini la bocca di quel corno
che si comincia in punta de lo stelo
a cui la prima rota va dintorno,

С которой дышла не склоняет прочь;
Представь еще и устье того рога,
Что начинается в конце оси,

aver fatto di sé due segni in cielo,
qual fece la figliuola di Minoi
allora che sentì di morte il gelo;

Вкруг коей ходит первый круг близ Бога;
Свяжи их в два созвездья в небеси
Подобные тому, что дочь Миноса

e l’un ne l’altro aver li raggi suoi,
e amendue girarsi per maniera
che l’uno andasse al primo e l’altro al poi;

В свой смертный час поставила в выси
Так, чтоб от них сияние слилося
И чтоб движенье хора одного

e avrà quasi l’ombra de la vera
costellazione e de la doppia danza
che circulava il punto dov’ io era:

Неслось вперед, другого – взад неслося:
И ты почти получишь тень того
Созвездия и цепи той двоякой,

poi ch’è tanto di là da nostra usanza,
quanto di là dal mover de la Chiana
si move il ciel che tutti li altri avanza.

Что обвилась вкруг места моего.
Там розно с нашим было все однако,
Как волн твоих, Киана, медлен бег

Lì si cantò non Bacco, non Peana,
ma tre persone in divina natura,
e in una persona essa e l’umana.

Пред кругом, упреждающим круг всякий.
Не Феба с Вакхом там поют вовек,
Но сущность Божества без лиц в трех лицах,

Compié ’l cantare e ’l volger sua misura;
e attesersi a noi quei santi lumi,
felicitando sé di cura in cura.

В одном лице где Бог и человек.
Свершилась мера счастья в сих станицах
И к ним склонились светочи сии,

Ruppe il silenzio ne’ concordi numi
poscia la luce in che mirabil vita
del poverel di Dio narrata fumi,

Блаженствуя в сверкающих зарницах.
Прервал безмолвье дружной той семьи
Вдруг свет, – кем тот, кто нищ и безпорочен,

e disse: «Quando l’una paglia è trita,
quando la sua semenza è già riposta,
a batter l’altra dolce amor m’invita.

Был так прославлен в дивном житии.
И рек: – “Когда уж первый сноп смолочен
И в житницу воспринято добро,–

Tu credi che nel petto onde la costa
si trasse per formar la bella guancia
il cui palato a tutto ’l mondo costa,

Я молотьбой второго озабочен.
“Ты мнишь: в ту грудь, где вынуто ребро
Для сотворенья той прекрасноликой,

e in quel che, forato da la lancia,
e prima e poscia tanto sodisfece,
che d’ogne colpa vince la bilancia,

Чье ослушанье мир повергло в зло,
“И грудь Того, Кто, прободенный пикой,
Потом и прежде долг Свой так свершил,

quantunque a la natura umana lece
aver di lume, tutto fosse infuso
da quel valor che l’uno e l’altro fece;

Что легким стал на вес и грех великий,–
“Вы те груди свет, доступный лишь для сил,
Людского рода, был ниспослан свыше

e però miri a ciò ch’io dissi suso,
quando narrai che non ebbe ’l secondo
lo ben che ne la quinta luce è chiuso.

Творцом, Кто их обоих сотворил.
“Дивился ты, – когда тебе я выше
Вел речь о заключенном в пятый свет,–

Or apri li occhi a quel ch’io ti rispondo,
e vedräi il tuo credere e ’l mio dire
nel vero farsi come centro in tondo.

Что нету равных с ним других, услыша.
“Вглядись же в то, что я скажу в ответ:
Хоть ты и нрав; но и в моем я слове

Ciò che non more e ciò che può morire
non è se non splendor di quella idea
che partorisce, amando, il nostro Sire;

Так истиной, как кругом центр, одет.
“В чем смерти нет и то, где смерть в основе,
Есть только отблеск от Идеи той,

ché quella viva luce che sì mea
dal suo lucente, che non si disuna
da lui né da l’amor ch’a lor s’intrea,

Что наш Господ рождает, полн любови.
“Зане тот Свет, что жизнь лиет струей
От Бога-Света, с ним не разлучаясь,

per sua bontate il suo raggiare aduna,
quasi specchiato, in nove sussistenze,
etternalmente rimanendosi una.

Ниже с любовью в Троице святой,–
“Слил блеск Свой, как в зерцалах отражаясь,
В сих девяти субстанциях вполне

Quindi discende a l’ultime potenze
giù d’atto in atto, tanto divenendo,
che più non fa che brevi contingenze;

Неразделимым вечно оставаясь.
“От них творя, нисшел Он к глубине
К потенциям, настолько в них слабея,

e queste contingenze essere intendo
le cose generate, che produce
con seme e sanza seme il ciel movendo.

Что ужь творит случайности одни.
“В”случайномъ” же я мыслю то в идее,
Что рождено, что ход небес творит

La cera di costoro e chi la duce
non sta d’un modo; e però sotto ’l segno
idëale poi più e men traluce.

Без семени, иль семена имея.
“Воск сих существ и то, что их живит,
Не сходствуют: чрез то и отраженье

Ond’ elli avvien ch’un medesimo legno,
secondo specie, meglio e peggio frutta;
e voi nascete con diverso ingegno.

Идеи той различно в них блестит.
“Затем и плод от одного растенья,
Смотря по роду, сочен или жестк,

Se fosse a punto la cera dedutta
e fosse il cielo in sua virtù supprema,
la luce del suggel parrebbe tutta;

И в вас талант различный от рожденья.
“Будь совершен в своем составе воск
И действуй небо с силою в нем вящей,

ma la natura la dà sempre scema,
similemente operando a l’artista
ch’a l’abito de l’arte ha man che trema.

Блеск оттиска имел бы полный лоск.
“Природы-ж труд всегда не настоящий,
Как труд художника, кто приобык

Però se ’l caldo amor la chiara vista
de la prima virtù dispone e segna,
tutta la perfezion quivi s’acquista.

К искусству, но творит рукой дрожащей.
“Итак, – где жар святой Любви подвиг
Мощь первую творить с виденьем ясным,

Così fu fatta già la terra degna
di tutta l’animal perfezïone;
così fu fatta la Vergine pregna;

Там совершенство возникает вмиг.
“Так древле прах был сотворен причастным
Всех благ, к каким способен тварей дух;

sì ch’io commendo tua oppinïone,
che l’umana natura mai non fue
né fia qual fu in quelle due persone.

Так зачала и Дева словом властным.
“И ты был прав, когда сказал не вслух,
Что нет таких, в ком выше в идеале

Or s’i’ non procedesse avanti piùe,
‘Dunque, come costui fu sanza pare?’
comincerebber le parole tue.

Была-б людей природа, как в тех двух.
“Но как ту мысль я не развил там дале,
То: “Как того поставил ты в выси?”

Ma perché paia ben ciò che non pare,
pensa chi era, e la cagion che ’l mosse,
quando fu detto “Chiedi”, a dimandare.

Вот что хотел ты мне сказать вначале.
“Но чтоб ты зрел, чего не зришь, спроси:
Кто был тот муж? Спроси, на что он метил,

Non ho parlato sì, che tu non posse
ben veder ch’el fu re, che chiese senno
acciò che re sufficïente fosse;

Когда просил, услыша глас: проси?
“Из слов моих, конечно, ты заметил,
Что то был царь, просивший мудрым стать,

non per sapere il numero in che enno
li motor di qua sù, o se necesse
con contingente mai necesse fenno;

Да царский сан на нем пребудет светел,–
“А не чтоб знать, как велика здесь рать
Небесных сил, иль: может ли necesse

non si est dare primum motum esse,
o se del mezzo cerchio far si puote
trïangol sì ch’un retto non avesse.

С случайностью опять necesse дать;
“Иль: si est dare primum motum esse;
Иль: можно-ль трехугольник начертить

Onde, se ciò ch’io dissi e questo note,
regal prudenza è quel vedere impari
in che lo stral di mia intenzion percuote;

В полкруге без “прямого” при процессе
“Черчения. Связав всех слов сих нить,
Пойми, что мудрость царскую желало

e se al “surse” drizzi li occhi chiari,
vedrai aver solamente respetto
ai regi, che son molti, e ’ buon son rari.

В уме том наше слово восхвалить;
“А слово”возставалъ” уж означало,
Что клонится оно к одним царям,

Con questa distinzion prendi ’l mio detto;
e così puote star con quel che credi
del primo padre e del nostro Diletto.

Которых много, но хороших мало.
“Прими-ж слова мои с различьем сим,
И с прежней верой можешь ты остаться

E questo ti sia sempre piombo a’ piedi,
per farti mover lento com’ uom lasso
e al sì e al no che tu non vedi:

О Праотце и пашем Всеблагом,
“И пусть тебе то будет ввек казаться
Свинцом в ногах, чтоб сдерживать твой спех

ché quelli è tra li stolti bene a basso,
che sanza distinzione afferma e nega
ne l’un così come ne l’altro passo;

Где должно между “нетъ”, иль “да” решаться.
“Из всех глупцов стоит тот ниже всех,
Кто там и здесь иль отрицает смело,

perch’ elli ’ncontra che più volte piega
l’oppinïon corrente in falsa parte,
e poi l’affetto l’intelletto lega.

Иль утверждает вовсе без помех.
“Поспешное ведь мненье то и дело
Сбивается на ложный путь затем,

Vie più che ’ndarno da riva si parte,
perché non torna tal qual e’ si move,
chi pesca per lo vero e non ha l’arte.

Чтоб страсть потом связала ум всецело.
“Кто ловит истину, а между тем
Неопытен, – тот более, чем тщетно,

E di ciò sono al mondo aperte prove
Parmenide, Melisso e Brisso e molti,
li quali andaro e non sapëan dove;

Пустился в море; ибо уж не тем
“Придет, чем был. Число-ж таких несметно:
Брисс, Парменид, Мелисс и тьма других

sì fé Sabellio e Arrio e quelli stolti
che furon come spade a le Scritture
in render torti li diritti volti.

Блужданью отдавались беззаветно.
“Так мнил Савелий, Арий с сектой их
Весь исказить Писанья лик правдивый,

Non sien le genti, ancor, troppo sicure
a giudicar, sì come quei che stima
le biade in campo pria che sien mature;

Мечам подобно, в глупостях своих.
“Не будьте, люди, слишком торопливы
В суждениях, как тот, кто вешать стал

ch’i’ ho veduto tutto ’l verno prima
lo prun mostrarsi rigido e feroce,
poscia portar la rosa in su la cima;

Зерно в полях, хоть не созрели нивы.
“Видал ведь я нередко, как стоял
Всю зиму терн, весь в иглах и негибкий,

e legno vidi già dritto e veloce
correr lo mar per tutto suo cammino,
perire al fine a l’intrar de la foce.

А после розы на ветвях давал.
“И корабли видал, что прямо, шибко
На всем пути неслись среди пучин,

Non creda donna Berta e ser Martino,
per vedere un furare, altro offerere,
vederli dentro al consiglio divino;

При входе-ж в пристань гибли вдруг ошибкой.
“Пусть с монной Бертой видел сер Мартин,
Что крадет тот, а жертвы сим даются;

ché quel può surgere, e quel può cadere».

Все-ж, что случится, знает Бог один:

81 Paradiso · Canto XIV

Dal centro al cerchio, e sì dal cerchio al centro
movesi l’acqua in un ritondo vaso,
secondo ch’è percosso fuori o dentro:

От края к центру и от центра к краю
В сосуде круглом движется вода,
Смотря, куда и как ее вращаю.

ne la mia mente fé sùbito caso
questo ch’io dico, sì come si tacque
la glorïosa vita di Tommaso,

Подобное произошло тогда
В моем уме, как скоро достославный
Фома изрек те словеса суда.

per la similitudine che nacque
del suo parlare e di quel di Beatrice,
a cui sì cominciar, dopo lui, piacque:

Зане мой ум кружили с силой равной
И речь Фомы, и Беатриче речь,
Так за Фомой воздвигшей глас державный:

«A costui fa mestieri, e nol vi dice
né con la voce né pensando ancora,
d’un altro vero andare a la radice.

– “Желал-бы он (хотя вопрос облечь
Не только в звук, но даже в мысль трепещет)
Другую истину от вас извлечь.

Diteli se la luce onde s’infiora
vostra sustanza, rimarrà con voi
etternalmente sì com’ ell’ è ora;

“Скажите: свет, что блеск столь дивный мещет
Вкруг ваших душ, пребудет ли при вас
Во все века, как и теперь он блещет?

e se rimane, dite come, poi
che sarete visibili rifatti,
esser porà ch’al veder non vi nòi».

“И, коль пребудет, то ужель и в час,
Как станете для взоров снова зримы.
Не затруднит сияньем ваших глаз?”

Come, da più letizia pinti e tratti,
a la fïata quei che vanno a rota
levan la voce e rallegrano li atti,

Как, взрывом новой радости кружимый,
Возвысив глас, средь пляски круговой,
Приходит хор в восторг неудержимый:

così, a l’orazion pronta e divota,
li santi cerchi mostrar nova gioia
nel torneare e ne la mira nota.

Так, вызванный святой молитвой той,
Живой восторг круги святых приводит
В быстрейший бег с мелодией святой.

Qual si lamenta perché qui si moia
per viver colà sù, non vide quive
lo refrigerio de l’etterna ploia.

Скорбя о том, что смерть к тебе приходит,
Чтоб в рай возвесть, не зришь ты, человек,
Как, освежая, вечный дождь нисходит?

Quell’ uno e due e tre che sempre vive
e regna sempre in tre e ’n due e ’n uno,
non circunscritto, e tutto circunscrive,

Един и Два и Три, живый вовек,
И вечно правящий в Трех, Двух, Едином,
Все без границ объемля прежде век,–

tre volte era cantato da ciascuno
di quelli spirti con tal melodia,
ch’ad ogne merto saria giusto muno.

Воспет был трижды каждым неба сыном
Столь сладостно, что глас мелодий тех
Для всех заслуг мог быть наград почином.

E io udi’ ne la luce più dia
del minor cerchio una voce modesta,
forse qual fu da l’angelo a Maria,

И в свете, самом пламенном из всех
В меньшом кругу, речь кроткую, какая
Благовестила Деве весть утех,

risponder: «Quanto fia lunga la festa
di paradiso, tanto il nostro amore
si raggerà dintorno cotal vesta.

Услышал я: – “Доколь блаженство рая
Продлится здесь, дотоль любви пожар
Лить будет свет, во блеск нас облекая.

La sua chiarezza séguita l’ardore;
l’ardor la visïone, e quella è tanta,
quant’ ha di grazia sovra suo valore.

“Тот блеск тем ярче, чем сильней в нас жар;
А чем сильней в нас жар, тем глубже видим,
Тем благости для нас обильней дар.

Come la carne glorïosa e santa
fia rivestita, la nostra persona
più grata fia per esser tutta quanta;

“Когда-ж во славе в плоть святую снидем,
Тем радостней мы будем для Него,
Зане во всем составе в Рай прийдем.

per che s’accrescerà ciò che ne dona
di gratüito lume il sommo bene,
lume ch’a lui veder ne condiziona;

“Умножится и блеск наш оттого,–
Блеск, Высшим Благом данный нам недаром
И давший нам способность зреть Его.

onde la visïon crescer convene,
crescer l’ardor che di quella s’accende,
crescer lo raggio che da esso vene.

“Мы возрастем тогда виденья даром
И жаром тем, что зренье нам дарит,
И яркостью, рождаемой тем жаром.

Ma sì come carbon che fiamma rende,
e per vivo candor quella soverchia,
sì che la sua parvenza si difende;

“И словно угль, весь пламенем обвит,
Во пламени пылает блеском белым,
Так что в огне свой сохраняет вид,–

così questo folgór che già ne cerchia
fia vinto in apparenza da la carne
che tutto dì la terra ricoperchia;

“Так этот блеск, служащий нам уделом,
В своем сиянии ослабнет сам
Пред тлеющим в могиле нашим телом.

né potrà tanta luce affaticarne:
ché li organi del corpo saran forti
a tutto ciò che potrà dilettarne».

“И тягостным не будет он очам;
Тогда все члены тела будут сильны
Все вынести, что служить в радость намъ”.

Tanto mi parver sùbiti e accorti
e l’uno e l’altro coro a dicer «Amme!»,
che ben mostrar disio d’i corpi morti:

И тот, и этот хор любвеобильный
Изрек так дружно “Amen” речи сей,
Что понял я, как мил им прах могильный.–

forse non pur per lor, ma per le mamme,
per li padri e per li altri che fuor cari
anzi che fosser sempiterne fiamme.

Не их.тишь прах, но прах и матерей,
Отцов и всех, кого любили в свете.
Пока не приняли здесь вид огней.

Ed ecco intorno, di chiarezza pari,
nascere un lustro sopra quel che v’era,
per guisa d’orizzonte che rischiari.

И вот, вокруг, не меньше яркий в цвете,
Над первым светом зарождался свет,
Подобный блеску неба на разсвете.

E sì come al salir di prima sera
comincian per lo ciel nove parvenze,
sì che la vista pare e non par vera,

И как за ранним вечером вослед
Звезд первых блеск начнет мерцать в эфире,
Так что глазам то виден он, то нет,–

parvemi lì novelle sussistenze
cominciare a vedere, e fare un giro
di fuor da l’altre due circunferenze.

Так начал мне являться в этом мире
Сонм новых душ, свиваясь как венок
Вкруг двух венцов и становясь все шире.

Oh vero sfavillar del Santo Spiro!
come si fece sùbito e candente
a li occhi miei che, vinti, nol soffriro!

О пламенный святой любви поток!
Так был внезапен блеск твой и так силен
Для глаз моих, что взор мой изнемог!

Ma Bëatrice sì bella e ridente
mi si mostrò, che tra quelle vedute
si vuol lasciar che non seguir la mente.

Но Донны лик красою так обилен
Явился тут, что здесь молчу я – в знак
Того, что описать все я безсилен.

Quindi ripreser li occhi miei virtute
a rilevarsi; e vidimi translato
sol con mia donna in più alta salute.

Когда-ж мой глаз окрепнул в силах так,
Что мог взирать, – я понял, что вознесся.
Я вместе с ней в обитель высших благ.

Ben m’accors’ io ch’io era più levato,
per l’affocato riso de la stella,
che mi parea più roggio che l’usato.

И понял я, что в край тот перенесся,
По пламенной улыбке в сей звезде,
Которой цвет, как зарево, разросся.

Con tutto ’l core e con quella favella
ch’è una in tutti, a Dio feci olocausto,
qual conveniesi a la grazia novella.

На языке, что общ для нас везде,
Я совершил Творцу всем сердцем требу,
Как надлежит, при этой новой мзде.

E non er’ anco del mio petto essausto
l’ardor del sacrificio, ch’io conobbi
esso litare stato accetto e fausto;

И не успел мой жар, душе в потребу,
Излиться весь, как понял я, что мой
Сердечный пыл благороден Небу.

ché con tanto lucore e tanto robbi
m’apparvero splendor dentro a due raggi,
ch’io dissi: «O Elïòs che sì li addobbi!».

Прекрасны, алы, ярки, – предо мной
Блеснули два луча, и я, встревожен,
– “О Гелиос!” – воскликнул – “блеск какой!”

Come distinta da minori e maggi
lumi biancheggia tra ’ poli del mondo
Galassia sì, che fa dubbiar ben saggi;

Как, из светил больших и малых сложен,
Меж полюсов сребрится звездный луг,
О коем суд и самых мудрых ложен,–

sì costellati facean nel profondo
Marte quei raggi il venerabil segno
che fan giunture di quadranti in tondo.

Так в крест слились в пространстве Марса вдруг
Те два луча из звездчатых скоплений,
Как на квадранты разделяя круг.

Qui vince la memoria mia lo ’ngegno;
ché quella croce lampeggiava Cristo,
sì ch’io non so trovare essempro degno;

Но памятью здесь побежден мой гений,
Зане сиял в кресте том лик Христа,
Ему-ж достойных не найду сравнений.

ma chi prende sua croce e segue Cristo,
ancor mi scuserà di quel ch’io lasso,
vedendo in quell’ albor balenar Cristo.

Но кто, взяв крест, идет вослед Христа,
Тот мне простить за слабость описанья,
Когда сам узрит в небе свет Христа.

Di corno in corno e tra la cima e ’l basso
si movien lumi, scintillando forte
nel congiugnersi insieme e nel trapasso:

Меж двух ветвей, с главы до основанья,
Носились светы, искряся сильней
В миг встречи их и в миг их пролетанья.

così si veggion qui diritte e torte,
veloci e tarde, rinovando vista,
le minuzie d’i corpi, lunghe e corte,

Так зыблются, то тише, то быстрей,
То вверх, то вниз, вращаясь перед глазом,
Пылинки тел то мелких, то крупней,

moversi per lo raggio onde si lista
talvolta l’ombra che, per sua difesa,
la gente con ingegno e arte acquista.

В черте луча, проникнувшого разом
В густую тень, какую в летний жар
В защиту нам изобретает разум.

E come giga e arpa, in tempra tesa
di molte corde, fa dolce tintinno
a tal da cui la nota non è intesa,

И как в струнах настроенных гитар
И стройных арф нам ритм звучит интимно,
Хоть арии еще не слышно чар:

così da’ lumi che lì m’apparinno
s’accogliea per la croce una melode
che mi rapiva, sanza intender l’inno.

Так на кресте из звезд, слитых взаимно,
Мелодию я слышал голосов,
Пленявших слух,– хоть слов не слышал гимна.

Ben m’accors’ io ch’elli era d’alte lode,
però ch’a me venìa «Resurgi» e «Vinci»
come a colui che non intende e ode.

Но понял я: то был хвалебный зов
Из долетавших слов ко мне: Воскресни
И победи; по всех не понял слов.

Ïo m’innamorava tanto quinci,
che ’nfino a lì non fu alcuna cosa
che mi legasse con sì dolci vinci.

И так пленил меня глас этой песни,
Что я доныне никого не зрел,
Кто-б душу мне оковывал чудесней.

Forse la mia parola par troppo osa,
posponendo il piacer de li occhi belli,
ne’ quai mirando mio disio ha posa;

Быть может, здесь в словах я слишком смел,
Забыв теперь стремленье к взорам властным,
К которым я восторгом пламенел.

ma chi s’avvede che i vivi suggelli
d’ogne bellezza più fanno più suso,
e ch’io non m’era lì rivolto a quelli,

Но вспомни – мы неслись к странам прекрасным
Живых печатей всякой красоты.
И коль не обернулся я к тем, ясным,–

escusar puommi di quel ch’io m’accuso
per escusarmi, e vedermi dir vero:
ché ’l piacer santo non è qui dischiuso,

Признаньем сим вины мои сняты.
В словах моих лишь истины жилище:
Не гас во мне жар зреть её черты,

perché si fa, montando, più sincero.

Зане чем выше, тем она и чище.

82 Paradiso · Canto XV

Benigna volontade in che si liqua
sempre l’amor che drittamente spira,
come cupidità fa ne la iniqua,

Каччьагвида.– Древняя Флоренция.
Благая воля, в ней же дух любви,
Дух истинный нам веет вечно-юный,

silenzio puose a quella dolce lira,
e fece quïetar le sante corde
che la destra del cielo allenta e tira.

Как алчность в воле злой кипит в крови, –
Заставила молчать святые струны
Тех сладких лир, с которых Божий дух

Come saranno a’ giusti preghi sorde
quelle sustanze che, per darmi voglia
ch’io le pregassi, a tacer fur concorde?

Аккордов дивных мечет нам перуны.
О, будет ли к молитвам чистым глух
Хор тех существ, коль он прервал все звуки,

Bene è che sanza termine si doglia
chi, per amor di cosa che non duri
etternalmente, quello amor si spoglia.

Чтоб преклонить к моим моленьям слух!
И по делам тот терпит вечно муки,
Кто, алча благ, которых век так скор,

Quale per li seren tranquilli e puri
discorre ad ora ad or sùbito foco,
movendo li occhi che stavan sicuri,

С любовью сей стоит навек в разлуке.
Как иногда несется метеор
На небе, где покой царил сначала,

e pare stella che tramuti loco,
se non che da la parte ond’ e’ s’accende
nulla sen perde, ed esso dura poco:

И за собой безпечный тянет взор,
Как будто-б там одна из звезд упала,
Хоть в месте том, где этот свет блеснул,

tale dal corno che ’n destro si stende
a piè di quella croce corse un astro
de la costellazion che lì resplende;

Не меньше звезд, и сам он длится мало:
Так там, где крест ветвь вправо протянул,
К стопам его от звездных куп, со славой

né si partì la gemma dal suo nastro,
ma per la lista radïal trascorse,
che parve foco dietro ad alabastro.

Блиставших там, мне свет звезды сверкнул.
Но не разстался перл с своей оправой:
Чертой промчась,– как светит огнь порой,

Sì pïa l’ombra d’Anchise si porse,
se fede merta nostra maggior musa,
quando in Eliso del figlio s’accorse.

Сквозь алебастр,– сиял он величавый.
Вознесся так Анхизов дух благой
(Как высшая поет, чем наша, Муза),

«O sanguis meus, o superinfusa
gratïa Deï, sicut tibi cui
bis unquam celi ianüa reclusa?».

В Элизии зря сына пред собой.
“О sanguis meus, о super infusa
Gratia Dei! cui unquam bis

Così quel lume: ond’ io m’attesi a lui;
poscia rivolsi a la mia donna il viso,
e quinci e quindi stupefatto fui;

Ut tibi, coeli janua reclusa?”
Так свет вещал, и взор возвел я в высь,
Потом взглянул на лик моей царицы:

ché dentro a li occhi suoi ardeva un riso
tal, ch’io pensai co’ miei toccar lo fondo
de la mia gloria e del mio paradiso.

И там, и здесь лучи ко мне лились.
Так улыбался луч её зеницы,
Что, мнилось, зрел я в блеске тех лучей

Indi, a udire e a veder giocondo,
giunse lo spirto al suo principio cose,
ch’io non lo ’ntesi, sì parlò profondo;

Мой вечный рай и благости границы.
Потом, восторг для слуха и очей,
Дух продолжал, вещая так глубоко,

né per elezïon mi si nascose,
ma per necessità, ché ’l suo concetto
al segno d’i mortal si soprapuose.

Что я не мог постичь его речей.
Не умысл – нет, а неизбежность рока
В них скрыла смысл; и все значенье их

E quando l’arco de l’ardente affetto
fu sì sfogato, che ’l parlar discese
inver’ lo segno del nostro intelletto,

За грани смертных унеслось далеко.
Когда же лук восторгов огневых
Настоль ослаблен был, что их порывы

la prima cosa che per me s’intese,
«Benedetto sia tu», fu, «trino e uno,
che nel mio seme se’ tanto cortese!».

Спустились в область помыслов земных,–
Что понял я, то были уст призывы:
– “Хвала Тебе, о триединый Свет,

E seguì: «Grato e lontano digiuno,
tratto leggendo del magno volume
du’ non si muta mai bianco né bruno,

О семени моем благоволивый!”
И мне: – “Приятный глад мой стольких лет.
Рожденный чтеньем книги, где чернила

solvuto hai, figlio, dentro a questo lume
in ch’io ti parlo, mercè di colei
ch’a l’alto volo ti vestì le piume.

Не блекнут век, где вечен белый цвет,
“Мне утолил ты, сын, внутри светила,
Где говорю я: ей хвала и честь,

Tu credi che a me tuo pensier mei
da quel ch’è primo, così come raia
da l’un, se si conosce, il cinque e ’l sei;

Кто крыльями тебя в сей мир снабдила!
“Ты мнишь, что мысль твою я мог известь
Из первой мысли, как, в уме построй

e però ch’io mi sia e perch’ io paia
più gaudïoso a te, non mi domandi,
che alcun altro in questa turba gaia.

Ряд единиц, выводим пять и шесть.
“Вот почему и не спросил ты: кто я?
И больше почему горжусь тобой,

Tu credi ’l vero; ché i minori e ’ grandi
di questa vita miran ne lo speglio
in che, prima che pensi, il pensier pandi;

Чем кто другой из радостного роя?
“Ты прав; в сей жизни, малый и большой,
Все зрим мы в зеркале, где прежде даже,

ma perché ’l sacro amore in che io veglio
con perpetüa vista e che m’asseta
di dolce disïar, s’adempia meglio,

Чем ты помыслишь, виден помысел твой.
“Но чтоб любовь святая, где на страже
Всегда мой взор, где радость – мой удел,

la voce tua sicura, balda e lieta
suoni la volontà, suoni ’l disio,
a che la mia risposta è già decreta!».

Свершилася полней.– я от тебя же
“Хочу все слышать; пусть твой голос, смел
И бодр, заявит мысль твою, стремленье,

Io mi volsi a Beatrice, e quella udio
pria ch’io parlassi, e arrisemi un cenno
che fece crescer l’ali al voler mio.

А мой ответ уже для них созрелъ”.
Я устремил на Беатриче зренье,
И та улыбкой подала мне знак,

Poi cominciai così: «L’affetto e ’l senno,
come la prima equalità v’apparse,
d’un peso per ciascun di voi si fenno,

Тем воскрылив души моей хотенье.
– “Любовь и мудрость”, – отвечал я так –
“В вас равный вес во всех с тех пор имеют,

però che ’l sol che v’allumò e arse,
col caldo e con la luce è sì iguali,
che tutte simiglianze sono scarse.

Как с первых Равенств спят пред вами мрак.
“И здесь, под Солнцем, чьи тучи вас греют
Теплом и светом, так они равны.

Ma voglia e argomento ne’ mortali,
per la cagion ch’a voi è manifesta,
diversamente son pennuti in ali;

Что сходства все пред сходством их слабеют.
“Но воля смертных, смертные умы,
По разуму вам явного Совета,

ond’ io, che son mortal, mi sento in questa
disagguaglianza, e però non ringrazio
se non col core a la paterna festa.

Не равными крылами снабжены.
“Вот почему я, смертный, зная это
Неравенство, благодарю одной

Ben supplico io a te, vivo topazio
che questa gioia prezïosa ingemmi,
perché mi facci del tuo nome sazio».

Душой за благость отчого привета.
“И я молю тебя, топаз живой,
Сверкающий в безценном сем фиале,

«O fronda mia in che io compiacemmi
pur aspettando, io fui la tua radice»:
cotal principio, rispondendo, femmi.

Скажи, кто ты, и дух мой успокой”.
– “О отпрыск мой, так долго не тебя ли
Я ждал, любя?” – так он вещал в ответ,

Poscia mi disse: «Quel da cui si dice
tua cognazione e che cent’ anni e piùe
girato ha ’l monte in la prima cornice,

“Я корень твой!” И продолжал он дале:
– “Тот, от кого пошел твой род на свет
И кто досель в Чистилище не сядет,

mio figlio fu e tuo bisavol fue:
ben si convien che la lunga fatica
tu li raccorci con l’opere tue.

Все обходя круг первый сотни лет,–
“Был сыном мне, тебе же был он прадед:
Ты сократи ему тот долгий плен;

Fiorenza dentro da la cerchia antica,
ond’ ella toglie ancora e terza e nona,
si stava in pace, sobria e pudica.

Твой славный труд пусть грех его изгладит.
Флоренция, в ограде древних стен,
Где бьют часы поныне терцы, ноны,

Non avea catenella, non corona,
non gonne contigiate, non cintura
che fosse a veder più che la persona.

Трезва, скромна, жила без перемен.
“Корон, цепочек не было в дни оны,
Ни пышных дам в нарядах, в поясах.

Non faceva, nascendo, ancor paura
la figlia al padre, che ’l tempo e la dote
non fuggien quinci e quindi la misura.

За коими почти не видны жены.
“Еще отцов не приводило в страх
Рожденье дщерей: были всем знакомы

Non avea case di famiglia vòte;
non v’era giunto ancor Sardanapalo
a mostrar ciò che ’n camera si puote.

Размер приданых, должный срок в годах.
“Безлюдными не оставались домы;
Не приходил еще Сарданапал,

Non era vinto ancora Montemalo
dal vostro Uccellatoio, che, com’ è vinto
nel montar sù, così sarà nel calo.

Чтоб показать, чем могут быть хоромы.
“И Монтемало видом не смущал
Ваш Учеллат, который, вознесяся

Bellincion Berti vid’ io andar cinto
di cuoio e d’osso, e venir da lo specchio
la donna sua sanza ’l viso dipinto;

Вверх быстро, так же быстро и упал.
“Ремень, лишь пряжкой костяной украся,
Носил Беллинчьон, а его жена

e vidi quel d’i Nerli e quel del Vecchio
esser contenti a la pelle scoperta,
e le sue donne al fuso e al pennecchio.

От зеркала являлась, щек не крася.
“Была из кож одежда не срамна
Для Веккьо и для Нерли; не бежали

Oh fortunate! ciascuna era certa
de la sua sepultura, e ancor nulla
era per Francia nel letto diserta.

И жены их от веретен и льна.
“Счастливицы! в родном погосте ждали
Они могил, и брачную постель

L’una vegghiava a studio de la culla,
e, consolando, usava l’idïoma
che prima i padri e le madri trastulla;

Для Франции мужья их не кидали.
“Одна всю ночь, качая колыбель,
Младенцу пела песни те-ж, какими

l’altra, traendo a la rocca la chioma,
favoleggiava con la sua famiglia
d’i Troiani, di Fiesole e di Roma.

Баюкали их матери досель.
“Другая, с прялки нить суча, с своими
Гуторила, как древних предков дщерь,

Saria tenuta allor tal maraviglia
una Cianghella, un Lapo Salterello,
qual or saria Cincinnato e Corniglia.

О Трое, Фьезоле, о славном Риме.
“Тогда-б таким же дивом был, поверь,
Ваш Сальтарел с Чьянгеллою развратной,

A così riposato, a così bello
viver di cittadini, a così fida
cittadinanza, a così dolce ostello,

Как Цинцинат с Корнелией теперь.
“В такой то век, столь мирный и приятный,
Среди столь доблестных граждан, в такой

Maria mi diè, chiamata in alte grida;
e ne l’antico vostro Batisteo
insieme fui cristiano e Cacciaguida.

Обители, при воплях к Благодатной,–
“Ниспослан я Марией и, в родной
Крестильнице помазанный елеем,

Moronto fu mio frate ed Eliseo;
mia donna venne a me di val di Pado,
e quindi il sopranome tuo si feo.

Я Каччьагвидой стал с минуты той.
“Мне были братья Моропт с Элизеем;
Жену себе я взял с долины По,

Poi seguitai lo ’mperador Currado;
ed el mi cinse de la sua milizia,
tanto per bene ovrar li venni in grado.

Откуда мы и прозвище имеем.
“Потом вступил к Конраду я в число
Его бойцов, и так покрылся славой,

Dietro li andai incontro a la nequizia
di quella legge il cui popolo usurpa,
per colpa d’i pastor, vostra giustizia.

Что возведен им в рыцари за то.
“С ним вместе я сразился с злой державой
Тех нехристей, чей лютый меч гнетет,

Quivi fu’ io da quella gente turpa
disviluppato dal mondo fallace,
lo cui amor molt’ anime deturpa;

По небреженью папы, ваше право.
“Там нечестивый, гнусный сей народ
Снял груз с меня изменчивого мира.

e venni dal martiro a questa pace».

К кому любовь так много душ гнетет.–

83 Paradiso · Canto XVI

O poca nostra nobiltà di sangue,
se glorïar di te la gente fai
qua giù dove l’affetto nostro langue,

Как твой почет ни мал, о наша кровь,
Но если ты велишь собой кичиться
Нам на земле, где стынет в нас любовь,–

mirabil cosa non mi sarà mai:
ché là dove appetito non si torce,
dico nel cielo, io me ne gloriai.

То впредь тому не стану я дивиться,–
Затем что я и в небе, где исток
Святой любви, тобою стал гордиться.

Ben se’ tu manto che tosto raccorce:
sì che, se non s’appon di dì in die,
lo tempo va dintorno con le force.

Ты – плащ, что станет скоро короток,
И, коль его не поновлять, в нем полы
Как раз обрежет ножницами рок!

Dal ‘voi’ che prima a Roma s’offerie,
in che la sua famiglia men persevra,
ricominciaron le parole mie;

Тем словом: “вы, что в Рим пустили школы,
Хоть в нем народ такому слову врагъ”,
Я слов моих возобновил глаголы.

onde Beatrice, ch’era un poco scevra,
ridendo, parve quella che tossio
al primo fallo scritto di Ginevra.

Мадонна мне, поодаль став на шаг,
Улыбку той напомнила, кто, слыша
Жепевры вздох, дала ей кашлем знак.

Io cominciai: «Voi siete il padre mio;
voi mi date a parlar tutta baldezza;
voi mi levate sì, ch’i’ son più ch’io.

Я начал: – “Вы – отец мой! Вы мне свыше
Внушили жар все высказать вполне;
Вы надо мной меня подняли выше.

Per tanti rivi s’empie d’allegrezza
la mente mia, che di sé fa letizia
perché può sostener che non si spezza.

“Из стольких вы потоков радость мне
Вдруг влили в грудь, что рад я, что достало
Мне сил сдержать восторг мой в тишине.

Ditemi dunque, cara mia primizia,
quai fuor li vostri antichi e quai fuor li anni
che si segnaro in vostra püerizia;

“Скажите-ж мне, о дней моих начало,
Кто ваши предки, и в который год
Рожденье ваше летопись вписала?

ditemi de l’ovil di San Giovanni
quanto era allora, e chi eran le genti
tra esso degne di più alti scanni».

“Как многочислен был тогда народ
И кто в родной овчарне Сан-Джьованни
Пред прочими снискал себе почет?”

Come s’avviva a lo spirar d’i venti
carbone in fiamma, così vid’ io quella
luce risplendere a’ miei blandimenti;

Как жаркий угль пылает от дыханий
Могучих ветров, так во свете том
Блеск новый вспыхнул от моих ласканий.

e come a li occhi miei si fé più bella,
così con voce più dolce e soave,
ma non con questa moderna favella,

И как для глаз он ярче стал огнем,
Так звонкой речью слаще, величавей,
Чем говорят новейшим языком,–

dissemi: «Da quel dì che fu detto ‘Ave’
al parto in che mia madre, ch’è or santa,
s’allevïò di me ond’ era grave,

Сказал: – “С тех пор, как провещалось”Ave”,
До дня, как мать моя, чей дух прият
Днесь в сонм святых, мне жизнь дала ко славе,–

al suo Leon cinquecento cinquanta
e trenta fiate venne questo foco
a rinfiammarsi sotto la sua pianta.

“Наш Марс пятьсот и восемьдесят крат
Со Львом своим уже сходился вместе,
Чтоб вспыхнуть вновь у грозных Львиных пят.

Li antichi miei e io nacqui nel loco
dove si truova pria l’ultimo sesto
da quei che corre il vostro annüal gioco.

“Я с предками моими жил в том месте,
Где на годичных ваших торжествах
Смиряют бег коням в последнем сесте.

Basti d’i miei maggiori udirne questo:
chi ei si fosser e onde venner quivi,
più è tacer che ragionare onesto.

“Сего довольно о моих отцах!
Но кто они, отколь пришло их племя –
О том молчать приличней в небесах.

Tutti color ch’a quel tempo eran ivi
da poter arme tra Marte e ’l Batista,
eran il quinto di quei ch’or son vivi.

“Тот век всех годных несть оружья бремя,
Меж Марсом и Крестителем, едва
Даст пятую живущих в ваше время.

Ma la cittadinanza, ch’è or mista
di Campi, di Certaldo e di Fegghine,
pura vediesi ne l’ultimo artista.

“Зато кровь граждан, с коей уж слита
Кровь из Чертальдо, Камни и Фиггине,
Была в последнем ратнике чиста.

Oh quanto fora meglio esser vicine
quelle genti ch’io dico, e al Galluzzo
e a Trespiano aver vostro confine,

“О, лучше-б вам те местности доныне
Иметь в соседстве и не заключить
Галуцц и Треспиан в свои твердыни.

che averle dentro e sostener lo puzzo
del villan d’Aguglion, di quel da Signa,
che già per barattare ha l’occhio aguzzo!

“Чем мужика из Синьи вонь сносить
И позволять рабу из Агульона
Свой жадный взор ко взяткам павострить.

Se la gente ch’al mondo più traligna
non fosse stata a Cesare noverca,
ma come madre a suo figlio benigna,

“Будь курия, которой нет закона,
Не мачехой для Цезаря лихой,
А матерью, как сыну оборона,

tal fatto è fiorentino e cambia e merca,
che si sarebbe vòlto a Simifonti,
là dove andava l’avolo a la cerca;

“За флорентинца выдал ли б какой
Себя торгаш? Нет, шел бы в Семифонти,
Где побирался дед его с сумой.

sariesi Montemurlo ancor de’ Conti;
sarieno i Cerchi nel piovier d’Acone,
e forse in Valdigrieve i Buondelmonti.

“Досель сидели-б в Монтемурло Копти,
Вмещал бы Чернов их приход Акон
И в Вальдигреве жил бы Бондельмонти.

Sempre la confusion de le persone
principio fu del mal de la cittade,
come del vostro il cibo che s’appone;

“Всегда лежит в смешении племен
Источник зла для граждан: так сугубит
Смесь разных яств в здоровье вам урон.

e cieco toro più avaccio cade
che cieco agnello; e molte volte taglia
più e meglio una che le cinque spade.

“И вол слепой себя паденьем сгубит
Скорей слепой овцы, и меч один
Порой верней, чем пять булатов, рубит.

Se tu riguardi Luni e Orbisaglia
come sono ite, e come se ne vanno
di retro ad esse Chiusi e Sinigaglia,

“Взгляни на Луни, Урбисалью, сын;
Их боле нет! И те же ждут невзгоды
И Кыози с Сенегальей средь руин.

udir come le schiatte si disfanno
non ti parrà nova cosa né forte,
poscia che le cittadi termine hanno.

“Итак, узнать, как вымирали роды –
Такая весть не есть уж новизна,
Коль вымирают грады и народы.

Le vostre cose tutte hanno lor morte,
sì come voi; ma celasi in alcuna
che dura molto, e le vite son corte.

“Для ваших дел такая-ж смерть дана,
Как и для вас; но тихий ход скрывает
Ее от взоров; жизнь ведь не длинна!

E come ’l volger del ciel de la luna
cuopre e discuopre i liti sanza posa,
così fa di Fiorenza la Fortuna:

“И как луны влиянье обнажает
Иль кроет край приморского песка,
Так и судьба Флоренцией играет.

per che non dee parer mirabil cosa
ciò ch’io dirò de li alti Fiorentini
onde è la fama nel tempo nascosa.

“Так не дивись же, если я слегка
Коснусь тех флорентинцев, чьи заслуги
И славу тьмой окутали века.

Io vidi li Ughi e vidi i Catellini,
Filippi, Greci, Ormanni e Alberichi,
già nel calare, illustri cittadini;

“Я видел Гречи, Кателлини, Уги,
Филиппи, Ормани и Альберик –
И в те дни славных мужей, как в их круге

e vidi così grandi come antichi,
con quel de la Sannella, quel de l’Arca,
e Soldanieri e Ardinghi e Bostichi.

“Царило горе. Древен и велик
Твой дом, Саннелла, был и твой, Дель-Арка,
И ваш, Ардинии, Сольданьер и Бостик.

Sovra la porta ch’al presente è carca
di nova fellonia di tanto peso
che tosto fia iattura de la barca,

“У тех ворот,– где ныне в распре жаркой
Злодейства груз над всем так превозмог,
Что будет им погублена вся барка,–

erano i Ravignani, ond’ è disceso
il conte Guido e qualunque del nome
de l’alto Bellincione ha poscia preso.

“Жил Равиньяни,– дом, отколь истек
Граф Гвид и те, что приняли с охотой
Прозванье Беллинчьона в поздний срок.

Quel de la Pressa sapeva già come
regger si vuole, e avea Galigaio
dorata in casa sua già l’elsa e ’l pome.

“Уж Делла-Пресса управлял с заботой
И с званьем дела; Галигай имел
В дому своем булаты с позолотой.

Grand’ era già la colonna del Vaio,
Sacchetti, Giuochi, Fifanti e Barucci
e Galli e quei ch’arrossan per lo staio.

“Был тот, в чьем гербе горностай пестрел,
Саккети, Джьоки, Фиифакти, Баруччи,
И Галл, и тот, кто за подлог краснел.

Lo ceppo di che nacquero i Calfucci
era già grande, e già eran tratti
a le curule Sizii e Arrigucci.

“Тот ствол, от коего пошли Кальфуччи,
Тогда велик был; были уж взяты
К курульским креслам Сици, Арригуччи.

Oh quali io vidi quei che son disfatti
per lor superbia! e le palle de l’oro
fiorian Fiorenza in tutt’ i suoi gran fatti.

“В каком был блеске тот, кто с высоты
За гордость пал! Пестрят шары из злата
В Флоренции деяньях, как цветы.

Così facieno i padri di coloro
che, sempre che la vostra chiesa vaca,
si fanno grassi stando a consistoro.

“Прославились и деды тех когда-то,
Что так жирели в консисторьях их.
Когда в церквах их не было прелата.

L’oltracotata schiatta che s’indraca
dietro a chi fugge, e a chi mostra ’l dente
o ver la borsa, com’ agnel si placa,

“Тот наглый род, что был к бегущим лих,
Как злой дракон, а с тем, кто кажет зубы,
Иль кошелек, бывал как агнец тих, –

già venìa sù, ma di picciola gente;
sì che non piacque ad Ubertin Donato
che poï il suocero il fé lor parente.

“Уж возставал, хотя из черни грубой,
Так что великий Убертин Донат
От сей родни в гнев приходил сугубый.

Già era ’l Caponsacco nel mercato
disceso giù da Fiesole, e già era
buon cittadino Giuda e Infangato.

“Уж был на рынке Капонсак богат,
Фьезольский выходец, и как примеры
Для граждан были Джыода и Франкат.

Io dirò cosa incredibile e vera:
nel picciol cerchio s’entrava per porta
che si nomava da quei de la Pera.

“Теперь скажу, что вне уж всякой веры:
В наш кремль воротами входили мы,
Носившими названье Делла-Перы.

Ciascun che de la bella insegna porta
del gran barone il cui nome e ’l cui pregio
la festa di Tommaso riconforta,

“Все те, что приняли в свои домы
Барона герб – того, чье имя, званье
Воспоминаются в день праздника Фомы,–

da esso ebbe milizia e privilegio;
avvegna che con popol si rauni
oggi colui che la fascia col fregio.

“Носили рыцарей его названье.
Но тот из них, кто перешел в народ,
Герб златом окружить имел желанье.

Già eran Gualterotti e Importuni;
e ancor saria Borgo più quïeto,
se di novi vicin fosser digiuni.

“Уж Импортун там был и Гвальтерот,
И Борго ваш доныне-б был в покое,
Будь заперт в нем соседям новым вход.

La casa di che nacque il vostro fleto,
per lo giusto disdegno che v’ha morti
e puose fine al vostro viver lieto,

“Тот дом, что породил вам горе злое,
Правдивой местью смерть меж вас внеся
И вашу жизнь веселую разстроя, –

era onorata, essa e suoi consorti:
o Buondelmonte, quanto mal fuggisti
le nozze süe per li altrui conforti!

“Был сам в чести, как и его друзья.
О Бондельмонте! как ты неудачно
Разстроить брак совету поддался!

Molti sarebber lieti, che son tristi,
se Dio t’avesse conceduto ad Ema
la prima volta ch’a città venisti.

“Была-б там радость, где теперь так мрачно,
Когда-бь Господь судил тебя снести
В глубь Эмы в день, как шел на пир ты брачный!

Ma conveniesi a quella pietra scema
che guarda ’l ponte, che Fiorenza fesse
vittima ne la sua pace postrema.

“Но, видно, камень, падший на пути
Чрез мост, хотел, за мирные годины,
Флоренцию на жертву принести!

Con queste genti, e con altre con esse,
vid’ io Fiorenza in sì fatto riposo,
che non avea cagione onde piangesse.

“С такими то людьми средь той общины
Флоренцию я видел в тишине
Такой, что не было для слез причины.

Con queste genti vid’io glorïoso
e giusto il popol suo, tanto che ’l giglio
non era ad asta mai posto a ritroso,

“С такими то людьми являлся мне
Народ, столь честный, славный, что цвет лилий
Вниз опрокинут не был на копье

né per divisïon fatto vermiglio».

“И не алел в дни распрей от насилий”.

84 Paradiso · Canto XVII

Qual venne a Climenè, per accertarsi
di ciò ch’avëa incontro a sé udito,
quei ch’ancor fa li padri ai figli scarsi;

Как приходил для подтвержденья слуха
К Климене тот, который научил
Родителей внимать их детям глухо,–

tal era io, e tal era sentito
e da Beatrice e da la santa lampa
che pria per me avea mutato sito.

Таков был я, и так я понят был
Мадонною и той лампадой вечной,
Что со креста спустилась для меня.

Per che mia donna «Manda fuor la vampa
del tuo disio», mi disse, «sì ch’ella esca
segnata bene de la interna stampa:

И Донна мне:– “Излей весь пыл сердечный
И речь свою запечатлей сполна
Души твоей печатью безупречной,–

non perché nostra conoscenza cresca
per tuo parlare, ma perché t’ausi
a dir la sete, sì che l’uom ti mesca».

“Не с тем, чтоб просветила нас она,
Но с тем, чтоб жажду, что тебя тревожит,
Открыл ты тем, от коих ждешь вина”.

«O cara piota mia che sì t’insusi,
che, come veggion le terrene menti
non capere in trïangol due ottusi,

– “О пращур мой, в ком Бог премудрость множит!
Как ясно нам, что трехугольник двух
Тупых углов вместить в себе не может,

così vedi le cose contingenti
anzi che sieno in sé, mirando il punto
a cui tutti li tempi son presenti;

“Так все случайности твой видит дух
До их свершенья, – видит их в том месте,
Где всех веков стоит недвижный круг.

mentre ch’io era a Virgilio congiunto
su per lo monte che l’anime cura
e discendendo nel mondo defunto,

“Пока с Виргилием всходил я вместе
На холм, где исцеляют душ семью,
И в мир усопший с ним сходил, – мне вести

dette mi fuor di mia vita futura
parole gravi, avvegna ch’io mi senta
ben tetragono ai colpi di ventura;

“Поведаны про будущность мою
Тяжелые! И хоть к ударам свыше
Себя я шестигранным признаю,–

per che la voglia mia saria contenta
d’intender qual fortuna mi s’appressa:
ché saetta previsa vien più lenta».

“Все-ж дух мой успокоился-б, услыша,
Какой мне рок назначен, потому
Что стрел предвиденных полет к нам тише”.

Così diss’ io a quella luce stessa
che pria m’avea parlato; e come volle
Beatrice, fu la mia voglia confessa.

Так я сказал светильнику тому
И, как хотела Беатриче, прямо
Всю душу исповедовал ему.

Né per ambage, in che la gente folle
già s’inviscava pria che fosse anciso
l’Agnel di Dio che le peccata tolle,

Не притчами, в каких оракул храма
Ловил ум древних, прежде чем заклан
Выл Агнец, искупивший грех Адама,

ma per chiare parole e con preciso
latin rispuose quello amor paterno,
chiuso e parvente del suo proprio riso:

Но в слове ясном, правильном римлян
Выл отческой любовью,– осиянный
Её улыбкой, – сей ответ мне дан:

«La contingenza, che fuor del quaderno
de la vostra matera non si stende,
tutta è dipinta nel cospetto etterno;

– “Мир случаев, вращающийся в данной
Вам, смертным, области отпечатлен
В Зерцале вечном в смене непрестанной,–

necessità però quindi non prende
se non come dal viso in che si specchia
nave che per torrente giù discende.

“Отнюдь не так, что Им он понужден,
Но как корабль, плывя средь океана.
Является в глазу изображен.

Da indi, sì come viene ad orecchia
dolce armonia da organo, mi viene
a vista il tempo che ti s’apparecchia.

“Оттоль, – как сладко музыка органа
Течет в наш слух, – так и мой взор годин
Твоих грядущих ряд зрит без обмана.

Qual si partio Ipolito d’Atene
per la spietata e perfida noverca,
tal di Fiorenza partir ti convene.

“Как Ипполит был изгнан из Афин
Коварством мачехи свирепо-гневной,
Флоренцию покинешь ты, мой сын.

Questo si vuole e questo già si cerca,
e tosto verrà fatto a chi ciò pensa
là dove Cristo tutto dì si merca.

“Уж то куют, того хотят душевно;
А кто кует, тот скоро и свершит
Там, где Христом торгуют ежедневно.

La colpa seguirà la parte offensa
in grido, come suol; ma la vendetta
fia testimonio al ver che la dispensa.

“На пострадавших, как всегда, свалит
Молва вину; но будет грех деянья
Противу правды мщением раскрыт.

Tu lascerai ogne cosa diletta
più caramente; e questo è quello strale
che l’arco de lo essilio pria saetta.

“Покинешь все ты, вопреки желанья,
Что ты любил: вот первая стрела,
Которую извергнет лук изгнанья.

Tu proverai sì come sa di sale
lo pane altrui, e come è duro calle
lo scendere e ’l salir per l’altrui scale.

“Как горек хлеб чужой и полон зла,
Узнаешь ты, и попирать легко ли
Чужих ступени лестниц без числа!

E quel che più ti graverà le spalle,
sarà la compagnia malvagia e scempia
con la qual tu cadrai in questa valle;

“Всего-ж сильней отяготит в неволе
Тебе плеча – сброд извергов, глупцов,
С которыми падешь ты в той юдоли.

che tutta ingrata, tutta matta ed empia
si farà contr’ a te; ma, poco appresso,
ella, non tu, n’avrà rossa la tempia.

“Возстанет он,– бездарен, глуп, суров,–
Весь на тебя; но вот спустя немного
Не ты, а он, – падет с позором в ров.

Di sua bestialitate il suo processo
farà la prova; sì ch’a te fia bello
averti fatta parte per te stesso.

“Его скотство сам путь накажет строго,
Им избранный, и лучше, если-б шел
Вне партий ты один своей дорогой.

Lo primo tuo refugio e ’l primo ostello
sarà la cortesia del gran Lombardo
che ’n su la scala porta il santo uccello;

“Свой первый кров с пристанищем от зол
Найдешь в ломбардце, в муже, что всем ведом,
Чью лестницу покрыл святой Орел.

ch’in te avrà sì benigno riguardo,
che del fare e del chieder, tra voi due,
fia primo quel che tra li altri è più tardo.

“В его дому ты будешь чужд всем бедам: 7?
Меж просьб и исполненьем их у вас
То будет первым, что везде шло следом.

Con lui vedrai colui che ’mpresso fue,
nascendo, sì da questa stella forte,
che notabili fier l’opere sue.

“Того увидишь там, в чью грудь влилась
Из сей звезды уж при рожденьи сила
Свершить дела великия в свой час.

Non se ne son le genti ancora accorte
per la novella età, ché pur nove anni
son queste rote intorno di lui torte;

“Но молодость его не проявила
Еще тех дел; еще лишь девять лет
Вращаются над ним небес светила.

ma pria che ’l Guasco l’alto Arrigo inganni,
parran faville de la sua virtute
in non curar d’argento né d’affanni.

“Но прежде, чем великий Генрих вред
Найдет себе в гасконце, уж проявит
Презреньем злата он той силы свет.

Le sue magnificenze conosciute
saranno ancora, sì che ’ suoi nemici
non ne potran tener le lingue mute.

“Величество так высоко поставит
Его потом, что даже самый враг
Немой язык свой говорить заставит.

A lui t’aspetta e a’ suoi benefici;
per lui fia trasmutata molta gente,
cambiando condizion ricchi e mendici;

“Жди от него, от дел его всех благ!
Преобразить судьбу всего он люда:
Вздохнет богач и оживет бедняк.

e portera’ne scritto ne la mente
di lui, e nol dirai»; e disse cose
incredibili a quei che fier presente.

“Заметь еще о нем, и как отсюда
Уйдешь, молчи о том…” И то сказал,
Что очевидцу было-б свыше чуда.

Poi giunse: «Figlio, queste son le chiose
di quel che ti fu detto; ecco le ’nsidie
che dietro a pochi giri son nascose.

Потом прибавил:– “Сын, истолковал
Я все, о чем ты слышал. Вот те козни,
Которым час почти уже настал!

Non vo’ però ch’a’ tuoi vicini invidie,
poscia che s’infutura la tua vita
vie più là che ’l punir di lor perfidie».

“Но не завидуй ближним, полным розни:
Дано продлиться доле дням твоим,
Чем их коварству придет суд не поздний”.

Poi che, tacendo, si mostrò spedita
l’anima santa di metter la trama
in quella tela ch’io le porsi ordita,

Когда-ж молчаньем намекнул своим
Мне дух святый, что доткана основа,
Которую я протянул пред ним,–

io cominciai, come colui che brama,
dubitando, consiglio da persona
che vede e vuol dirittamente e ama:

Я начал вновь, как тот, кто, впавши снова
В сомнение, совета ждет от тех,
Чье сердце любит и помочь готово:

«Ben veggio, padre mio, sì come sprona
lo tempo verso me, per colpo darmi
tal, ch’è più grave a chi più s’abbandona;

– “Отец мой, вижу, как торопят бег
Ко мне беды – сразить меня ударом,
Тем злейшим, что я бе33ащитней всех.

per che di provedenza è buon ch’io m’armi,
sì che, se loco m’è tolto più caro,
io non perdessi li altri per miei carmi.

“И остеречься должен я, чтоб, даром
Свой милый край утратя, не пришлось
Моим стихом других обречь мне карам.

Giù per lo mondo sanza fine amaro,
e per lo monte del cui bel cacume
li occhi de la mia donna mi levaro,

“Там, в безконечно-горьком мире слез,
И на горе, с её-ж вершины трудной
Мадонны взор меня на небо взнес,

e poscia per lo ciel, di lume in lume,
ho io appreso quel che s’io ridico,
a molti fia sapor di forte agrume;

“И после в небе, путь свершая чудный,
Я то узнал, о чем коль разскажу –
Иных смутит разсказ мой правосудный.

e s’io al vero son timido amico,
temo di perder viver tra coloro
che questo tempo chiameranno antico».

“Когда-ж трусливо правде послужу,–
Страшусь: от тех, для коих время наше
Уж будет древним, срам лишь заслужу”.

La luce in che rideva il mio tesoro
ch’io trovai lì, si fé prima corusca,
quale a raggio di sole specchio d’oro;

И свет, в котором улыбался краше
Мой ценный клад, готов меня был сжечь,
Как солнца луч, в златой горящий чаше;

indi rispuose: «Coscïenza fusca
o de la propria o de l’altrui vergogna
pur sentirà la tua parola brusca.

Потом сказал: – “Пусть тем, кто мог навлечь
Себе позор, острей и жгучей оцта
Покажется твоя сначала речь,–

Ma nondimen, rimossa ogne menzogna,
tutta tua visïon fa manifesta;
e lascia pur grattar dov’ è la rogna.

“Все-ж разскажи, всю ложь отбросив, просто.
Без всех прикрас, видение свое,
И пусть себя там чешут, где короста.

Ché se la voce tua sarà molesta
nel primo gusto, vital nodrimento
lascerà poi, quando sarà digesta.

“Пусть с горечью сказание твое
На первый вкус; но кто ту пищу сварит.
Найдет потом живительной ее.

Questo tuo grido farà come vento,
che le più alte cime più percuote;
e ciò non fa d’onor poco argomento.

“Так пусть твой крик, как ветр, сперва ударит
В те головы, что выше вознеслись,
И честь твою то в мире не состарит.

Però ti son mostrate in queste rote,
nel monte e ne la valle dolorosa
pur l’anime che son di fama note,

“Представила тебе звезд наших высь,
И вся гора, и скорбные пещеры
Лишь души тех, что в славу облеклись,

che l’animo di quel ch’ode, non posa
né ferma fede per essempro ch’aia
la sua radice incognita e ascosa,

“Затем что ум людской вникать в примеры
Не любит там, где корень не открыта,
И речь о том, кто был безвестен, веры

né per altro argomento che non paia».

“В сознании людей не возбудитъ”.

85 Paradiso · Canto XVIII

Già si godeva solo del suo verbo
quello specchio beato, e io gustava
lo mio, temprando col dolce l’acerbo;

Уж ликовал блаженный дух, весь радость.
В мечтах своих; я-ж, преданный моим.
В их горечи вкушал и неба сладость.

e quella donna ch’a Dio mi menava
disse: «Muta pensier; pensa ch’i’ sono
presso a colui ch’ogne torto disgrava».

И та, кем был я к Богу возводим,
– “Разсей мечты”, рекла, “и помни: вечно
Я близ Того, Кто всем отмщает злымъ”.

Io mi rivolsi a l’amoroso suono
del mio conforto; e qual io allor vidi
ne li occhi santi amor, qui l’abbandono:

К моей Заступнице сей глас сердечный
Привлек мой взор, и, сколько зрел любви
У ней в очах, не выражу, конечно,

non perch’ io pur del mio parlar diffidi,
ma per la mente che non può redire
sovra sé tanto, s’altri non la guidi.

Не потому, что здесь слова мои
Безсильны – нет, но мощь воображенья
Теряет здес все помыслы свои.

Tanto poss’ io di quel punto ridire,
che, rimirando lei, lo mio affetto
libero fu da ogne altro disire,

Одно сказать могу, что в те мгновенья,
Ее узрев, я вдруг свободным стал,
Все отложив земные попеченья,–

fin che ’l piacere etterno, che diretto
raggiava in Bëatrice, dal bel viso
mi contentava col secondo aspetto.

Доколь восторг небесный, что сиял
На Беатриче, лик ей озаряя,
Мне отблеском всю душу наполнял.

Vincendo me col lume d’un sorriso,
ella mi disse: «Volgiti e ascolta;
ché non pur ne’ miei occhi è paradiso».

Она-ж, улыбки блеском поборая
Мой ум, вещала: – “Вслушайся, зане
Не у меня в очах лишь сущность Рая”.

Come si vede qui alcuna volta
l’affetto ne la vista, s’elli è tanto,
che da lui sia tutta l’anima tolta,

Как здесь лицо являет страсть извне,
Коль та достигнет пламени такого,
Что душу вдруг охватит всю вполне,–

così nel fiammeggiar del folgór santo,
a ch’io mi volsi, conobbi la voglia
in lui di ragionarmi ancora alquanto.

Так я из молний светоча святого,
Пред кем стоял я, усмотрел следы
Желанья в нем повесть беседу снова.

El cominciò: «In questa quinta soglia
de l’albero che vive de la cima
e frutta sempre e mai non perde foglia,

– “В ветвяхъ”, он начал, “пятой сей звезды
На древе, жизнь приемлющем с вершины,
Чтоб вечно цвесть и приносить плоды,

spiriti son beati, che giù, prima
che venissero al ciel, fuor di gran voce,
sì ch’ogne musa ne sarebbe opima.

“Витают тех блаженных душ дружины,
Чьей славы гром так в мире был могуч,
Что Музы пели-б их, как хор единый.

Però mira ne’ corni de la croce:
quello ch’io nomerò, lì farà l’atto
che fa in nube il suo foco veloce».

“Смотри на крест, и ты узришь, как луч
Всех тех, чье имя стану называть я,
Сверкнет быстрей, чем молния из тучъ”.

Io vidi per la croce un lume tratto
dal nomar Iosuè, com’ el si feo;
né mi fu noto il dir prima che ’l fatto.

И я узрел, как брызнул свет с распятья
При имени Навина, и быстрей,
Чем в силах был то имя услыхать я.

E al nome de l’alto Macabeo
vidi moversi un altro roteando,
e letizia era ferza del paleo.

И лишь был назван славный Маккавей,
Как в радости скатился за Навином
Другой огонь,– как кубарь у детей.

Così per Carlo Magno e per Orlando
due ne seguì lo mio attento sguardo,
com’ occhio segue suo falcon volando.

Мой взор следил за Карлом с паладином
Орландом, вдруг сверкнувшими как жар,
Как глаз следит за летом соколиным.

Poscia trasse Guiglielmo e Rinoardo
e ’l duca Gottifredi la mia vista
per quella croce, e Ruberto Guiscardo.

Потом Готфрид, Вильгельм и Реноар
Блеснули мне, в моем сверкнувши взоре,
С высот креста, и вождь Роберт Гвискар.

Indi, tra l’altre luci mota e mista,
mostrommi l’alma che m’avea parlato
qual era tra i cantor del cielo artista.

Затем, взлетев, смешался в душ соборе
Вещавший дух и доказал вполне,
Каким певцом он был в их звучном хоре.

Io mi rivolsi dal mio destro lato
per vedere in Beatrice il mio dovere,
o per parlare o per atto, segnato;

И повернул я к правой стороне,
Желая знать, что делать Беатриче
Иль словом, иль чрез знак прикажет мне.

e vidi le sue luci tanto mere,
tanto gioconde, che la sua sembianza
vinceva li altri e l’ultimo solere.

Но взор её был полн таких величий,
Так радостен, что все затмил навек,
Что видеть в нем уж было мне в обычай.

E come, per sentir più dilettanza
bene operando, l’uom di giorno in giorno
s’accorge che la sua virtute avanza,

И, как добро творящий человек
Зрит с каждым днем в веселии сердечном,
Как быстр его на добром поле бег,–

sì m’accors’ io che ’l mio girare intorno
col cielo insieme avea cresciuto l’arco,
veggendo quel miracol più addorno.

Так, видя Донну в блеске безконечном,
Я чувствовал, что больший с небом круг
Свершаю я в круженьи быстротечном.

E qual è ’l trasmutare in picciol varco
di tempo in bianca donna, quando ’l volto
suo si discarchi di vergogna il carco,

Как бледной девы лик меняет вдруг
Свой цвет, когда сойдет с него румянец
Стыдливости, – так разлился вокруг

tal fu ne li occhi miei, quando fui vòlto,
per lo candor de la temprata stella
sesta, che dentro a sé m’avea ricolto.

Передо мной, как серебристый глянец,
Цвет белый той умеренной звезды,
Шестой, куда был принят я, тосканец.

Io vidi in quella giovïal facella
lo sfavillar de l’amor che lì era
segnare a li occhi miei nostra favella.

В сем факеле Зевеса, из среды
Витавших там, любовь их в искрах жара
Творила мне латинских букв ряды.

E come augelli surti di rivera,
quasi congratulando a lor pasture,
fanno di sé or tonda or altra schiera,

Как стая птиц, взлетев из крутояра,
Где ждет их корм, исканий долгих цель,
Приемлют вид то верениц, то шара,–

sì dentro ai lumi sante creature
volitando cantavano, e faciensi
or D, or I, or L in sue figure.

Так в искрах тех, оттоле и отсель
Слетаясь с пеньем, хор святых слагался
В фигуры букв то D, то I, то L.

Prima, cantando, a sua nota moviensi;
poi, diventando l’un di questi segni,
un poco s’arrestavano e taciensi.

Под свой напев сперва он подвигался;
Потом, сложась в одну из букв, на миг
Умолкнувши, в том виде оставался.

O diva Pegasëa che li ’ngegni
fai glorïosi e rendili longevi,
ed essi teco le cittadi e ’ regni,

О Пегасея неба! твой язык
Дарует гениям век долгий славы,
Да будет род людской чрез то велик!

illustrami di te, sì ch’io rilevi
le lor figure com’ io l’ho concette:
paia tua possa in questi versi brevi!

Пролей мне свет твой, да представлю, правый,
Те буквы так, как их я видел сам;
В мой сжатый стих влей блеск твой величавый.

Mostrarsi dunque in cinque volte sette
vocali e consonanti; e io notai
le parti sì, come mi parver dette.

Итак – явилось тридцать пять мне там
Согласных букв и гласных, и реченье
Я так прочел, как виделось очам.

‘DILIGITE IUSTITIAM’, primai
fur verbo e nome di tutto ’l dipinto;
‘QUI IUDICATIS TERRAM’, fur sezzai.

“Diligite justitiam” – в мгновенье
Глагол и имя я прочел, потом:
“Qui judicatis terrain” – в заключенье.

Poscia ne l’emme del vocabol quinto
rimasero ordinate; sì che Giove
pareva argento lì d’oro distinto.

И в М сложившись в пятом слове том,
Построились все так, что мне казался
Юпитер в злато залитым сребром.

E vidi scendere altre luci dove
era il colmo de l’emme, e lì quetarsi
cantando, credo, il ben ch’a sé le move.

Отвсюду хор других огней собрался
К вершине М, и стали здесь огни,
Воспев Того, Кем сонм их направлялся.

Poi, come nel percuoter d’i ciocchi arsi
surgono innumerabili faville,
onde li stolti sogliono agurarsi,

И как в костре мешая головни,
Вздымает вихрь несметных искр, по коим
Привык гадать люд глупый искони,–

resurger parver quindi più di mille
luci e salir, qual assai e qual poco,
sì come ’l sol che l’accende sortille;

Так здесь взвились мильоны светов роем,
Кто ниже мчась, кто выше к небесам,
Смотря, каким их греет Солнце зноем.

e quïetata ciascuna in suo loco,
la testa e ’l collo d’un’aguglia vidi
rappresentare a quel distinto foco.

И только светы стали по местам,–
Из их огней и голову, и шею
Орла небес мне начертала там

Quei che dipinge lì, non ha chi ’l guidi;
ma esso guida, e da lui si rammenta
quella virtù ch’è forma per li nidi.

Кисть некая; но кто же правил ею?
Никто, как Он, Кто образ придает
И гнездам птиц премудростью Своею.

L’altra bëatitudo, che contenta
pareva prima d’ingigliarsi a l’emme,
con poco moto seguitò la ’mprenta.

Другой же сонм святой, что наперед
Над М собрался в лилию,– движеньем
Чуть видимым восполнил символ тот

O dolce stella, quali e quante gemme
mi dimostraro che nostra giustizia
effetto sia del ciel che tu ingemme!

.
О звезд краса! сколь дорогим каменьем
Ты блещешь – в знак, что Правосудье в нас

Per ch’io prego la mente in che s’inizia
tuo moto e tua virtute, che rimiri
ond’ esce il fummo che ’l tuo raggio vizia;

Есть дар с небес, где днесь ты украшеньем.
Молю-ж тот Ум, отколе излилась
Вся мощь твоя,– молю, да зрит, откуда

sì ch’un’altra fïata omai s’adiri
del comperare e vender dentro al templo
che si murò di segni e di martìri.

Исходит дым, мрачащий твой алмаз!
Да грянет вновь он гневом против худа.
Чтоб домом купли не был Божий дом,

O milizia del ciel cu’ io contemplo,
adora per color che sono in terra
tutti svïati dietro al malo essemplo!

Сооруженный знаменьями чуда.
О рать небес, ее-ж я зрю кругом,
Молись за тех, что в мире повсеместно

Già si solea con le spade far guerra;
ma or si fa togliendo or qui or quivi
lo pan che ’l pïo Padre a nessun serra.

Увлечены все гнусным образцом.
Бывало меч служил для брани честной;
Теперь им рубят хлеб то там, то здесь,–

Ma tu che sol per cancellare scrivi,
pensa che Pietro e Paulo, che moriro
per la vigna che guasti, ancor son vivi.

Тот хлеб, что всем дает Отец небесный.
Но ты, затмивший смысл Писаний весь,
Знай – падшие за сад свой без боязни –

Ben puoi tu dire: «I’ ho fermo ’l disiro
sì a colui che volle viver solo
e che per salti fu tratto al martiro,

И Петр, и Павел живы и поднесь.
Ты-ж говоришь: – “Я состою в приязни
С тем, кто в пустыне жил наедине

ch’io non conosco il pescator né Polo».

И кто плясуньей приведен был к казни,

86 Paradiso · Canto XIX

Parea dinanzi a me con l’ali aperte
la bella image che nel dolce frui
liete facevan l’anime conserte;

Сиял, простерши крылья, предо мною
Прекрасный образ, сливший тьмы дружин
Ликующих в единый пир собою.

parea ciascuna rubinetto in cui
raggio di sole ardesse sì acceso,
che ne’ miei occhi rifrangesse lui.

И в нем сверкал дух каждый, как рубин,
Когда горит так солнце в нем, что глазу
Передает свой образ в миг один.

E quel che mi convien ritrar testeso,
non portò voce mai, né scrisse incostro,
né fu per fantasia già mai compreso;

И то. о чем я перейду к разсказу,
Никто досель не измышлял,– ничье
Перо, ничей язык еще ни разу.

ch’io vidi e anche udi’ parlar lo rostro,
e sonar ne la voce e «io» e «mio»,
quand’ era nel concetto e ‘noi’ e ‘nostro’.

Я зрел и слышал, как вещал свое
Мне слово клюв, и там, где Мы и Наше
Имел в уме, он пел мне Я, Мое.

E cominciò: «Per esser giusto e pio
son io qui essaltato a quella gloria
che non si lascia vincere a disio;

Он пел: – “За то, что был я в жизни вашей
Правдив и благ, я в блеск таких лучей
Здесь облечен, каких нет в мире краше.

e in terra lasciai la mia memoria
sì fatta, che le genti lì malvage
commendan lei, ma non seguon la storia».

“Но себе такую у людей
Оставил память, что и злых дружины
Ее все чтут, хоть и нейдут за ней”.

Così un sol calor di molte brage
si fa sentir, come di molti amori
usciva solo un suon di quella image.

Как с многих углей пышет жар единый,
Так мириады любящих духов
Мне лили глас один сквозь клюв орлиный.

Ond’ io appresso: «O perpetüi fiori
de l’etterna letizia, che pur uno
parer mi fate tutti vostri odori,

И я: – “О блеск негибнущих цветов,
Струящих мне одним благоуханьем
Все ароматы вечных сих садов!

solvetemi, spirando, il gran digiuno
che lungamente m’ha tenuto in fame,
non trovandoli in terra cibo alcuno.

“Глад утолите мне своим дыханьем,–
Тот глад, которым стражду столько лет,
Не находя услад моим желаньям.

Ben so io che, se ’n cielo altro reame
la divina giustizia fa suo specchio,
che ’l vostro non l’apprende con velame.

“Я ведаю, что если Правды свет
В зерцала царств других струится с неба,
То и для вас на нем покрова нет.

Sapete come attento io m’apparecchio
ad ascoltar; sapete qual è quello
dubbio che m’è digiun cotanto vecchio».

“Вы знаете, в чем дум моих потреба,
Вы знаете, как алчу, полный мук
Сомнения, небесного я хлеба”.

Quasi falcone ch’esce del cappello,
move la testa e con l’ali si plaude,
voglia mostrando e faccendosi bello,

Как сокол, сбросивший с себя клобук,
Бьет крыльями, чело подъемлет смело,
Прихорошась и озираясь вкруг,–.

vid’ io farsi quel segno, che di laude
de la divina grazia era contesto,
con canti quai si sa chi là sù gaude.

Так символ сей, сложившийся всецело
Из славящих Господню правоту,
Запел, как будто небо все запело,

Poi cominciò: «Colui che volse il sesto
a lo stremo del mondo, e dentro ad esso
distinse tanto occulto e manifesto,

И начал:– “Тот, Кто положил черту
Вкруг бездны мира, тварью сокровенной
И явною наполнив бездну ту,–

non poté suo valor sì fare impresso
in tutto l’universo, che ’l suo verbo
non rimanesse in infinito eccesso.

“Напечатлеть не мог во всей вселенной
Так мощь свою, чтоб данных ей щедрот
Не превышал Он Словом несравненно.

E ciò fa certo che ’l primo superbo,
che fu la somma d’ogne creatura,
per non aspettar lume, cadde acerbo;

“То доказал и первый Гордый,– тот,
Кто, твари всей быв выше без примера,
Не выждав света, пал как терпкий плод.

e quinci appar ch’ogne minor natura
è corto recettacolo a quel bene
che non ha fine e sé con sé misura.

“Коль это так, то те, чья ниже сфера,
Суть малые вместилища Тому,
Кто без конца и Сам Себе есть мера.

Dunque vostra veduta, che convene
esser alcun de’ raggi de la mente
di che tutte le cose son ripiene,

“И так ваш ум, который посему
Есть только луч Того, Кто все вмещает
В Самом Себе,– но свойству своему

non pò da sua natura esser possente
tanto, che suo principio discerna
molto di là da quel che l’è parvente.

“Той силою еще не обладает,
Чтоб глубже мог прозреть в Господень план,
Чем сколько сам себя Он проявляет.

Però ne la giustizia sempiterna
la vista che riceve il vostro mondo,
com’ occhio per lo mare, entro s’interna;

“Затем-то взор, который смертным дан,
Не глубже зрит в суд вечный, чем и око
Глядящого в глубокий океан,

che, ben che da la proda veggia il fondo,
in pelago nol vede; e nondimeno
èli, ma cela lui l’esser profondo.

“Где видно дно от брега недалеко,
В средине-ж бездн не видно: хоть оно
И в безднах есть, но скрыто там глубоко.

Lume non è, se non vien dal sereno
che non si turba mai; anzi è tenèbra
od ombra de la carne o suo veleno.

“Где ясным небом света не дано,
Там света нет: там только тень от тела,
Там мрак один, там ядом все полно.

Assai t’è mo aperta la latebra
che t’ascondeva la giustizia viva,
di che facei question cotanto crebra;

“И вот тебе теперь лишь просветлело
В том тайнике, где Промысл скрыт навек,
Его же ты так ищешь неумело.

ché tu dicevi: “Un uom nasce a la riva
de l’Indo, e quivi non è chi ragioni
di Cristo né chi legga né chi scriva;

“Ты мыслишь так: родился человек
На Инда берегах,– но к тем пределам
Свет истины Христовой не притек;

e tutti suoi voleri e atti buoni
sono, quanto ragione umana vede,
sanza peccato in vita o in sermoni.

“Был человек тот чист душой и телом,
И, сколько зрит земная мудрость, – он
Не согрешил ни помыслом, ни делом;

Muore non battezzato e sanza fede:
ov’ è questa giustizia che ’l condanna?
ov’ è la colpa sua, se ei non crede?”.

“Скончался-ж он без веры, некрещен:
За что же суд предаст его опале?
Где в нем вина, коль жил вне веры он?

Or tu chi se’, che vuo’ sedere a scranna,
per giudicar di lungi mille miglia
con la veduta corta d’una spanna?

“Но кто же ты, что, севши в трибунале,
За сотни миль творишь свой суд вперед,
А видишь сам на пядень лишь, не дале?

Certo a colui che meco s’assottiglia,
se la Scrittura sovra voi non fosse,
da dubitar sarebbe a maraviglia.

“Конечно, всяк, кто спор со мной ведет,
Не будь у вас Писания,– за прагом
Тех книг святых сомненья лишь найдет.

Oh terreni animali! oh menti grosse!
La prima volontà, ch’è da sé buona,
da sé, ch’è sommo ben, mai non si mosse.

“О род людской, бредущий шатким шагом!
Дух первой Воли, сущий всеблагим,
Всегда с Собой един, как с высшим благом.

Cotanto è giusto quanto a lei consuona:
nullo creato bene a sé la tira,
ma essa, radïando, lui cagiona».

“То праведно, что лишь согласно с Ним;
От созданных Он благ не ждет награды.
Но все творит Сам отблеском Своимъ”.

Quale sovresso il nido si rigira
poi c’ha pasciuti la cicogna i figli,
e come quel ch’è pasto la rimira;

Как вкруг гнезда кружится, полн услады,
Птенцов насытя, аист в высоте
И как птенцы к нему возводят взгляды,–

cotal si fece, e sì leväi i cigli,
la benedetta imagine, che l’ali
movea sospinte da tanti consigli.

Так, крыльями кружа, мой взор к себе
Влек благодатный образ,– в нем же столько
Советов направляли крылья те.

Roteando cantava, e dicea: «Quali
son le mie note a te, che non le ’ntendi,
tal è il giudicio etterno a voi mortali».

Кружась, он пел и говорил:– “Насколько
Непостижим тебе звук наших лир,
В той мере скрыт вам вечный судъ”. И только

Poi si quetaro quei lucenti incendi
de lo Spirito Santo ancor nel segno
che fé i Romani al mondo reverendi,

Лишь смолк в огнях безсмертных райский пир
Святого духа, что в тот символ влился,
Которым Рим на весь прославлен мир,

esso ricominciò: «A questo regno
non salì mai chi non credette ’n Cristo,
né pria né poi ch’el si chiavasse al legno.

Как вновь Орел: – “К сим царствам не взносился
Досель никто, не живший во Христе,
С тех пор, как Он ко древу пригвоздился.

Ma vedi: molti gridan “Cristo, Cristo!”,
che saranno in giudicio assai men prope
a lui, che tal che non conosce Cristo;

“Пусть многие зовут:”Христе, Христе!”
Но от Него в день судный дале встанут,
Чем тот, кто век не слышал о Христе.

e tai Cristian dannerà l’Etïòpe,
quando si partiranno i due collegi,
l’uno in etterno ricco e l’altro inòpe.

“И эфиопы обвинять их станут,
Когда всех надвое разделят там:
Те внидут в рай, а те в геенну канут.

Che poran dir li Perse a’ vostri regi,
come vedranno quel volume aperto
nel qual si scrivon tutti suoi dispregi?

“Что скажут персы вашим королям,
Как развернут тот свиток, где навечно
Уж вписано проклятье их делам?

Lì si vedrà, tra l’opere d’Alberto,
quella che tosto moverà la penna,
per che ’l regno di Praga fia diserto.

“Увидят там, меж дел твоих, конечно,
И то, Альберт, что впишут в миг пером,
Как Прагу ты громил безчеловечно.

Lì si vedrà il duol che sovra Senna
induce, falseggiando la moneta,
quel che morrà di colpo di cotenna.

“Увидят там, как скорбью и стыдом
Подделкою монет мрачит всем взоры
На Сене тот, кто сгибнет под клыком.

Lì si vedrà la superbia ch’asseta,
che fa lo Scotto e l’Inghilese folle,
sì che non può soffrir dentro a sua meta.

“Увидят там тот гордый дух, который
Шотландцам и британцам не дает
Внутри границ своих сидеть без ссоры.

Vedrassi la lussuria e ’l viver molle
di quel di Spagna e di quel di Boemme,
che mai valor non conobbe né volle.

“Записан там разврат, в каком живет
Испанский принц и тот Богемец низкий,
Что никогда о чести не блюдет.

Vedrassi al Ciotto di Ierusalemme
segnata con un i la sua bontate,
quando ’l contrario segnerà un emme.

“Записан там Хромец Ерусалимский,
Чьи доблести отметят цифрой I,
А оборот их цифрой M по-римски.

Vedrassi l’avarizia e la viltate
di quei che guarda l’isola del foco,
ove Anchise finì la lunga etate;

“Записан там грех скупости и лжи
Того, под кем огнистый остров плачет.
Где долгие Анхиз покончил дни.

e a dare ad intender quanto è poco,
la sua scrittura fian lettere mozze,
che noteranno molto in parvo loco.

“И чтоб он знал, как мало здесь он значит,
Под титлами из букв короткий ряд
На малом месте много обозначит.

E parranno a ciascun l’opere sozze
del barba e del fratel, che tanto egregia
nazione e due corone han fatte bozze.

“И каждому докажет с Дядей Брать,
Как грязные дела и род их славный,
И две короны на земле срамят.

E quel di Portogallo e di Norvegia
lì si conosceranno, e quel di Rascia
che male ha visto il conio di Vinegia.

“И с Португальцем срам найдет там равный
Норвежский принц и Рашии князек,
Кто делает подлог в монете явный.

Oh beata Ungheria, se non si lascia
più malmenare! e beata Navarra,
se s’armasse del monte che la fascia!

“Ты-б счастлив был, край венгров, если-б мог
Снять гнет с себя! И ты, Наварра, горы
Поставь себе в оплот против тревог

E creder de’ ciascun che già, per arra
di questo, Niccosïa e Famagosta
per la lor bestia si lamenti e garra,

“И, чтоб твои в том убедились взоры,
Смотри, как слезы Фамагоста льет
И Никозия от их пса из своры

che dal fianco de l’altre non si scosta».

“Тех злых собак, к которым он так льнетъ”.

87 Paradiso · Canto XX

Quando colui che tutto ’l mondo alluma
de l’emisperio nostro sì discende,
che ’l giorno d’ogne parte si consuma,

Как скоро тот, кто светит в целом мире,
Так далеко на запад отойдет,
Что меркнет день со всех сторон в эфире,–

lo ciel, che sol di lui prima s’accende,
subitamente si rifà parvente
per molte luci, in che una risplende;

Лишь им сперва сиявший небосвод
Внезапно нам являет звезд скопленье,
Которым блеск один лишь он дает.

e questo atto del ciel mi venne a mente,
come ’l segno del mondo e de’ suoi duci
nel benedetto rostro fu tacente;

Сей вид небес я вспомнил в то мгновенье,
Как символ мира и его вождей
Во клюве орлем кончил песнопенье;

però che tutte quelle vive luci,
vie più lucendo, cominciaron canti
da mia memoria labili e caduci.

Зане была здесь хором всех огней,
Еще сильней сверкнувших, песнь воспета,
Изсякшая из памяти моей.

O dolce amor che di riso t’ammanti,
quanto parevi ardente in que’ flailli,
ch’avieno spirto sol di pensier santi!

О жар любви, горящей в ризе света!
Как пламенел ты в искрах огневых,
Чья песпь дыханьем дум святых согрета!

Poscia che i cari e lucidi lapilli
ond’ io vidi ingemmato il sesto lume
puoser silenzio a li angelici squilli,

Когда же хор из камней дорогих
Шестой планеты, мне сверкавших в око,
В их ангельских колоколах затих,–

udir mi parve un mormorar di fiume
che scende chiaro giù di pietra in pietra,
mostrando l’ubertà del suo cacume.

Я внял как будто рокот от потока,
Бегущого по камням чрез наклон,
Являя силу своего истока.

E come suono al collo de la cetra
prende sua forma, e sì com’ al pertugio
de la sampogna vento che penètra,

И как творится в шейке цитры тон,
И как в свирели воздух от дыханий
Из скважины выходит в звуках вон,–

così, rimosso d’aspettare indugio,
quel mormorar de l’aguglia salissi
su per lo collo, come fosse bugio.

Так, мне не дав сгорать от ожиданий,
Гул рокота вдруг подыматься стал
По шее орлей к области гортани.

Fecesi voce quivi, e quindi uscissi
per lo suo becco in forma di parole,
quali aspettava il core ov’ io le scrissi.

И се – вид слов лишь этот гул приял,
Как орлий клюв уж так их произносит,
Как ждало сердце, где я их вписал.

«La parte in me che vede e pate il sole
ne l’aguglie mortali», incominciommi,
«or fisamente riguardar si vole,

– “В тот орган мой, которым зрит и сносит
Орел земной блеск солнца”, – начал он,
“Впери глаза, коль пищи ум твой просит.

perché d’i fuochi ond’ io figura fommi,
quelli onde l’occhio in testa mi scintilla,
e’ di tutti lor gradi son li sommi.

“В числе огней, из них же я сложен,
Тот сонм, чьим пламенем мой глаз так блещет,
Был степенью всех выше вознесен.

Colui che luce in mezzo per pupilla,
fu il cantor de lo Spirito Santo,
che l’arca traslatò di villa in villa:

“Сей, кто в моей зенице искры мещет,
Пел Господа и скинию носил
Из града в град, да всяк пред ней трепещет.

ora conosce il merto del suo canto,
in quanto effetto fu del suo consiglio,
per lo remunerar ch’è altrettanto.

“Здесь видит он, что значит сердца пыл;
Зане, во сколько пел, палим любовью,
Во столько здесь наград он получил.

Dei cinque che mi fan cerchio per ciglio,
colui che più al becco mi s’accosta,
la vedovella consolò del figlio:

“В дуге же сей, служащей глазу бровью,
Тот из пяти, кто к клюву ближе всех,
В утрате сына скорбь утешил вдовью.

ora conosce quanto caro costa
non seguir Cristo, per l’esperïenza
di questa dolce vita e de l’opposta.

“Здесь видит он, какой великий грех
Не знать Христа: он понял, сколь сурово
Та жизнь казнит и сколько в сей утех.

E quel che segue in la circunferenza
di che ragiono, per l’arco superno,
morte indugiò per vera penitenza:

“A сей над ним в дуге, о коей слово
Веду я здесь, потоком горьких слез
Смерть отклонил, что уж была готова.

ora conosce che ’l giudicio etterno
non si trasmuta, quando degno preco
fa crastino là giù de l’odïerno.

“Здесь видит он, что тем суда утес
Не рушился, что Бог для человека
Суд дня сего на завтра перенес.

L’altro che segue, con le leggi e meco,
sotto buona intenzion che fé mal frutto,
per cedere al pastor si fece greco:

“Другой за ним, вняв папе в гибель века
(Столь вредный плод решенье то дало!),
Принять решился вид и имя Грека.

ora conosce come il mal dedutto
dal suo bene operar non li è nocivo,
avvegna che sia ’l mondo indi distrutto.

“Здесь видит он, что вытекшее зло
Из добрых дел ему здесь не вменилось,
Хоть целый мир к разгрому повело.

E quel che vedi ne l’arco declivo,
Guiglielmo fu, cui quella terra plora
che piagne Carlo e Federigo vivo:

“И этот там, где вниз дуга склонилась,
Есть тот Вильгельм, чью смерть оплакал край,
Где столько слез от двух живых пролилось.

ora conosce come s’innamora
lo ciel del giusto rege, e al sembiante
del suo fulgore il fa vedere ancora.

“Здесь видит он, как возлетает в рай
Правдивый царь, и видит то, сверкая
Как молния средь этих орлих стай.

Chi crederebbe giù nel mondo errante
che Rifëo Troiano in questo tondo
fosse la quinta de le luci sante?

“Поверит ли ваш мир, во мгле блуждая,
Тому, что здесь троянский вождь Рифей
Мог пятым быть меж светочами рая.

Ora conosce assai di quel che ’l mondo
veder non può de la divina grazia,
ben che sua vista non discerna il fondo».

“Здесь видит он (что скрыто от людей)
Божественной любви святые цели,
Хоть дна и он не видит в бездне сей”.

Quale allodetta che ’n aere si spazia
prima cantando, e poi tace contenta
de l’ultima dolcezza che la sazia,

Как жаворонок с неба, полн веселий,
Сперва льет трель и, смолкнув вдруг, душой
В восторг приходит от последней трели,–

tal mi sembiò l’imago de la ’mprenta
de l’etterno piacere, al cui disio
ciascuna cosa qual ell’ è diventa.

Таким я зрел и оттиск пресвятой
Предвечной Радости, её-ж веленьем
Все, что ни есть, приемлет образ свой.

E avvegna ch’io fossi al dubbiar mio
lì quasi vetro a lo color ch’el veste,
tempo aspettar tacendo non patio,

И хоть я виден был с моим сомненьем
Как цвет, укрытый под покров стекла,–
Все-ж дале ждать не мог с таким терпеньем.

ma de la bocca, «Che cose son queste?»,
mi pinse con la forza del suo peso:
per ch’io di coruscar vidi gran feste.

Чтобы вопрос:– “Что это?” – слух Орла
Не поразил, прорвавшись ненароком,
Причем все небо Радость вновь зажгла.

Poi appresso, con l’occhio più acceso,
lo benedetto segno mi rispuose
per non tenermi in ammirar sospeso:

И Божий герб с воспламененным оком
Ответил мне, да сердцу моему
Не даст страдать в томлении жестоком.

«Io veggio che tu credi queste cose
perch’ io le dico, ma non vedi come;
sì che, se son credute, sono ascose.

– “Ты веришь мне, я вижу, потому,
Что я сказал; но, веря мне невольно,
Не знаешь ты ни как, ни почему.

Fai come quei che la cosa per nome
apprende ben, ma la sua quiditate
veder non può se altri non la prome.

“Ты сходен с тем, кто знает вещь довольно
По имени; но, коль не назовут,
Всех свойств её не видит самовольно.

Regnum celorum vïolenza pate
da caldo amore e da viva speranza,
che vince la divina volontate:

“Regnum coelorum силой здесь берут;
Берется здесь в плененье Божья воля
Огнем любви, с надеждой в Божий суд,

non a guisa che l’omo a l’om sobranza,
ma vince lei perché vuole esser vinta,
e, vinta, vince con sua beninanza.

“Не так, как в плен берется недруг с поля,
Но словно тот, кто сдался сам в любви,
Да сам пленит, себя в полон неволя.

La prima vita del ciglio e la quinta
ti fa maravigliar, perché ne vedi
la regïon de li angeli dipinta.

“Огнь первый с пятым у меня в брови
Дивят тебя, зачем они, как всякий
В сем месте,– члены ангельской семьи.

D’i corpi suoi non uscir, come credi,
Gentili, ma Cristiani, in ferma fede
quel d’i passuri e quel d’i passi piedi.

“Ушли они из тел своих не в мраке,
Язычества, но с верою в Того,
Кто придет взять, Кто взял уже гвоздий знаки.

Ché l’una de lo ’nferno, u’ non si riede
già mai a buon voler, tornò a l’ossa;
e ciò di viva spene fu mercede:

“Один из адских бездн, где ничего
Нет доброго, в свои вернулся мощи
За дивный жар живых надежд его,–

di viva spene, che mise la possa
ne’ prieghi fatti a Dio per suscitarla,
sì che potesse sua voglia esser mossa.

“Живых надежд, вложивших столько мощи
В мольбы к Творцу во плоть его облечь,
Что Бог извлек его из адской нощи.

L’anima glorïosa onde si parla,
tornata ne la carne, in che fu poco,
credette in lui che potëa aiutarla;

“Познал сей славный дух, о коем речь,
Вернувшись в плоть, где прожил он немного,
Того, Кто мог из тьмы его извлечь.

e credendo s’accese in tanto foco
di vero amor, ch’a la morte seconda
fu degna di venire a questo gioco.

“Его-ж познавши, возлюбил он Бога
Так пламенно, что, смерть прияв опять,
Достойным стал достичь сего чертога.

L’altra, per grazia che da sì profonda
fontana stilla, che mai creatura
non pinse l’occhio infino a la prima onda,

“Другой же дух, чрез Божью благодать,
Текущую из бездн такого тока,
Что первых волн никто не в силах знать,–

tutto suo amor là giù pose a drittura:
per che, di grazia in grazia, Dio li aperse
l’occhio a la nostra redenzion futura;

“Над всем поставил правду так высоко,
Что благодать возблагодать обрел
Прозреть он искупленье от порока.

ond’ ei credette in quella, e non sofferse
da indi il puzzo più del paganesmo;
e riprendiene le genti perverse.

“И, оное прозревши, брань повел
С язычеством зловонным так сурово,
Что всех корил блуждавших в мраке зол.

Quelle tre donne li fur per battesmo
che tu vedesti da la destra rota,
dinanzi al battezzar più d’un millesmo.

“От трех он дев (у колеса десного
Ты видел их крещенья дар извлек
Задолго до крещения святого.

O predestinazion, quanto remota
è la radice tua da quelli aspetti
che la prima cagion non veggion tota!

“О предызбранье Божье! как далек
Твой корень для существ, которых взоры
Вполне не зрят, где первый твой исток.

E voi, mortali, tenetevi stretti
a giudicar: ché noi, che Dio vedemo,
non conosciamo ancor tutti li eletti;

“О смертные, не будьте слишком скоры
В суждениях, коль мы, кто Бога зрим,
Всех избранных познать не можем хоры –

ed ènne dolce così fatto scemo,
perché il ben nostro in questo ben s’affina,
che quel che vole Iddio, e noi volemo».

“И счастливы незнанием таким;
Без зависти мы любим и коварства,
И Бог как хочет, так и мы хотимъ”.

Così da quella imagine divina,
per farmi chiara la mia corta vista,
data mi fu soave medicina.

Так символом божественного царства,–
Да будет слабый взор мой здрав и чист,–
Ниспослана мне благодать лекарства.

E come a buon cantor buon citarista
fa seguitar lo guizzo de la corda,
in che più di piacer lo canto acquista,

И как певцу искусный цитарист
Аккомпанирует, чтобы струилась
Нежней мелодья, что поет артист,–

sì, mentre ch’e’ parlò, sì mi ricorda
ch’io vidi le due luci benedette,
pur come batter d’occhi si concorda,

Так, помню, сколько эта речь ни длилась,–
Как веки глаз согласно служат нам,–
Два светоча блаженных все искрились,

con le parole mover le fiammette.

Колебля пламя этим в такт словам.

88 Paradiso · Canto XXI

Già eran li occhi miei rifissi al volto
de la mia donna, e l’animo con essi,
e da ogne altro intento s’era tolto.

Мой взор, а с ним и дух мой, неуклонно
Стремясь лишь к Ней, прикован был вполне
К Её лицу. Не улыбалась Донна;

E quella non ridea; ma «S’io ridessi»,
mi cominciò, «tu ti faresti quale
fu Semelè quando di cener fessi:

Но:– “Улыбнись я здесь”,– сказала мне,
“Ты точно так погиб бы в злом погроме,
Как и Семела, пеплом став в огне.

ché la bellezza mia, che per le scale
de l’etterno palazzo più s’accende,
com’ hai veduto, quanto più si sale,

“Влеск красоты моей, что при подъеме
В дом вечности тем большим жжет огнем
(Как видел ты), чем выше мы в сем доме.

se non si temperasse, tanto splende,
che ’l tuo mortal podere, al suo fulgore,
sarebbe fronda che trono scoscende.

“Не уменьши теперь я силы в нем,–
Пылал бы так, что весь состав твой бренный
Листвой бы стал, куда ударил гром.

Noi sem levati al settimo splendore,
che sotto ’l petto del Leone ardente
raggia mo misto giù del suo valore.

“Мы вознеслись к седьмой звезде нетленной,
Что, подо Львом пылающим кружась,
С ним купно льет всю мощь свою вселенной.

Ficca di retro a li occhi tuoi la mente,
e fa di quelli specchi a la figura
che ’n questo specchio ti sarà parvente».

“Впери-ж свой ум по направленью глаз
И зеркалом их сделай для виденья,
Что явится в сем зеркале сейчасъ”.

Qual savesse qual era la pastura
del viso mio ne l’aspetto beato
quand’ io mi trasmutai ad altra cura,

Кто ведает, какия наслажденья
Мой взор вкушал, на дивный глядя лик,
И как влекли меня иные рвенья,–

conoscerebbe quanto m’era a grato
ubidire a la mia celeste scorta,
contrapesando l’un con l’altro lato.

Лишь тот поймет, как радостно я вник
В веленья Той, кем я ведом в эфире,
Одно другим уравновеся вмиг.

Dentro al cristallo che ’l vocabol porta,
cerchiando il mondo, del suo caro duce
sotto cui giacque ogne malizia morta,

В кристалле том, что мир объял всех шире
И назван именем Владыки дней,
Когда мертва была неправда в мире,

di color d’oro in che raggio traluce
vid’ io uno scaleo eretto in suso
tanto, che nol seguiva la mia luce.

Я златоцветную, в огне лучей,
Зрел лестницу, в подъеме столь высоком,
Что взор не мог и следовать за ней.

Vidi anche per li gradi scender giuso
tanti splendor, ch’io pensai ch’ogne lume
che par nel ciel, quindi fosse diffuso.

И столько блесков с ступеней потоком
Текло по ней, что звезды все, что зрим
Мы на небе, как бы слились пред оком.

E come, per lo natural costume,
le pole insieme, al cominciar del giorno,
si movono a scaldar le fredde piume;

И как, инстинктом вызваны своим,
Вороны поутру летают вместе,
Чтоб обогрело солнце перья им:

poi altre vanno via sanza ritorno,
altre rivolgon sé onde son mosse,
e altre roteando fan soggiorno;

Те – в даль летя, чтоб там пропасть без вести,
Те – на места, с которых лишь снялись,
А эти – все кружась на том же месте,

tal modo parve me che quivi fosse
in quello sfavillar che ’nsieme venne,
sì come in certo grado si percosse.

Подобное я зрел, когда лились
К нам непрерывною рекою светы,
Различную заняв ступеней высь.

E quel che presso più ci si ritenne,
si fé sì chiaro, ch’io dicea pensando:
‘Io veggio ben l’amor che tu m’accenne.

И некто, к нам приблизясь, в блеск одетый,
Столь просиял, что я подумал так:
– “Хоть я и зрю любви его приметы,

Ma quella ond’ io aspetto il come e ’l quando
del dire e del tacer, si sta; ond’ io,
contra ’l disio, fo ben ch’io non dimando’.

“Но Та, кто кажет мне, когда и как
Мне говорить, хранить сама молчанье:
Смолчу-ж и я, покорности ей в знакъ”.

Per ch’ella, che vedëa il tacer mio
nel veder di colui che tutto vede,
mi disse: «Solvi il tuo caldo disio».

Она-ж, прозрев мой помысл в созерцанье
Того, Кто зрит все сущее вокруг,
Сказала мне: – “Излей души желанье”.

E io incominciai: «La mia mercede
non mi fa degno de la tua risposta;
ma per colei che ’l chieder mi concede,

И начал я: – “Хотя числом заслуг
Не стою я речей твоих, но ради
Дозволившей мне высказаться вслух,

vita beata che ti stai nascosta
dentro a la tua letizia, fammi nota
la cagion che sì presso mi t’ha posta;

“О дух благий, что в пламенной ограде
Сокрыт от глаз, поведай мне: зачем
Приблизился ко мне ты с дальних стадий?

e dì perché si tace in questa rota
la dolce sinfonia di paradiso,
che giù per l’altre suona sì divota».

“И почему молчит лишь в небе сем
Симфоний райских Божье восхваленье,
Гремевшее внизу по звездам всем?”

«Tu hai l’udir mortal sì come il viso»,
rispuose a me; «onde qui non si canta
per quel che Bëatrice non ha riso.

– “Твой смертен слухъ” – сказал он – “как и зренье!
И как в лице у Беатриче нет
Улыбки здесь, так смолкло здесь и пенье.

Giù per li gradi de la scala santa
discesi tanto sol per farti festa
col dire e con la luce che mi ammanta;

“Я, с ступеней сей лестницы сошед,
Иду почтить тебя своим приветом
В словах и в блеске, им же я одет.

né più amor mi fece esser più presta,
ché più e tanto amor quinci sù ferve,
sì come il fiammeggiar ti manifesta.

“Не больший жар любви явил я в этом;
Зане горят, судя по тем огням,
Иль равным жаром, иль сильнейшим все там.

Ma l’alta carità, che ci fa serve
pronte al consiglio che ’l mondo governa,
sorteggia qui sì come tu osserve».

“Но высший дух любви, велевший нам
Слугами быть Правителя вселенной,
Творит здесь выбор, как ты видишь самъ”.

«Io veggio ben», diss’ io, «sacra lucerna,
come libero amore in questa corte
basta a seguir la provedenza etterna;

И я: – “О, вижу, пламенник священный,–
Вы. чертогах сих любовью лишь одной
Творится все по воле неизменной!

ma questo è quel ch’a cerner mi par forte,
perché predestinata fosti sola
a questo officio tra le tue consorte».

“Но вот чего не видит разум мой:
Почто лишь ты из пламенных сих горнов
Предызбран был исполнить долг такой?”

Né venni prima a l’ultima parola,
che del suo mezzo fece il lume centro,
girando sé come veloce mola;

Едва успел я кончить, как, задернув
Свой лик сильнейшим блеском, светоч стал
Вращаться вкруг себя, как быстрый жернов.

poi rispuose l’amor che v’era dentro:
«Luce divina sopra me s’appunta,
penetrando per questa in ch’io m’inventro,

И дух любви, в нем бывший, провещал:
– “Луч Божества, на мне остановяся,
Проник во блеск, где я досель витал.

la cui virtù, col mio veder congiunta,
mi leva sopra me tanto, ch’i’ veggio
la somma essenza de la quale è munta.

“И мощь Его, с душой моей слияся,
Так надо мной взнесла меня, что зрю
Я сущность ту, отколь та мощь взялася.

Quinci vien l’allegrezza ond’ io fiammeggio;
per ch’a la vista mia, quant’ ella è chiara,
la chiarità de la fiamma pareggio.

“Вот почему так радостью горю;
Зане насколько взор мой чист и светел,
Настолько ярким блеск я свой творю.

Ma quell’ alma nel ciel che più si schiara,
quel serafin che ’n Dio più l’occhio ha fisso,
a la dimanda tua non satisfara,

“Но ни один, кого-б ты здесь ни встретил,
Ни Серафим, что лик Господень зрит,
На твой вопрос вовек бы не ответил!

però che sì s’innoltra ne lo abisso
de l’etterno statuto quel che chiedi,
che da ogne creata vista è scisso.

“Узнай: ответ на то в себе таит
Пучина вечности, в её же мраке
Тварь ни одна ответь сей не узрит.

E al mondo mortal, quando tu riedi,
questo rapporta, sì che non presumma
a tanto segno più mover li piedi.

“Так и скажи земле, куда ты паки
Придешь, мой сын, да там не мнит никто
Прейти за грань, где меркнет разум всякий.

La mente, che qui luce, in terra fumma;
onde riguarda come può là giùe
quel che non pote perché ’l ciel l’assumma».

“Здесь разум – свет, а там он – дым, ничто!”
Так разсуди-ж: того, что небожитель
Не ведает, поймет ли в мире кто?”

Sì mi prescrisser le parole sue,
ch’io lasciai la quistione e mi ritrassi
a dimandarla umilmente chi fue.

Так мой вопрос пресек благовеститель
Глаголом уст, вознесть лишь робкий зов
Дозволив: – “Где-ж была твоя обитель?”

«Tra ’ due liti d’Italia surgon sassi,
e non molto distanti a la tua patria,
tanto che ’ troni assai suonan più bassi,

– “Близ родины твоей, у берегов
Италии, так гор встают подъёмы,
Что снизу к ним несется гул громов.

e fanno un gibbo che si chiama Catria,
di sotto al quale è consecrato un ermo,
che suole esser disposto a sola latria».

“От них отходит, Катрией зовомый,
Кряж гор, где храм, как пустынь, в прежний век
Был освящен,– молитве дом знакомый”.

Così ricominciommi il terzo sermo;
e poi, continüando, disse: «Quivi
al servigio di Dio mi fe’ sì fermo,

Так в третий раз мне слово дух прорек
И продолжал: – “К нему-то, устремляясь
На лоно Божье, с верой я прибег.

che pur con cibi di liquor d’ulivi
lievemente passava caldi e geli,
contento ne’ pensier contemplativi.

“И соком лишь однех олив питаясь,
И зной, и хлад я ощущал едва,
Весь в созерцанье неба погружаясь.

Render solea quel chiostro a questi cieli
fertilemente; e ora è fatto vano,
sì che tosto convien che si riveli.

“Тот монастырь давал нам в рай сперва
Обильный плод; теперь он пуст, как вскоре
Поведает об этом всем молва.

In quel loco fu’ io Pietro Damiano,
e Pietro Peccator fu’ ne la casa
di Nostra Donna in sul lito adriano.

“Петр Дамиан, витал я в том соборе,
Как Петр Peccator жил в дому святом
Царицы нашей при Адрийском море.

Poca vita mortal m’era rimasa,
quando fui chiesto e tratto a quel cappello,
che pur di male in peggio si travasa.

“Уж век почти кончал я в мире том,
Как шляпу ту приял против желанья,
Что к худшим переходит с каждым днем.

Venne Cefàs e venne il gran vasello
de lo Spirito Santo, magri e scalzi,
prendendo il cibo da qualunque ostello.

“Шел, Кифа, ты, и ты, Сосуд избранья,
На проповедь, и бос, и нищ, и худ,
Питаясь пищей всякого даянья.

Or voglion quinci e quindi chi rincalzi
li moderni pastori e chi li meni,
tanto son gravi, e chi di rietro li alzi.

“Теперь духовных под руки ведут
И подпирают им бока и спины:
Так тунеядцам тяжек всякий труд!

Cuopron d’i manti loro i palafreni,
sì che due bestie van sott’ una pelle:
oh pazïenza che tanto sostieni!».

“И чтоб в одной шли коже две скотины,
Их кони мантией покрыты, как они.
О, долго-ль то потерпишь, Триединый!”

A questa voce vid’ io più fiammelle
di grado in grado scendere e girarsi,
e ogne giro le facea più belle.

При сих словах все ринулись огни
Со ступеней, и разрослися шире
Краса и блеск, что были им сродни.

Dintorno a questa vennero e fermarsi,
e fero un grido di sì alto suono,
che non potrebbe qui assomigliarsi;

И, вкруг того столпившись в строй в эфире,
Столь громкий вопль воздвигли, что ни с чем
Тота страшный гром нельзя сравнить в сем мире:

né io lo ’ntesi, sì mi vinse il tuono.

Так оглушен был слух мой громом тем.

89 Paradiso · Canto XXII

Oppresso di stupore, a la mia guida
mi volsi, come parvol che ricorre
sempre colà dove più si confida;

Подавлен ужасом, стремил я вежды
К моей Вожатой, как дитя бежит
Всегда лишь к той, где все его надежды.

e quella, come madre che soccorre
sùbito al figlio palido e anelo
con la sua voce, che ’l suol ben disporre,

И та, как мать, которая спешит
Разсеять страх в дрожащем, бледном сыне
Тем голосом, где нежность говорит,–

mi disse: «Non sai tu che tu se’ in cielo?
e non sai tu che ’l cielo è tutto santo,
e ciò che ci si fa vien da buon zelo?

Сказала мне:– “Забыл ли, где ты ныне?
Ты в небесах, где благости лишь дух,
Где, что творится, все полно святыни.

Come t’avrebbe trasmutato il canto,
e io ridendo, mo pensar lo puoi,
poscia che ’l grido t’ha mosso cotanto;

“Представь же, как ты стал бы слеп и глух,
Когда-б пел хор и я-б здесь улыбалась,
Коль вопль один так оглушил твой слух!

nel qual, se ’nteso avessi i prieghi suoi,
già ti sarebbe nota la vendetta
che tu vedrai innanzi che tu muoi.

“И ведай ты, что в вопле выражалось,
То понял бы, сомненьем не греша,
Что скорое в нем мщенье призывалось.

La spada di qua sù non taglia in fretta
né tardo, ma’ ch’al parer di colui
che disïando o temendo l’aspetta.

“Здесь рубит меч ни медля, ни спеша:
Он медлен тем, кто видит в нем спасенье,
И быстр для тех, в ком в трепете душа.

Ma rivolgiti omai inverso altrui;
ch’assai illustri spiriti vedrai,
se com’ io dico l’aspetto redui».

“Но обрати теперь и к прочим зренье,
И если взор вперишь ты в небеса.–
Великих душ увидишь там скопленье”.

Come a lei piacque, li occhi ritornai,
e vidi cento sperule che ’nsieme
più s’abbellivan con mutüi rai.

В угоду ей возвел я очеса
И зрел сто сфер, в которых от слиянья
Их отблесков росла лишь их краса.

Io stava come quei che ’n sé repreme
la punta del disio, e non s’attenta
di domandar, sì del troppo si teme;

Я был, как тот, кто острие желанья
В себе таит и, в страхе, чтоб не быть
Докучливым, молчит средь ожиданья.

e la maggiore e la più luculenta
di quelle margherite innanzi fessi,
per far di sé la mia voglia contenta.

И украшавший тех жемчужин нить
Их больший перл предстал мне, чтоб напрасно
Души моей желаньем не томить.

Poi dentro a lei udi’: «Se tu vedessi
com’ io la carità che tra noi arde,
li tuoi concetti sarebbero espressi.

И был мне глас:– “Когда-б ты зрел так ясно,
Как я, ту благость, ею-ж мы горим,–
Ты-б выразил уж мысль свою мне гласно.

Ma perché tu, aspettando, non tarde
a l’alto fine, io ti farò risposta
pur al pensier, da che sì ti riguarde.

“Но, чтоб скорей ты с чаяньем своим
Достиг высокой цели.– без разспроса
Решу сомненье, коим ты томим.

Quel monte a cui Cassino è ne la costa
fu frequentato già in su la cima
da la gente ingannata e mal disposta;

“На склон горы, где высится с утеса
Кассино, встарь заблудших шли стада,
Глядевшия на дело веры косо.

e quel son io che sù vi portai prima
lo nome di colui che ’n terra addusse
la verità che tanto ci soblima;

“И первый я внес Имя то туда,
Что пролило во мраке многобожья
Свет истины, вознесшей нас сюда.

e tanta grazia sopra me relusse,
ch’io ritrassi le ville circunstanti
da l’empio cólto che ’l mondo sedusse.

“И благость мне так просияла Божья,
Что злых богов, прельстивших смертных род,
Я в городах окрестных сверг с подножья.

Questi altri fuochi tutti contemplanti
uomini fuoro, accesi di quel caldo
che fa nascere i fiori e ’ frutti santi.

“Во всех огнях здесь блещет хоровод
Теологов, пылавших без измены
Огнем, дающимъ” цвета святой и плод.

Qui è Maccario, qui è Romoaldo,
qui son li frati miei che dentro ai chiostri
fermar li piedi e tennero il cor saldo».

“Здесь Ромуальд, Макарий; здесь сочлены
Семьи моей, соблюдшие вполне
Сердца свои, аббатств замкнувшись в стены”.

E io a lui: «L’affetto che dimostri
meco parlando, e la buona sembianza
ch’io veggio e noto in tutti li ardor vostri,

И я ему: – “Любовь, какую мне
Ты льешь в словах, и блеск с благим приветом,
Который здесь я в каждом жду огне,

così m’ha dilatata mia fidanza,
come ’l sol fa la rosa quando aperta
tanto divien quant’ ell’ ha di possanza.

“Расширили так сердце мне, как летом
Дает луч солнца розе молодой
Всю мощь свою, чтоб цвесть ей полным цветом.

Però ti priego, e tu, padre, m’accerta
s’io posso prender tanta grazia, ch’io
ti veggia con imagine scoverta».

“Вот отчего молю я, отче мой,–
Будь благостен, дозволь мне на мгновенье
Увидеть здесь открытым образ твой”.

Ond’ elli: «Frate, il tuo alto disio
s’adempierà in su l’ultima spera,
ove s’adempion tutti li altri e ’l mio.

И он мне:– “Брат, столь жаркое моленье
Исполнится в последней сфере; там
И я, и ты найдем всех дум свершенье.

Ivi è perfetta, matura e intera
ciascuna disïanza; in quella sola
è ogne parte là ove sempr’ era,

“Там совершен, безгрешен, свят и прям
Всяк помысл наш; и все, что есть лишь в мире,
Там в полноте предвечной зримо нам.

perché non è in loco e non s’impola;
e nostra scala infino ad essa varca,
onde così dal viso ti s’invola.

“Без полюсов, тот край – пространств всех шире,
И лестница, верх коей улетел
От глаз твоих, исчезла там в эфире.

Infin là sù la vide il patriarca
Iacobbe porger la superna parte,
quando li apparve d’angeli sì carca.

“И патриарх Иаков также зрел
Взнесенным верх её к святому прагу,
Когда на ней сонм ангелов кипел.

Ma, per salirla, mo nessun diparte
da terra i piedi, e la regola mia
rimasa è per danno de le carte.

“Но от земли никто не хочет шагу
Ступить по ней, и мой Устав для братств
Там пишется, чтоб портить лишь бумагу.

Le mura che solieno esser badia
fatte sono spelonche, e le cocolle
sacca son piene di farina ria.

“Обращены, всех ради святотатств,
В кули муки прогнившей капишоны,
В разбойничий вертеп – дома аббатств.

Ma grave usura tanto non si tolle
contra ’l piacer di Dio, quanto quel frutto
che fa il cor de’ monaci sì folle;

“Но лихоимством Божьи так законы
Не рушатся, как тем плодом, каким
Сердца теперь монахов заражены.

ché quantunque la Chiesa guarda, tutto
è de la gente che per Dio dimanda;
non di parenti né d’altro più brutto.

“Встарь, что имела, Церковь лишь одним
Молящим ради Бога назначала,
А не своим иль худшим, чем своим.

La carne d’i mortali è tanto blanda,
che giù non basta buon cominciamento
dal nascer de la quercia al far la ghianda.

“Теперь плоть смертная столь дряблой стала,
Что для того, чтоб дуб свой желудь дал,
Уже благих начал там слишком мало.

Pier cominciò sanz’ oro e sanz’ argento,
e io con orazione e con digiuno,
e Francesco umilmente il suo convento;

“Петр без сребра и злата начинал,
А я – молитвой и постом, и смело,
Хоть в нищете, Франциск смиренных звал.

e se guardi ’l principio di ciascuno,
poscia riguardi là dov’ è trascorso,
tu vederai del bianco fatto bruno.

“И коль сличишь, как начал каждый дело,
С тем, что теперь,– поймешь, что на земле
То стало черным, что бывало бело.

Veramente Iordan vòlto retrorso
più fu, e ’l mar fuggir, quando Dio volse,
mirabile a veder che qui ’l soccorso».

“Впрямь Иордан потек уж вспять в русле!
Но моря бег пред Богом безконечно
Чудеснее, чем помощь в этом зле”.

Così mi disse, e indi si raccolse
al suo collegio, e ’l collegio si strinse;
poi, come turbo, in sù tutto s’avvolse.

Так он сказал и отлетел навечно
В свой сонм, и сонм с ним слился в торжество;
Потом, как вихрь, все взвилось быстротечно.

La dolce donna dietro a lor mi pinse
con un sol cenno su per quella scala,
sì sua virtù la mia natura vinse;

По знаку Донны, по стопам его
По лестнице взлетел я: победила
Так мощь её во мне все естество!

né mai qua giù dove si monta e cala
naturalmente, fu sì ratto moto
ch’agguagliar si potesse a la mia ala.

И здесь, где нас естественная сила
Возводит вверх и сводит, – с чем сравню
Я скорость, что меня здесь окрылила?

S’io torni mai, lettore, a quel divoto
trïunfo per lo quale io piango spesso
le mie peccata e ’l petto mi percuoto,

Читатель мой! Так верно, как горю
Вновь зреть триумф, о нем же, многогрешный,
Лью столько слез и, каюсь, в перси бью,–

tu non avresti in tanto tratto e messo
nel foco il dito, in quant’ io vidi ’l segno
che segue il Tauro e fui dentro da esso.

Ты-б из огня не вырвал перст так спешно,
Как быстро я вознесся в знак святой,
Что за Тельцом свершает путь успешный.

O glorïose stelle, o lume pregno
di gran virtù, dal quale io riconosco
tutto, qual che si sia, il mio ingegno,

О слава звезд! о свет, чреватый той
Великой силой, под её-ж охраной,
Каков ни есть, возник весь гений мой!

con voi nasceva e s’ascondeva vosco
quelli ch’è padre d’ogne mortal vita,
quand’ io senti’ di prima l’aere tosco;

При вас восход, при вас закат румяный
Свершил отец всей жизни – в первый раз,
Как воздух я вдохнул родной Тосканы.

e poi, quando mi fu grazia largita
d’entrar ne l’alta rota che vi gira,
la vostra regïon mi fu sortita.

И здесь, где благость так мне излилась,
Что я взнесен в тот круг, что вас вращает,
Мне суждено на долю видеть вас.

A voi divotamente ora sospira
l’anima mia, per acquistar virtute
al passo forte che a sé la tira.

К вам в этот час душа моя взывает –
Дать силу ей исполнить трудный шаг
В тот мир, куда так сердце увлекает.

«Tu se’ sì presso a l’ultima salute»,
cominciò Bëatrice, «che tu dei
aver le luci tue chiare e acute;

– “Так близок ты к пределу крайних благъ”,–
Вещала мне Мадонна, – “что вначале
Ты должен с глаз разсеять всякий мрак.

e però, prima che tu più t’inlei,
rimira in giù, e vedi quanto mondo
sotto li piedi già esser ti fei;

“Взгляни же вниз и прежде, чем ты дале
Взлетишь, смотри, какой обширный мир
У наших ног оставили мы вмале.

sì che ’l tuo cor, quantunque può, giocondo
s’appresenti a la turba trïunfante
che lieta vien per questo etera tondo».

“Пусть с радостным ты сердцем, как на пир,
Войдешь в триумф, что в небе протянулся,
Несясь, как вихрь, чрез круглый сей эфиръ”.

Col viso ritornai per tutte quante
le sette spere, e vidi questo globo
tal, ch’io sorrisi del suo vil sembiante;

Тут на семь сфер я взором оглянулся
И шар земной узрел; но, увидав,
Как мал он видом, горько улыбнулся.

e quel consiglio per migliore approbo
che l’ha per meno; e chi ad altro pensa
chiamar si puote veramente probo.

И лучшим я считаю тот устав,
Где он не ценится, и в чьем предмете
Другая цель, поистине тот прав.

Vidi la figlia di Latona incensa
sanza quell’ ombra che mi fu cagione
per che già la credetti rara e densa.

Латоны дщерь там зрел я в ярком свете
Без тени той, которой я введен
В мысль ложную о пятнах в сей планете.

L’aspetto del tuo nato, Iperïone,
quivi sostenni, e vidi com’ si move
circa e vicino a lui Maia e Dïone.

Не ослеплял твой сын, Гиперион,
Там мне очей; там Майя и Диона
Вблизи его вращались с двух сторон.

Quindi m’apparve il temperar di Giove
tra ’l padre e ’l figlio; e quindi mi fu chiaro
il varïar che fanno di lor dove;

Там зрелся мне Юпитер, друг закона.
Между отцом и сыном, и вполне
Я понял там их ход средь небосклона.

e tutti e sette mi si dimostraro
quanto son grandi e quanto son veloci
e come sono in distante riparo.

Все семь планет являли, как они
Громадны там, и как в движеньях скоры,
И на каких пространствах в вышине.

L’aiuola che ci fa tanto feroci,
volgendom’ io con li etterni Gemelli,
tutta m’apparve da’ colli a le foci;

Площадка-ж та, где мы ведем раздоры,
Пока в кругу я Близнецов парил
Предстала вся – моря, холмы и горы.

poscia rivolsi li occhi a li occhi belli.

В прекрасный взор тут взоры я вперил.

90 Paradiso · Canto XXIII

Come l’augello, intra l’amate fronde,
posato al nido de’ suoi dolci nati
la notte che le cose ci nasconde,

Триумф Христа.– Венчание Девы Марии.
Как птичка-мать, в ветвях любимой сени
На гнездышке покоя чад своих,

che, per veder li aspetti disïati
e per trovar lo cibo onde li pasca,
in che gravi labor li sono aggrati,

Пока весь мир мрачат ночные тени.–
Чтоб поскорей взглянуть на дорогих?
И с радостью лететь на труд тяжелый:

previene il tempo in su aperta frasca,
e con ardente affetto il sole aspetta,
fiso guardando pur che l’alba nasca;

На поиск корма, чем насытить их,
Предупреждает день на ветке голой
И жадно ждет, чтоб солнышко зажгло

così la donna mïa stava eretta
e attenta, rivolta inver’ la plaga
sotto la quale il sol mostra men fretta:

Скорей восток огнем зари веселой, –
Так и Мадонна, вверх подняв чело,
В ту сторону взирала со вниманьем,

sì che, veggendola io sospesa e vaga,
fecimi qual è quei che disïando
altro vorria, e sperando s’appaga.

Где медленней светило дня текло.
И, поражен Мадонны созерцаньем,
Я то постиг, что ощущает тот,

Ma poco fu tra uno e altro quando,
del mio attender, dico, e del vedere
lo ciel venir più e più rischiarando;

Кто полн надежд и счастлив ожиданьем.
Но краток был меж двух моментов ход –
Меж ожиданьем и надежд свершеньем,–

e Bëatrice disse: «Ecco le schiere
del trïunfo di Cristo e tutto ’l frutto
ricolto del girar di queste spere!».

Как стал яснеть все ярче неба свод.
И Донна: – “Вот, приходит с ополченьем
Триумф Христа! Вот, полный сбор плодов,

Pariemi che ’l suo viso ardesse tutto,
e li occhi avea di letizia sì pieni,
che passarmen convien sanza costrutto.

Взлелеянных всех этих сфер вращеньем!”
И лих её как пламя стал багров
И радостью так очи стали полны,

Quale ne’ plenilunïi sereni
Trivïa ride tra le ninfe etterne
che dipingon lo ciel per tutti i seni,

Что выразить ее нет в мире слов.
Как в полнолунье, в полночь, в час безмолвный,
Лик Тривии смеется с горних мест

vid’ i’ sopra migliaia di lucerne
un sol che tutte quante l’accendea,
come fa ’l nostro le viste superne;

Меж вечных нимф, глядящих с неба в волны, –
Так видел там над тысячами звезд
Я Солнце то, Что всех дарит их светом,

e per la viva luce trasparea
la lucente sustanza tanto chiara
nel viso mio, che non la sostenea.

Как наше здесь льет звездам свет окрест.
И Существо в живом сияньи этом
Светилось мне, столь яркий блеск лия,

Oh Bëatrice, dolce guida e cara!
Ella mi disse: «Quel che ti sobranza
è virtù da cui nulla si ripara.

Что долу взор склонил я в забытье там.
– “О Беатриче, вождь, о жизнь моя!”
И мне она: – “Тебя та Мощь сразила,

Quivi è la sapïenza e la possanza
ch’aprì le strade tra ’l cielo e la terra,
onde fu già sì lunga disïanza».

Пред нею же не устоит ничья.
“Премудрость здесь и пресвятая сила.
Отверзшия на небо путь с земли,

Come foco di nube si diserra
per dilatarsi sì che non vi cape,
e fuor di sua natura in giù s’atterra,

Где скорбь по нем так долго всех томила”.
Как с туч огонь срывается вдали,
Расширясь так, что в них ему уж тесно,

la mente mia così, tra quelle dape
fatta più grande, di sé stessa uscìo,
e che si fesse rimembrar non sape.

И в дол летит, природе вопреки,–
Так разум мой, от пищи той небесной
Расширившись, сам вышел из себя,

«Apri li occhi e riguarda qual son io;
tu hai vedute cose, che possente
se’ fatto a sostener lo riso mio».

И чем он стал, то было мне безвестно.
– “Открой глаза; смотри, чем стала я;
Ты столько зрел, что боле не опасно

Io era come quei che si risente
di visïone oblita e che s’ingegna
indarno di ridurlasi a la mente,

Сносить мою улыбку для тебя”.
Я был, как тот, пред кем парит неясно
Забытый сон, и кто, тревожим им,

quand’ io udi’ questa proferta, degna
di tanto grato, che mai non si stingue
del libro che ’l preterito rassegna.

Его припомнить силится напрасно,–
Когда я внял словам её святым,
Столь радостным, что внес я их в скрижали

Se mo sonasser tutte quelle lingue
che Polimnïa con le suore fero
del latte lor dolcissimo più pingue,

Тех вечных книг, где прошлое храним.
И если-б мощь все языки мне дали,
Которых вкус млеком с Парнасских скал

per aiutarmi, al millesmo del vero
non si verria, cantando il santo riso
e quanto il santo aspetto facea mero;

С Полимнией все Музы услаждали, –
И тысячной я-б доли не сказал,
Святую ту улыбку воспевая

e così, figurando il paradiso,
convien saltar lo sacrato poema,
come chi trova suo cammin riciso.

И лик святой, когда он просиял.
Так я, как путник прыгает, встречая
Овраги, – сам с поэмою своей

Ma chi pensasse il ponderoso tema
e l’omero mortal che se ne carca,
nol biasmerebbe se sott’ esso trema:

Здесь делаю скачки в картине Рая;
Но кто поймет всю тяжесть темы сей
И как под ней безсильны смертных плечи,

non è pareggio da picciola barca
quel che fendendo va l’ardita prora,
né da nocchier ch’a sé medesmo parca.

Тот мне простит, коль дрогну я под ней.
Тот путь, где смело челн мой и далече
Летит средь волн, – тот путь не для ладьи,

«Perché la faccia mia sì t’innamora,
che tu non ti rivolgi al bel giardino
che sotto i raggi di Cristo s’infiora?

Где кормчий хил и бурь страшится встречи.
– “Зачем влюблен так в очи ты мои?
Взгляни на сад пленительный, где снова,

Quivi è la rosa in che ’l verbo divino
carne si fece; quivi son li gigli
al cui odor si prese il buon cammino».

В лучах Христа все ветви расцвели!
“Здесь Роза, в ней же плоть бысть Божье Слово;
Здесь лилии, чей аромата туда

Così Beatrice; e io, che a’ suoi consigli
tutto era pronto, ancora mi rendei
a la battaglia de’ debili cigli.

Вам путь открыл, где небо всем готово”.
Так Беатриче. Я же, ей всегда
Покорный, – слабых глаз борьбу с лучистой

Come a raggio di sol, che puro mei
per fratta nube, già prato di fiori
vider, coverti d’ombra, li occhi miei;

Средою вновь повел не без труда.
И мне, как бы стоящему под мглистой
Грядою туч, прорвавшийся сквозь них

vid’ io così più turbe di splendori,
folgorate di sù da raggi ardenti,
sanza veder principio di folgóri.

Луч солнца вдруг представил луг цветистый.–
Явились вихри светов огневых,
Возженных свыше излияньем славы,

O benigna vertù che sì li ’mprenti,
sù t’essaltasti, per largirmi loco
a li occhi lì che non t’eran possenti.

Хоть я не зрел, кто возжигает их.
О Сине Божий, взнесся, величавый,
Ты высоко, чтоб в немощность мою

Il nome del bel fior ch’io sempre invoco
e mane e sera, tutto mi ristrinse
l’animo ad avvisar lo maggior foco;

Влить силу зреть простор Твоей державы.
Прекрасный цвет, чье имя я пою
И вечером и утром, взор мой шире

e come ambo le luci mi dipinse
il quale e il quanto de la viva stella
che là sù vince come qua giù vinse,

Вдруг отворил, да больший пламень зрю.
Но лишь предстал очам моим в эфире
В величии и в блеске свет Звезды.

per entro il cielo scese una facella,
formata in cerchio a guisa di corona,
e cinsela e girossi intorno ad ella.

Все победившей в том и этом мире,
Как светоч свергся из небес среды
И над Звездой стал в образе короны,

Qualunque melodia più dolce suona
qua giù e più a sé l’anima tira,
parrebbe nube che squarciata tona,

Вкруг начертав из пламени бразды.
Сладчайшие земных мелодий тоны,
Ласкающие слух наш, как зефир,

comparata al sonar di quella lira
onde si coronava il bel zaffiro
del quale il ciel più chiaro s’inzaffira.

Я-б счел за гром, прорвавший туч препоны,
В сравненьи с музыкой небесных лир,
Венчавших звуками Красу сапфира.

«Io sono amore angelico, che giro
l’alta letizia che spira del ventre
che fu albergo del nostro disiro;

От коей стал санфирней весь эфир.
– “Я, ангелов любовь, пою с эфира
С той радостью, какой пылала Ты,

e girerommi, donna del ciel, mentre
che seguirai tuo figlio, e farai dia
più la spera suprema perché lì entre».

Нося во чреве Упованье мира.
“И буду петь, Царица правоты,
Тебе, доколь Ты с Сыном и в святые

Così la circulata melodia
si sigillava, e tutti li altri lumi
facean sonare il nome di Maria.

Стране небес льешь славу с высоты”.
Так гласом неким песни круговые
Взносилися, и, вслед его похвал,

Lo real manto di tutti i volumi
del mondo, che più ferve e più s’avviva
ne l’alito di Dio e nei costumi,

Воскликнули огни небес: “Мария!”
В порфире царской, ею-ж одеял
Господь вселенную, и в ней лучами

avea sopra di noi l’interna riva
tanto distante, che la sua parvenza,
là dov’ io era, ancor non appariva:

Светлейшими Дух Божий просиял,
Край внутренний в такой дали над нами
Был утаен, что с точки, где я был.

però non ebber li occhi miei potenza
di seguitar la coronata fiamma
che si levò appresso sua semenza.

Его границ не прозревал очами.
И следовать очам не стало сил
За пламенем, венчанным диадимой,

E come fantolin che ’nver’ la mamma
tende le braccia, poi che ’l latte prese,
per l’animo che ’nfin di fuor s’infiamma;

Когда он к Сыну в небо восходил.
И как младенец, матерью кормимый,
Насытившись, рученки тянет к ней,

ciascun di quei candori in sù si stese
con la sua cima, sì che l’alto affetto
ch’elli avieno a Maria mi fu palese.

Чтоб выразить любовь свою к родимой, –
Так светочи вершиною своей
Тянулись в высь, все изъявляя радость

Indi rimaser lì nel mio cospetto,
‘Regina celi’ cantando sì dolce,
che mai da me non si partì ’l diletto.

Своей любви к Марии средь огней.
И предо мной взыграли тут, как младость,
“Regina coeli” сладко так запев,

Oh quanta è l’ubertà che si soffolce
in quelle arche ricchissime che fuoro
a seminar qua giù buone bobolce!

Что не забыть мне ввек тех звуков сладость.
О, счастлив пахарь, сбор пожать успев
Обильнейший семян там, где когда-то

Quivi si vive e gode del tesoro
che s’acquistò piangendo ne lo essilio
di Babillòn, ove si lasciò l’oro.

Он совершить сумел их добрый сев!
Здесь познают, сколь то богатство свято,
Что собрано в слезах, о Вавилон,

Quivi trïunfa, sotto l’alto Filio
di Dio e di Maria, di sua vittoria,
e con l’antico e col novo concilio,

В твоем плену, где брошено лишь злато.
Здесь, у Христа, Марией вознесен,
Заветом Ветхим и Заветом Новым,

colui che tien le chiavi di tal gloria.

Свою победу торжествует он,

91 Paradiso · Canto XXIV

«O sodalizio eletto a la gran cena
del benedetto Agnello, il qual vi ciba
sì, che la vostra voglia è sempre piena,

Апостол Петр испытывает Данте в вере,
– “О, к вечери великой Агнца званный
Союз святых, да утолится в ней

se per grazia di Dio questi preliba
di quel che cade de la vostra mensa,
prima che morte tempo li prescriba,

Ваш глад духовной нищей невозбранной!
“Коль волей Божьей предвкушает сей
Лишь то, что с трапез ваших упадает,

ponete mente a l’affezione immensa
e roratelo alquanto: voi bevete
sempre del fonte onde vien quel ch’ei pensa».

Хоть и живет еще он меж людей, –
“То, видя, сколь безмерно он страдает,
Уймите в нем пыл жажды, ниспослав

Così Beatrice; e quelle anime liete
si fero spere sopra fissi poli,
fiammando, a volte, a guisa di comete.

Хоть каплю вод! Ведь он их ожидаетъ”.
Так Донна к ним. И, образ сфер приняв,
Вкруг полюсов недвижных светы хором

E come cerchi in tempra d’orïuoli
si giran sì, che ’l primo a chi pon mente
quïeto pare, e l’ultimo che voli;

Как сонм комет вскружились, запылав.
И как в часах колеса с их прибором
Так движутся, что чуть ползет одно.

così quelle carole, differente-
mente danzando, de la sua ricchezza
mi facieno stimar, veloci e lente.

Другое же летает перед взором,–
Так души те, вращаясь не равно
Стремительно, являли мне мельканьем

Di quella ch’io notai di più carezza
vid’ ïo uscire un foco sì felice,
che nullo vi lasciò di più chiarezza;

Своим блаженство то, что им дано.
Но на одной, всех краше одеяньем,
Столь яркий огнь блаженства я узрел,

e tre fïate intorno di Beatrice
si volse con un canto tanto divo,
che la mia fantasia nol mi ridice.

Что он затмил все прочия сияньем.
И, трижды Донну увенчав, он пел
Божественно; и был так голос сладок,

Però salta la penna e non lo scrivo:
ché l’imagine nostra a cotai pieghe,
non che ’l parlare, è troppo color vivo.

Что смолкнуть здесь фантазии удел.
Не приведет перо здесь дум в порядок:
Все краски дум, не только что речей,

«O santa suora mia che sì ne prieghe
divota, per lo tuo ardente affetto
da quella bella spera mi disleghe».

Здесь слишком резки для столь нежных складок.
– “Сестра святая! в той мольбе твоей
Такой огонь любви, что, глас твой слыша,

Poscia fermato, il foco benedetto
a la mia donna dirizzò lo spiro,
che favellò così com’ i’ ho detto.

Отторгся я от дивной сферы сей”.
Дыханьем уст, вращаясь тише, тише,
Огнь благостный так Донне дал ответ,

Ed ella: «O luce etterna del gran viro
a cui Nostro Segnor lasciò le chiavi,
ch’ei portò giù, di questo gaudio miro,

Вещая то, что написал я выше.
И та: – “О муж великий, вечный свет,
Кому вручил ключи к сим царствам чудным

tenta costui di punti lievi e gravi,
come ti piace, intorno de la fede,
per la qual tu su per lo mare andavi.

Спаситель наш, на землю с неба сшед!
“Спроси его, по легким или трудным
Вопросам веры, ею-ж утвержден

S’elli ama bene e bene spera e crede,
non t’è occulto, perché ’l viso hai quivi
dov’ ogne cosa dipinta si vede;

Ты по морю ходил пред Правосудным.
“Как тверд в любви, надежде, вере он,–
Тебе не тайна: видишь в полной мере

ma perché questo regno ha fatto civi
per la verace fede, a glorïarla,
di lei parlare è ben ch’a lui arrivi».

Его – как бы в тебе он отражен.
“Но как лишь вера отверзает двери
Гражданам в рай, то блого говорить

Sì come il baccialier s’arma e non parla
fin che ’l maestro la question propone,
per approvarla, non per terminarla,

Во славу ей теперь ему о вере”.
Как баккалавр, готовясь в спор вступить,
Молчит, вопрос магистра ожидая,

così m’armava io d’ogne ragione
mentre ch’ella dicea, per esser presto
a tal querente e a tal professione.

Чтоб дать ответ, а не судьею быть,–
Так я, пока вещала неземная,
В уме сбирала, все знания свои,

«Dì, buon Cristiano, fatti manifesto:
fede che è?». Ond’ io levai la fronte
in quella luce onde spirava questo;

Кто был мой вопрошатель дивный, зная.
И он:– “Христов раб добрый, объяви,
Скажи мне: что есть вера?” Вопрошенный

poi mi volsi a Beatrice, ed essa pronte
sembianze femmi perch’ ïo spandessi
l’acqua di fuor del mio interno fonte.

Дыханьем света, взвел глаза свои
К нему, взглянув на Донну, весь смущенный;
Из сердца кладезей да пролию

«La Grazia che mi dà ch’io mi confessi»,
comincia’ io, «da l’alto primipilo,
faccia li miei concetti bene espressi».

Я мыслей волны,– знак мне был от Донны.
– “Та благодать, чьей властью предстою
Пред первым воином, да даст мне силы

E seguitai: «Come ’l verace stilo
ne scrisse, padre, del tuo caro frate
che mise teco Roma nel buon filo,

Изречь” – я начал – “исповедь мою”.
И продолжал: – “Как пишет брат твой милый,
С кем, отче, Рим ты вывел из цепей

fede è sustanza di cose sperate
e argomento de le non parventi;
e questa pare a me sua quiditate».

(Слова-ж его суть истины мерилы!),–
“Есть вера – сущность чаемых вещей
И аргумент невидимых; в сем смысле

Allora udi’: «Dirittamente senti,
se bene intendi perché la ripuose
tra le sustanze, e poi tra li argomenti».

Я понимаю свойство веры всей”.
И был мне глас: – “Мнишь верно! Но размысли
И объясни: зачем отнес ее

E io appresso: «Le profonde cose
che mi largiscon qui la lor parvenza,
a li occhi di là giù son sì ascose,

Ты к сущностям и аргументам мысли?”
И я ему: – “Те глубины и все,
Что мне воочью кажут эти сферы,

che l’esser loro v’è in sola credenza,
sopra la qual si fonda l’alta spene;
e però di sustanza prende intenza.

Так скрыты там, что все их бытие
“Мы познаем лишь с помощию веры,
Надеждою венчанной; потому

E da questa credenza ci convene
silogizzar, sanz’ avere altra vista:
però intenza d’argomento tene».

Я сущностей даю ей все размеры.
“От веры этой надлежит уму
Без доказательств мыслить; потому-то

Allora udi’: «Se quantunque s’acquista
giù per dottrina, fosse così ’nteso,
non lì avria loco ingegno di sofista».

Как аргумент – и веру я приму”.
И был мне глас: – “Будь в мире всем вдохнуто
Ученье веры в чистоте такой,

Così spirò di quello amore acceso;
indi soggiunse: «Assai bene è trascorsa
d’esta moneta già la lega e ’l peso;

Затихла-б там и всех софистов смута”.
Так лился дух мне из любви святой,
И вслед затем:– “Испробовав заране

ma dimmi se tu l’hai ne la tua borsa».
Ond’ io: «Sì ho, sì lucida e sì tonda,
che nel suo conio nulla mi s’inforsa».

Металл и вес монеты золотой,–
“Имеешь ли, скажи, ее в кармане?”
– “Да”,– я сказал – “и так она цела

Appresso uscì de la luce profonda
che lì splendeva: «Questa cara gioia
sopra la quale ogne virtù si fonda,

И блещет так, что фальши нет в чекане”.
Там возсияв, где глубь его была,
Так светоч мне: – “Но камень драгоценный,

onde ti venne?». E io: «La larga ploia
de lo Spirito Santo, ch’è diffusa
in su le vecchie e ’n su le nuove cuoia,

Чем зиждутся все добрые дела,
“Отколь ты взял?” И я: – “Тот огнь священный
Святого Духа, Им же озарен

è silogismo che la m’ha conchiusa
acutamente sì, che ’nverso d’ella
ogne dimostrazion mi pare ottusa».

Книг ветхих, как и новых лист нетленный,–
“Есть силлогизм, которым убежден
Так сильно я, что пред его основой

Io udi’ poi: «L’antica e la novella
proposizion che così ti conchiude,
perché l’hai tu per divina favella?».

Уж всякий довод остроты лишенъ”.
И был мне глас: – “Коль ветхою и новой
Посылкою ты убежден вполне,

E io: «La prova che ’l ver mi dischiude,
son l’opere seguite, a che natura
non scalda ferro mai né batte incude».

То как ты в них прозрел святое слово?”
И я:– “Ту истину раскрыли мне
Их действия: природа не ковала

Risposto fummi: «Dì, chi t’assicura
che quell’ opere fosser? Quel medesmo
che vuol provarsi, non altri, il ti giura».

Железа здесь, ни грела на огне”.
И свет: – “Скажи, что-ж ум твой убеждало
В тех действиях? Одно ли только то,

«Se ’l mondo si rivolse al cristianesmo»,
diss’ io, «sanza miracoli, quest’ uno
è tal, che li altri non sono il centesmo:

Что доказать еще должно сначала?”
– “Коль христианство в мире разлито
Вез всех чудесъ” – я рек – “то в чудотворном

ché tu intrasti povero e digiuno
in campo, a seminar la buona pianta
che fu già vite e ora è fatta pruno».

Том действии все чудеса – ничто!
“Затем что, беден, нищ, в посте упорном,
Ты насадил свой сад, хоть с давних пор

Finito questo, l’alta corte santa
risonò per le spere un ‘Dio laudamo’
ne la melode che là sù si canta.

В нем виноград разросся диким терномъ”.
Тут “Бога хвалимъ” весь небесный двор
Воспел с такой мелодией напева,

E quel baron che sì di ramo in ramo,
essaminando, già tratto m’avea,
che a l’ultime fronde appressavamo,

Как может петь лишь в небе райский хор.
И князь небес, кто искусом, без гнева,
Мне с ветви к ветви так помог влезать,

ricominciò: «La Grazia, che donnea
con la tua mente, la bocca t’aperse
infino a qui come aprir si dovea,

Что достигал уж я вершины древа,
Вновь провещал: – “Господня благодать,
Ведя твой ум, тебе уста досюда

sì ch’io approvo ciò che fuori emerse;
ma or convien espremer quel che credi,
e onde a la credenza tua s’offerse».

Отверзла так, как должно отверзать,
“И выдержал ты искус свой нехудо;
Но исповедуй: веруешь в Кого?

«O santo padre, e spirito che vedi
ciò che credesti sì, che tu vincesti
ver’ lo sepulcro più giovani piedi»,

И веру ту заимствовал откуда?”
– “Отец святой, ты ныне зришь Того,
В Него же так ты веровал, что спешней

comincia’ io, «tu vuo’ ch’io manifesti
la forma qui del pronto creder mio,
e anche la cagion di lui chiedesti.

И юноши нисшел во гроб Его!”
Так начал я:– “В стране ты хочешь здешней
В нас веру зреть до самого конца

E io rispondo: Io credo in uno Dio
solo ed etterno, che tutto ’l ciel move,
non moto, con amore e con disio;

В источниках её и форме внешней.
“Мы веруем в единого Творца,
Предвечного, Кто небеса, вращает

e a tal creder non ho io pur prove
fisice e metafisice, ma dalmi
anche la verità che quinci piove

Любовию и волею Отца.
“Нас физика так верить научает
И метафизика; но паче мы

per Moïsè, per profeti e per salmi,
per l’Evangelio e per voi che scriveste
poi che l’ardente Spirto vi fé almi;

Так веруем, зане нам то внушает
“И Моисей с пророки, и псалмы,
И весь Завет, и ваши все посланья,

e credo in tre persone etterne, e queste
credo una essenza sì una e sì trina,
che soffera congiunto ‘sono’ ed ‘este’.

Где Дух Святой вам озарил умы.
“И в три Лица мы веруем в слияньи
Во Троице, где три едино суть,

De la profonda condizion divina
ch’io tocco mo, la mente mi sigilla
più volte l’evangelica dottrina.

Где sunt и est возможны в сочетаньи.
“Ту тайную божественную суть
Евангельским ученьем вашим в мире,

Quest’ è ’l principio, quest’ è la favilla
che si dilata in fiamma poi vivace,
e come stella in cielo in me scintilla».

Я, как печать, приял себе на грудь.
Вот – тот исток, та искра, что все шире
Во мне растет, чтоб огнь воспроизвесть,

Come ’l segnor ch’ascolta quel che i piace,
da indi abbraccia il servo, gratulando
per la novella, tosto ch’el si tace;

Да блещет в сердце, как звезда в эфире”.
Как господин, кто, выслушавши весть
Приятную, объемлет с восхищеньем

così, benedicendomi cantando,
tre volte cinse me, sì com’ io tacqui,
l’appostolico lume al cui comando

Слугу за то, что поспешил донесть,–
Так и меня, благословляя пеньем,
Апостольский венчал три краты свет,

io avea detto: sì nel dir li piacqui!

Пред кем я речь держал, его-ж веленьем:

92 Paradiso · Canto XXV

Se mai continga che ’l poema sacro
al quale ha posto mano e cielo e terra,
sì che m’ha fatto per molti anni macro,

Разсуждение с апостолом Иаковом о надежде.– Евангелист Иоанн.
Удастся-ль мне священною поэмой
(На ней же длань и неба и земли,

vinca la crudeltà che fuor mi serra
del bello ovile ov’ io dormi’ agnello,
nimico ai lupi che li danno guerra;

Так что изсох я весь под трудной темой)
Осилить тех, кто в злобе заперли
Мне вход в овчарню, где я спал ягненком,

con altra voce omai, con altro vello
ritornerò poeta, e in sul fonte
del mio battesmo prenderò ’l cappello;

Как враг волков, что с нею брань вели:
В другом руне я-б был при клике громком,
Вернувшись, как поэт, во храме том,

però che ne la fede, che fa conte
l’anime a Dio, quivi intra’ io, e poi
Pietro per lei sì mi girò la fronte.

Где был крещен,– увенчан в честь потомкам.
Там в недра веры, в ней же познаем
Мы Господа, вступил я, и Петровым

Indi si mosse un lume verso noi
di quella spera ond’ uscì la primizia
che lasciò Cristo d’i vicari suoi;

Здесь за нее был осенен огнем.
Тут огнь другой одел нас блеском новым,
Лиясь из сфер, отколь пред сим в огне

e la mia donna, piena di letizia,
mi disse: «Mira, mira: ecco il barone
per cui là giù si vicita Galizia».

Нисшел глава наместникам Христовым.
И, вся восторг, сказала Донна мне:
– “Смотри, смотри: вот воин, чьи заслуги

Sì come quando il colombo si pone
presso al compagno, l’uno a l’altro pande,
girando e mormorando, l’affezione;

В Галицию влекут вас на земле”.
Как голубок, слетев к своей подруге,
К ней ластится, воркуя и кружась,

così vid’ ïo l’un da l’altro grande
principe glorïoso essere accolto,
laudando il cibo che là sù li prande.

Чтоб выразить тем радость друг о друге,–
Так увидал я, как небесный князь
С другим вельможей – оба в месте этом

Ma poi che ’l gratular si fu assolto,
tacito coram me ciascun s’affisse,
ignito sì che vincëa ’l mio volto.

Сошлись, небесной пищей веселясь.
И на привет ответивши приветом,
Стал coram ше безмолвно каждый лик,

Ridendo allora Bëatrice disse:
«Inclita vita per cui la larghezza
de la nostra basilica si scrisse,

Так что мой взор был ослеплен их светом.
С улыбкой Донна молвила в тот миг:
– “О дивный свет, писавший нам всех прежде

fa risonar la spene in questa altezza:
tu sai, che tante fiate la figuri,
quante Iesù ai tre fé più carezza».

Об изобильи наших базилик!
“Благовести с высот их о надежде;
Зане ты был ей символом в горах,

«Leva la testa e fa che t’assicuri:
che ciò che vien qua sù del mortal mondo,
convien ch’ai nostri raggi si maturi».

Где в светлой трем Христос предстал одежде”.
– “Подняв главу, разсей безплодный страх!
Кто к нам грядет сюда из смертных страды,

Questo conforto del foco secondo
mi venne; ond’ io leväi li occhi a’ monti
che li ’ncurvaron pria col troppo pondo.

Тот да созреет в наших здесь лучахъ” –
Из пламени второго глас отрады
Так лился мне; я взор возвел к горам,–

«Poi che per grazia vuol che tu t’affronti
lo nostro Imperadore, anzi la morte,
ne l’aula più secreta co’ suoi conti,

Взор, что сперва поник от их громады.
– “Коль в благости наш Самодержец Сам
Ввести тебя до смерти соизволил

sì che, veduto il ver di questa corte,
la spene, che là giù bene innamora,
in te e in altrui di ciò conforte,

К Его князьям в таинственный Свой храм,
“Затем, чтоб ты, кому Он зреть дозволил
Двор истинный, всем любящим душой,

di’ quel ch’ell’ è, di’ come se ne ’nfiora
la mente tua, e dì onde a te venne».
Così seguì ’l secondo lume ancora.

Как и себе, надежду в сердце пролил,–
“То объясни: что есть она? открой,
Как цвет её цветет? отколе сила?” –

E quella pïa che guidò le penne
de le mie ali a così alto volo,
a la risposta così mi prevenne:

Так продолжал все тот же свет второй.
И Добрая, кто перья укрепила
В крилах моих к полету, мой ответ

«La Chiesa militante alcun figliuolo
non ha con più speranza, com’ è scritto
nel Sol che raggia tutto nostro stuolo:

Своим ответом так предупредила:
– “В воинствующей Церкви сына нет.
Кто-б был, как он, надеждою так полон,

però li è conceduto che d’Egitto
vegna in Ierusalemme per vedere,
anzi che ’l militar li sia prescritto.

Как вписано в том Солнце, где наш свет.
“Вот почему узреть Сион пришел он
Из страшной тьмы Египта, прежде чем

Li altri due punti, che non per sapere
son dimandati, ma perch’ ei rapporti
quanto questa virtù t’è in piacere,

Срок службы Церкви до конца довел он.
“В других вопросах, заданных не с тем,
Чтоб знать его, но чтоб донес он тленью,

a lui lasc’ io, ché non li saran forti
né di iattanza; ed elli a ciò risponda,
e la grazia di Dio ciò li comporti».

Сколь любишь ты надежду сердцем всем,–
“Нет трудности, ни пищи самомненью,–
Так пусть же он решит их сам, и Бог

Come discente ch’a dottor seconda
pronto e libente in quel ch’elli è esperto,
perché la sua bontà si disasconda,

Да даст ему глагол к благовещенью”.
Как ученик с охотой, без тревог,
Учителю свое являет знанье,

«Spene», diss’ io, «è uno attender certo
de la gloria futura, il qual produce
grazia divina e precedente merto.

Чтоб тот судить его успехи мог,–
– “Надежда есть” – сказал я – “ожиданье
Благ будущих, которые дарит

Da molte stelle mi vien questa luce;
ma quei la distillò nel mio cor pria
che fu sommo cantor del sommo duce.

Нам благодать заслугам в воздаянье.
“Из многих звезд лиясь, мне в сердце влит
Тот свет всех прежде – тем, кто воспевает

‘Sperino in te’, ne la sua tëodia
dice, ‘color che sanno il nome tuo’:
e chi nol sa, s’elli ha la fede mia?

Вождя вождей, верховнейший пиит.
“Sperent in te”, в псалме он восклицает,
Господне имя знающие все!”

Tu mi stillasti, con lo stillar suo,
ne la pistola poi; sì ch’io son pieno,
e in altrui vostra pioggia repluo».

С моей же верой кто-ж Его не знает?
“Надежды росу ты в своем письме
Мне пролил так, что орошаю в мире

Mentr’ io diceva, dentro al vivo seno
di quello incendio tremolava un lampo
sùbito e spesso a guisa di baleno.

Я всех дождем, рожденным в сей росе”.
Так я сказал; меж тем в своей порфире
Весь трепетал того огня пожар

Indi spirò: «L’amore ond’ ïo avvampo
ancor ver’ la virtù che mi seguette
infin la palma e a l’uscir del campo,

И вспыхивал, как молнии в эфире.
И дух: – “Любовь, во мне питая жар
К той силе, с коей, не смущен испугом.

vuol ch’io respiri a te che ti dilette
di lei; ed emmi a grato che tu diche
quello che la speranza ti ’mpromette».

Я встретил смерть и пальму принял в дар,–
“Влечет меня с тобой, надежды другом,
Речь продолжать, и потому скажи:

E io: «Le nove e le scritture antiche
pongon lo segno, ed esso lo mi addita,
de l’anime che Dio s’ha fatte amiche.

Каким надежду очертил ты кругом?”
И я: – “В Святом Писаньи ей межи
Очерчены, а здесь – её основы!

Dice Isaia che ciascuna vestita
ne la sua terra fia di doppia vesta:
e la sua terra è questa dolce vita;

Для чистых душ, в ком нет пред Богом лжи,
“Для тех (сказал Исаия готовы
В Его земле сиянья двух одежд;

e ’l tuo fratello assai vie più digesta,
là dove tratta de le bianche stole,
questa revelazion ci manifesta».

Земля-ж Его – в сей жизни вечно новой.
“Еще подробней брат твой, полн надежд,
В том месте, где о белых пишет столах.

E prima, appresso al fin d’este parole,
‘Sperent in te’ di sopr’ a noi s’udì;
a che rispuoser tutte le carole.

Виденье то открыл для наших веждъ”.
Лишь кончил я, как вдруг при тех глаголах
“Sperent in te”, раздался глас с вышин

Poscia tra esse un lume si schiarì
sì che, se ’l Cancro avesse un tal cristallo,
l’inverno avrebbe un mese d’un sol dì.

И вторилась та песнь на всех престолах.
И блеск такой лился из тех дружин,
Что, будь кристалл такой же в знаке Рака,–

E come surge e va ed entra in ballo
vergine lieta, sol per fare onore
a la novizia, non per alcun fallo,

Весь зимний месяц был бы день один.
Как дева, встав, плясать идет без знака
Унылости, не ради суеты,

così vid’ io lo schiarato splendore
venire a’ due che si volgieno a nota
qual conveniesi al loro ardente amore.

Но чтоб почтить невесту после брака,–
Так яркий блеск спускался с высоты
К двум светочам, вращавшимся на месте,

Misesi lì nel canto e ne la rota;
e la mia donna in lor tenea l’aspetto,
pur come sposa tacita e immota.

Согласно с чувством дивной той четы.
В кругу их с пеньем блеск слиялся вместе,
И Донна взор вперила в сей фиал,

«Questi è colui che giacque sopra ’l petto
del nostro pellicano, e questi fue
di su la croce al grande officio eletto».

Безмолвная, подобная невесте.
– “Вот тот, кого на груд Свою приял
Наш Пеликанъи Вот тот, кого Бог-Слово

La donna mia così; né però piùe
mosser la vista sua di stare attenta
poscia che prima le parole sue.

Сам со креста в великий сан избралъ”.
Так Донна мне; но, говоря то слово,
Как и потом, все не сводила глаз

Qual è colui ch’adocchia e s’argomenta
di vedere eclissar lo sole un poco,
che, per veder, non vedente diventa;

Со светоча, внимать ему готова.
Что с тем бывает, кто в затменья час
На солнце зрит, чтоб видеть, все-ль затмилось,

tal mi fec’ ïo a quell’ ultimo foco
mentre che detto fu: «Perché t’abbagli
per veder cosa che qui non ha loco?

И зрения лишается тотчас,–
То-ж и со мной, при блеске том, случилось.
И глас мне: – “Зреть тебе так тяжело

In terra è terra il mio corpo, e saragli
tanto con li altri, che ’l numero nostro
con l’etterno proposito s’agguagli.

За то, что ждешь того, что вам лишь мнилось.
“Как персть, мое там тело в персть легло
И будет там, доколь с уставом вечным

Con le due stole nel beato chiostro
son le due luci sole che saliro;
e questo apporterai nel mondo vostro».

Сравняется блаженных душ число.
“Два Света лишь к блаженствам безконечным
В двух одеяньях вознеслись, о чем

A questa voce l’infiammato giro
si quïetò con esso il dolce mischio
che si facea nel suon del trino spiro,

Так и скажи в том мире всем безпечнымъ”.
При сих словах круг, пышущий огнем,
Пришел в покой, а с ним и сладость пенья

sì come, per cessar fatica o rischio,
li remi, pria ne l’acqua ripercossi,
tutti si posano al sonar d’un fischio.

Триады душ, слиявших голос в нем,–
Так, чтоб избегнуть скал, иль утомленья,
Усердные гребцы бросают вмиг,

Ahi quanto ne la mente mi commossi,
quando mi volsi per veder Beatrice,
per non poter veder, benché io fossi

Послыша свист, все весла без движенья.
О, как мой ум взволнована, был в тот миг,
Когда, взглянув, чтоб видеть Беатриче,

presso di lei, e nel mondo felice!

Я зреть не мог её прекрасный лик,

93 Paradiso · Canto XXVI

Mentr’ io dubbiava per lo viso spento,
de la fulgida fiamma che lo spense
uscì un spiro che mi fece attento,

Разсуждение с евангелистом Иоанном о любви.– Адам.
В боязни, что совсем мой взор погас,
Я из огня пылавшого, в котором

dicendo: «Intanto che tu ti risense
de la vista che haï in me consunta,
ben è che ragionando la compense.

Потух мой взор, заслышал тихий глас,
Сказавший мне:– “Пока прозришь ты взором,
Который вдруг ослеп в моем огне,

Comincia dunque; e dì ove s’appunta
l’anima tua, e fa ragion che sia
la vista in te smarrita e non defunta:

Утрату глаз заменим разговором.
“Итак, начни. В какой, скажи, стране
Цель дум твоих? Сперва-ж узнай, что зренье

perché la donna che per questa dia
regïon ti conduce, ha ne lo sguardo
la virtù ch’ebbe la man d’Anania».

Ослабил ты, а не убил вполне.
“Во взоре той, кто вождь твой в сем паренье,
Есть чудный дар, которым обладал

Io dissi: «Al suo piacere e tosto e tardo
vegna remedio a li occhi, che fuor porte
quand’ ella entrò col foco ond’ io sempr’ ardo.

Анания, что Павлу дал прозренье”.
– “О, пусть же, рано-ль. поздно-ль”,– я сказал,–
“Спасет мне очи внесшая в их двери

Lo ben che fa contenta questa corte,
Alfa e O è di quanta scrittura
mi legge Amore o lievemente o forte».

Мне в грудь огонь, чтоб вечно в ней пылал!
“То Блого, что здесь льется в каждой сфере.
Есть Альфа и Омега книги той,

Quella medesma voce che paura
tolta m’avea del sùbito abbarbaglio,
di ragionare ancor mi mise in cura;

Где я постиг любовь в различной мере”.
И тот же глас, который страх немой
Прогнал во мне, вдруг темнотой обвитом,

e disse: «Certo a più angusto vaglio
ti conviene schiarar: dicer convienti
chi drizzò l’arco tuo a tal berzaglio».

Вновь звал меня к беседе начатой,
Сказав: – “Просей же боле частым ситом
Здесь мысль свою. Скажи, как ты постиг

E io: «Per filosofici argomenti
e per autorità che quinci scende
cotale amor convien che in me si ’mprenti:

Свой лук направить к целям столь сокрытым?”
И я:– “Ученье философских книг
И голос тот, что с неба к нам взывает,

ché ’l bene, in quanto ben, come s’intende,
così accende amore, e tanto maggio
quanto più di bontate in sé comprende.

Мне той любви раскрыли светлый лик.
“Зане кто благом Блого то считает,
Тот любит уж Его, и тем сильней,

Dunque a l’essenza ov’ è tanto avvantaggio,
che ciascun ben che fuor di lei si trova
altro non è ch’un lume di suo raggio,

Чем боле благ Оно в себе вмещает.
“Вот этих благ, столь щедрых в мзде своей,
Что всякий дар, что с Благом тем не связан.

più che in altra convien che si mova
la mente, amando, di ciascun che cerne
il vero in che si fonda questa prova.

Есть только отблеск от Его лучей,–
“Искать тех блага” всего сильней обязан
В любви своей ум каждого, кто зрит

Tal vero a l’intelletto mïo sterne
colui che mi dimostra il primo amore
di tutte le sustanze sempiterne.

Свет правды сей, коль раз ему указан.
“Света правды сей в уме моем раскрыт
Был тем, кто мне сказал, что, как основа,

Sternel la voce del verace autore,
che dice a Moïsè, di sé parlando:
‘Io ti farò vedere ogne valore’.

В созданьях вечных дух любви разлит.
“То мне раскрыл и глас Святого Слова,
Кто Моисею о Себе вещал:

Sternilmi tu ancora, incominciando
l’alto preconio che grida l’arcano
di qui là giù sovra ogne altro bando».

“Мою ты славу узришь без покрова”.
“Раскрыл и ты, когда ты возвещал
О тайнах неба весть всему живому

E io udi’: «Per intelletto umano
e per autoritadi a lui concorde
d’i tuoi amori a Dio guarda il sovrano.

В Евангельи превыше всех похвалъ”.
И был мне глас: – “По разуму людскому
И по Писаньям, сходным с ним, блюди

Ma dì ancor se tu senti altre corde
tirarti verso lui, sì che tu suone
con quanti denti questo amor ti morde».

Любовь свою к Владыке пресвятому.
“Но нет ли струн иных в твоей груди,
К Нему тебя тянувших? чем явилась

Non fu latente la santa intenzione
de l’aguglia di Cristo, anzi m’accorsi
dove volea menar mia professione.

Душа твоя, скажи мне, в той любви?”
Святая мысль Орла небес не скрылась
От глаз моих, и понял я, к чему

Però ricominciai: «Tutti quei morsi
che posson far lo cor volgere a Dio,
a la mia caritate son concorsi:

В сей исповеди речь его клонилась.
– “Язвленья все, – я отвечал ему,–
“Что клонят к Богу дух нелицемерный,

ché l’essere del mondo e l’esser mio,
la morte ch’el sostenne perch’ io viva,
e quel che spera ogne fedel com’ io,

Любовь внушали сердцу моему.
“Все бытие мое, весь мир безмерный
И смерть Его, да оживу я с Ним,

con la predetta conoscenza viva,
tratto m’hanno del mar de l’amor torto,
e del diritto m’han posto a la riva.

И все, на что надеется всяк верный,–
“Со сказанным познанием живым –
Влекли меня из волн любви превратной

Le fronde onde s’infronda tutto l’orto
de l’ortolano etterno, am’ io cotanto
quanto da lui a lor di bene è porto».

К прямой любви, как к пристаням святым.
“Люблю настолько листьев цвет приятный,
Каким одел Садовник вечный сад,

Sì com’ io tacqui, un dolcissimo canto
risonò per lo cielo, e la mia donna
dicea con li altri: «Santo, santo, santo!».

Насколько благ Он льет им, благодатный”.
Лишь смолк я, как наполнился весь град
Небесный пеньем, как немолчным плеском,

E come a lume acuto si disonna
per lo spirto visivo che ricorre
a lo splendor che va di gonna in gonna,

И возгласила Донна: “Свят! Свят! Свят!”
Как сон бежит от нас при свете резком,
Затем что вновь мощь зренья возстает

e lo svegliato ciò che vede aborre,
sì nescïa è la sùbita vigilia
fin che la stimativa non soccorre;

С лиющимся по тканям глаза блеском,
И как нам взор в просоньи свет гнетет
(Так незаметно сон прошел), покуда

così de li occhi miei ogne quisquilia
fugò Beatrice col raggio d’i suoi,
che rifulgea da più di mille milia:

Сужденье к нам на помощь не придет,–
Так с глаз моих весь сор, как силой чуда,
Смела Мадонна блеском светлых глаз,

onde mei che dinanzi vidi poi;
e quasi stupefatto domandai
d’un quarto lume ch’io vidi tra noi.

На тысячи сверкнувших миль отсюда.
И все ясней я видеть стал в тот раз.
И я спросил, испуган, чтоб открыла,

E la mia donna: «Dentro da quei rai
vagheggia il suo fattor l’anima prima
che la prima virtù creasse mai».

Кто был четвертый пламень подле нас?
И Донна мне: – “В лучах сего светила
Ликует в Боге первый дух из всех.

Come la fronda che flette la cima
nel transito del vento, e poi si leva
per la propria virtù che la soblima,

Когда-либо созданных первой силой”.
Как ветер клонит ветку, – но успех
Его недолог: рвется, поднятая

fec’ io in tanto in quant’ ella diceva,
stupendo, e poi mi rifece sicuro
un disio di parlare ond’ ïo ardeva.

Упругостью, вверх ветвь та без помех,–
Так, внемля ей, подавлен был сперва я:
Но был смущенью положен конец

E cominciai: «O pomo che maturo
solo prodotto fosti, o padre antico
a cui ciascuna sposa è figlia e nuro,

Желаньем весть беседу с сыном рая.
– “Отколь”, – я начал, – “ты, кого Творец
Создал уж зрелым? Отче первозданный,

divoto quanto posso a te supplìco
perché mi parli: tu vedi mia voglia,
e per udirti tosto non la dico».

Всем женам ты и свекор, и отец!
“Молю, ответь, прозрев в мой ум туманный,
На мой вопрос, затем лишь скрытый мной,

Talvolta un animal coverto broglia,
sì che l’affetto convien che si paia
per lo seguir che face a lui la ’nvoglia;

Что внять хочу скорей твой глас желанный”.
Порой, коль бьется зверь под пеленой,
Его шаг каждый знает любопытный,

e similmente l’anima primaia
mi facea trasparer per la coverta
quant’ ella a compiacermi venìa gaia.

Смотря, как зверь покров волнует свой,–
Так мне являл и дух сей первобытный
Сквозь огнь всю силу радости своей

Indi spirò: «Sanz’ essermi proferta
da te, la voglia tua discerno meglio
che tu qualunque cosa t’è più certa;

Жар утолить мне жажды ненасытной.
И огнь дохнул: – “Едва ли-б что ясней
Ты видеть мог, чем я в сем покрывале

perch’ io la veggio nel verace speglio
che fa di sé pareglio a l’altre cose,
e nulla face lui di sé pareglio.

Зрю мысль твою, хоть ты молчишь о ней.
“Я зрю ее в правдивом том зерцале,
Что отражает все стеклом своим,

Tu vuogli udir quant’ è che Dio mi puose
ne l’eccelso giardino, ove costei
a così lunga scala ti dispuose,

Само ни в чьем не отразясь кристалле.
“Ты хочешь знать, за сколько лет пред сим
Вселен я в сад, в который ты столь длинной

e quanto fu diletto a li occhi miei,
e la propria cagion del gran disdegno,
e l’idïoma ch’usai e che fei.

Шел лестницей, Мадонной возводим?
“И долго-ль сад мне тешил взор невинный?
Чем на себя воздвиг я в небе брань

Or, figluol mio, non il gustar del legno
fu per sé la cagion di tanto essilio,
ma solamente il trapassar del segno.

И создал я какой язык старинный?
“Мой сын, не тем, что поднял дерзко длань
Я к яблоку, я изгнан в мир тернистый,

Quindi onde mosse tua donna Virgilio,
quattromilia trecento e due volumi
di sol desiderai questo concilio;

А только тем, что преступил за грань.
“Скорбел четыре тысячи и триста
Два оборота солнечных я в мгле,

e vidi lui tornare a tutt’ i lumi
de la sua strada novecento trenta
fïate, mentre ch’ïo in terra fu’mi.

Отколь Виргилий вызван сей Пречистой.
“И девятьсот и тридцать раз, в числе
Других планет, я солнца зрел движенье

La lingua ch’io parlai fu tutta spenta
innanzi che a l’ovra inconsummabile
fosse la gente di Nembròt attenta:

Годичное, пока жил на земле.
“Язык, что был в моем употребленьи
Стал мертвым, прежде чем Нимвродов род

ché nullo effetto mai razïonabile,
per lo piacere uman che rinovella
seguendo il cielo, sempre fu durabile.

Задумал дикое столпотворенье:
“Затем что все, что ум ваш создает,
По свойству вашему меняться в деле,

Opera naturale è ch’uom favella;
ma così o così, natura lascia
poi fare a voi secondo che v’abbella.

Согласно с небом, долго не живет.
“Природа хочет, чтоб вы речь имели;
Но ту-ль, иль эту, – то она дарить

Pria ch’i’ scendessi a l’infernale ambascia,
I s’appellava in terra il sommo bene
onde vien la letizia che mi fascia;

На выбор вам согласно вашей цели.
“До моего прихода в адский скит
И назывался Бог, благоволивый

e El si chiamò poi: e ciò convene,
ché l’uso d’i mortali è come fronda
in ramo, che sen va e altra vene.

Мне радость дать, которой я повит.
“Потом Eli Бог назван, и не диво:
Нрав смертных то же, что на ветвях цвет:

Nel monte che si leva più da l’onda,
fu’ io, con vita pura e disonesta,
da la prim’ ora a quella che seconda,

Один спадет,– другой развился живо.
“Я на горе, которой выше нет,
Чист и в грехе, жил с утра дней младого

come ’l sol muta quadra, l’ora sesta».

До часа, что идет шестому вслед,

94 Paradiso · Canto XXVII

‘Al Padre, al Figlio, a lo Spirito Santo’,
cominciò, ‘gloria!’, tutto ’l paradiso,
sì che m’inebrïava il dolce canto.

Речь апостола Петра против пастырей Церкви.– Созвездие Близнецов.
Отцу и Сыну и Святому Духу
Весь рай воспел здесь “Gloria” с святой

Ciò ch’io vedeva mi sembiava un riso
de l’universo; per che mia ebbrezza
intrava per l’udire e per lo viso.

Гармонией на упоенье слуху.
И то, что я увидел пред собой,
Казалось мне улыбкой всей вселенной,

Oh gioia! oh ineffabile allegrezza!
oh vita intègra d’amore e di pace!
oh sanza brama sicura ricchezza!

Пленившей слух, и взор, и разум мой.
О радость! о восторг неизреченный!
О жизнь любви и вечно мирных дней!

Dinanzi a li occhi miei le quattro face
stavano accese, e quella che pria venne
incominciò a farsi più vivace,

О верх блаженств без алчности презренной!
Пылали ярко две четы огней
В глазах моих, и тот, что мне явился

e tal ne la sembianza sua divenne,
qual diverrebbe Iove, s’elli e Marte
fossero augelli e cambiassersi penne.

Первее всех, вдруг запылал сильней
И наконец так в цвете изменился,
Каким бы стал Юпитер, если-б вдруг

La provedenza, che quivi comparte
vice e officio, nel beato coro
silenzio posto avea da ogne parte,

Одеждою он с Марсом обменился.
И Тот, чей промысл водит Божьих слуг
Во всех делах, возстановил повсюду

quand’ ïo udi’: «Se io mi trascoloro,
non ti maravigliar, ché, dicend’ io,
vedrai trascolorar tutti costoro.

Молчание в ликующих вокруг.
И был мне глас: – “О, не дивись, как чуду,
Что цвет меняю! Будет изменен

Quelli ch’usurpa in terra il luogo mio,
il luogo mio, il luogo mio, che vaca
ne la presenza del Figliuol di Dio,

Он здесь на всех, пока вещать я буду.
“Тот, кто похитил на земле мой трон,
Мой трон, мой троп, чрез что теперь, по знаку

fatt’ ha del cimitero mio cloaca
del sangue e de la puzza; onde ’l perverso
che cadde di qua sù, là giù si placa».

Предвечного, как бы пустует он, –
“Тот превратил мой славный гроб в клоаку
Зловонной крови, так что, веселясь,

Di quel color che per lo sole avverso
nube dipigne da sera e da mane,
vid’ ïo allora tutto ’l ciel cosperso.

Ликует Изверг, обреченный мраку”.
И заревом, каким в вечерний час
Иль утром пышет Феб по тучам встречным,

E come donna onesta che permane
di sé sicura, e per l’altrui fallanza,
pur ascoltando, timida si fane,

Вся твердь небес при этом занялась.
Как дева с поведеньем безупречным,
Весть о вине чужой и чуждой ей

così Beatrice trasmutò sembianza;
e tale eclissi credo che ’n ciel fue
quando patì la supprema possanza.

Порой внимает с трепетом сердечным, –
Смутилась Донна так от тех речей,
И свод небес так, думаю, затмился

Poi procedetter le parole sue
con voce tanto da sé trasmutata,
che la sembianza non si mutò piùe:

Лишь в час, когда был распят Царь царей.
Глагол его, меж тем, из уст струился,
И более, чем цвет огня пред тем,

«Non fu la sposa di Cristo allevata
del sangue mio, di Lin, di quel di Cleto,
per essere ad acquisto d’oro usata;

Вещавшого здесь голос изменился.
– “Христовой в честь Невесте не затем
Лилася кровь моя, кровь Лина, Клета,

ma per acquisto d’esto viver lieto
e Sisto e Pïo e Calisto e Urbano
sparser lo sangue dopo molto fleto.

Чтоб золото сгребать орудьем тем;
“Но лишь затем, да снищут царство это,
И Сикст, и Пий, и Каликст, и Урбан

Non fu nostra intenzion ch’a destra mano
d’i nostri successor parte sedesse,
parte da l’altra del popol cristiano;

Кровь пролили свою в гоненьях света.
“Мы не хотели, чтобы христиан
Одних налево, а других направо

né che le chiavi che mi fuor concesse,
divenisser signaculo in vessillo
che contra battezzati combattesse;

Сажал с собой похитивший наш сан;
“Чтоб те ключи, что мне даны как право,
Преобразились в знак на стяге том,

né ch’io fossi figura di sigillo
a privilegi venduti e mendaci,
ond’ io sovente arrosso e disfavillo.

Что брань с крещеными ведет неправо;
“Чтоб образ мой в печати стал гербом
Для скрепы лживых прав, безвестных прежде,

In vesta di pastor lupi rapaci
si veggion di qua sù per tutti i paschi:
o difesa di Dio, perché pur giaci?

Так что горю я гневом и стыдом.
“На паствах всех мы зрим в небес одежде
Не пастырей, а хищных злых волков.

Del sangue nostro Caorsini e Guaschi
s’apparecchian di bere: o buon principio,
a che vil fine convien che tu caschi!

О Божий суд, когда-ж откроешь вежды!
Гасконец злой с Кагорцем уж готов
Пить нашу кровь! О доброе начало,

Ma l’alta provedenza, che con Scipio
difese a Roma la gloria del mondo,
soccorrà tosto, sì com’ io concipio;

Как низко ты упало у врагов!
“Но Провиденье, то, что защищало,
В честь мира, Сципионом славный Рим,

e tu, figliuol, che per lo mortal pondo
ancor giù tornerai, apri la bocca,
e non asconder quel ch’io non ascondo».

Как вижу я, на помощь уж возстало.
“И ты, мой сын, вернувшись в мир к живым,
Открой уста и, вняв сему глаголу,

Sì come di vapor gelati fiocca
in giuso l’aere nostro, quando ’l corno
de la capra del ciel col sol si tocca,

Не скрой того, чего мы не таимъ”.
Как хлопьями наш воздух сыплет долу
Замерзший пар, коль скоро Козерог

in sù vid’ io così l’etera addorno
farsi e fioccar di vapor trïunfanti
che fatto avien con noi quivi soggiorno.

Коснется рогом солнцеву престолу,–
Так видел я, как горних стран чертог
Украсился метелью душ победной,

Lo viso mio seguiva i suoi sembianti,
e seguì fin che ’l mezzo, per lo molto,
li tolse il trapassar del più avanti.

Промедлившей близ нас столь долгий срок.
Мой взор следил полет их неизследный,–
Следил дотоль, покуда их не скрыл

Onde la donna, che mi vide assolto
de l’attendere in sù, mi disse: «Adima
il viso e guarda come tu se’ vòlto».

Предел небес, очам уж заповедный.
Узрев, что взор от них я отрешил,–
– “Взгляни”, – рекла Мадонна мне, – “в пучины

Da l’ora ch’ïo avea guardato prima
i’ vidi mosso me per tutto l’arco
che fa dal mezzo al fine il primo clima;

И посмотри, какой ты пут свершилъ”.
С тех пор, как я впервой взглянул с вершины.
Я по дуге пронесся до конца

sì ch’io vedea di là da Gade il varco
folle d’Ulisse, e di qua presso il lito
nel qual si fece Europa dolce carco.

Весь первый климат от его средины,–
И видел я путь дерзкого пловца
За Кадиксом и берег тот, отколе

E più mi fora discoverto il sito
di questa aiuola; ma ’l sol procedea
sotto i mie’ piedi un segno e più partito.

Похищена Европа у отца.
И больше-б я узрел земной юдоли,
Когда-б вперед уж солнце не ушло,

La mente innamorata, che donnea
con la mia donna sempre, di ridure
ad essa li occhi più che mai ardea;

У ног моих, на целый знак и боле.
Ни разу пламя, что мне сердце жгло
Любовью к Ней, меня, как в то мгновенье,

e se natura o arte fé pasture
da pigliare occhi, per aver la mente,
in carne umana o ne le sue pitture,

Так не влекло узреть Её чело.
Все, чем природа иль искусств творенье
Прельщает взор, чтоб сердце в нас пленить,

tutte adunate, parrebber nïente
ver’ lo piacer divin che mi refulse,
quando mi volsi al suo viso ridente.

В лице-ль живом, в его-ль изображенье,–
Все это вместе можно ли сравнить
С божественным восторгом тем, которым

E la virtù che lo sguardo m’indulse,
del bel nido di Leda mi divelse,
e nel ciel velocissimo m’impulse.

Её улыбка может подарить?
Так мощь, мне влитая Мадонны взором,
С гнезда прекрасной Леды вознося,

Le parti sue vivissime ed eccelse
sì uniforme son, ch’i’ non so dire
qual Bëatrice per loco mi scelse.

Влекла меня ко сферам самым скорым.
Все части в них, где высший свет лился,
Так сходственны, что я бы не дознался,

Ma ella, che vedëa ’l mio disire,
incominciò, ridendo tanto lieta,
che Dio parea nel suo volto gioire:

Какой в них край мне Донной избрался;
Она-ж, узрев, что в думах я терялся,
Мне начала с улыбкою такой,

«La natura del mondo, che quïeta
il mezzo e tutto l’altro intorno move,
quinci comincia come da sua meta;

Что сам Господь в ней, мнилось, отражался.
– “Движенье сфер, средине дав покой,
Все-ж прочее в окружности вращая,

e questo cielo non ha altro dove
che la mente divina, in che s’accende
l’amor che ’l volge e la virtù ch’ei piove.

Как в центре, здесь почин приемлет свой.
“Другого”где” нет в этой части рая,
Как Дух Господень: Он здесь множит жар

Luce e amor d’un cerchio lui comprende,
sì come questo li altri; e quel precinto
colui che ’l cinge solamente intende.

Любви и мощь, всем здесь повелевая.
“Любовь и свет объемлют этот шар,
Как им объят весь мир, и ту загадку

Non è suo moto per altro distinto,
ma li altri son mensurati da questo,
sì come diece da mezzo e da quinto;

Лишь Тот постиг, Кто дал ему сей дар.
“Движенью в нем иного нет начатка:
Но мера всем другим кругам лишь в нем,

e come il tempo tegna in cotal testo
le sue radici e ne li altri le fronde,
omai a te può esser manifesto.

Как два и пять – делители десятка.
“Как коренится Время в грунте сем
И как листы ветвей его простерты

Oh cupidigia che i mortali affonde
sì sotto te, che nessuno ha podere
di trarre li occhi fuor de le tue onde!

К другим кругам,– теперь уж мы поймем.
“О алчность смертных! Так слепишь им взор ты,
Что уж ни в ком нет сил, твой сброса гнет,

Ben fiorisce ne li uomini il volere;
ma la pioggia continüa converte
in bozzacchioni le sosine vere.

Дух перевесть, твоей волною спертый.
“Желанье в людях хоть и расцветет,
Но вечные дожди так цвет в них душат,

Fede e innocenza son reperte
solo ne’ parvoletti; poi ciascuna
pria fugge che le guance sian coperte.

Что вместо груш червивый зреет плод.
“Невинность с верой там одни не рушат
Младенцы; по и тех они бегут,

Tale, balbuzïendo ancor, digiuna,
che poi divora, con la lingua sciolta,
qualunque cibo per qualunque luna;

Едва им щеки первый пух опушит.
“Пока лепечут, дети пост блюдут;
Но только возраст им уста развяжет,

e tal, balbuzïendo, ama e ascolta
la madre sua, che, con loquela intera,
disïa poi di vederla sepolta.

Любую снедь в любой же месяц жрут.
“Пока лепечут, любят мать и кажут
Почтенье к ней; но лишь окреп язык –

Così si fa la pelle bianca nera
nel primo aspetto de la bella figlia
di quel ch’apporta mane e lascia sera.

Все мыслят: скоро-ль мать в могилу ляжет!
“Чернеет так прекрасный белый лик
У дочери того, кто, лишь родился,

Tu, perché non ti facci maraviglia,
pensa che ’n terra non è chi governi;
onde sì svïa l’umana famiglia.

Льет свет,– и мрак, лишь вечера достиг.
“Но чтоб тому не очень ты дивился,
Узнай: нет больше на земле царя:

Ma prima che gennaio tutto si sverni
per la centesma ch’è là giù negletta,
raggeran sì questi cerchi superni,

Вот почему с пути род смертных сбился!
“Но прежде, чем хлад минет января
(В расчет вы сотой доли не берете),

che la fortuna che tanto s’aspetta,
le poppe volgerà u’ son le prore,
sì che la classe correrà diretta;

Так грянут сферы, гневом возгоря,
“Что буря, коей так давно вы ждете,
Руль повернет туда, где ныне нос,

e vero frutto verrà dopo ’l fiore».

Чтоб плыли прямо вы на вашем флоте,

95 Paradiso · Canto XXVIII

Poscia che ’ncontro a la vita presente
d’i miseri mortali aperse ’l vero
quella che ’mparadisa la mia mente,

Девять кругов ангельских вокруг Бога, отраженные в очах Беатриче.
Наш век текущий строго порицая,
Несчастным смертным правду изрекла

come in lo specchio fiamma di doppiero
vede colui che se n’alluma retro,
prima che l’abbia in vista o in pensiero,

Вознесшая мой дух в обитель Рая;
И вот, как тот, кто в зеркале стекла
Увидел факел, коего лучами

e sé rivolge per veder se ’l vetro
li dice il vero, e vede ch’el s’accorda
con esso come nota con suo metro;

За ним нежданно озарилась мгла,
И кто, чтоб в том увериться очами,
Глядит назад и видит: два. огня

così la mia memoria si ricorda
ch’io feci riguardando ne’ belli occhi
onde a pigliarmi fece Amor la corda.

Так сходственны, как песни такт с словами,–
Так, сколько помню, поступил и я,
Увидя блеск прекрасных глаз, в котором

E com’ io mi rivolsi e furon tocchi
li miei da ciò che pare in quel volume,
quandunque nel suo giro ben s’adocchi,

Сплел сеть Амур, чтоб уловить меня.
Когда-ж от них отвел лицо и взором
То усмотрел, что видим каждый раз,

un punto vidi che raggiava lume
acuto sì, che ’l viso ch’elli affoca
chiuder conviensi per lo forte acume;

Когда душой парим к небесным хорам,–
Вот – я узрел в них точку как алмаз,
Столь яркую,– от света же потока,

e quale stella par quinci più poca,
parrebbe luna, locata con esso
come stella con stella si collòca.

Как опален, сомкнул я вежды глаз.
Малейшая из звезд там недалеко,
Как близ звезды звезда, явившись вдруг,

Forse cotanto quanto pare appresso
alo cigner la luce che ’l dipigne
quando ’l vapor che ’l porta più è spesso,

При ней с лупу казалась бы для ока.
В том отдаленьи, на каком вокруг
Луны и солнца зрим их отраженье

distante intorno al punto un cerchio d’igne
si girava sì ratto, ch’avria vinto
quel moto che più tosto il mondo cigne;

В густых парах, где начертился круг,–
Вкруг точки той в столь быстром был круженье
Круг огненный, что медленно пред ним

e questo era d’un altro circumcinto,
e quel dal terzo, e ’l terzo poi dal quarto,
dal quinto il quarto, e poi dal sesto il quinto.

Быстрейшей сферы вкруг миров движенье.
И этот круг был обведен вторым.
Второй круг – третьим, третий крут – четвертым,

Sopra seguiva il settimo sì sparto
già di larghezza, che ’l messo di Iuno
intero a contenerlo sarebbe arto.

Четвертый – пятым, пятый круг – шестым,
А тот – седьмым, в такую ширь простертым,
Что вестница Юноны не вместит

Così l’ottavo e ’l nono; e chiascheduno
più tardo si movea, secondo ch’era
in numero distante più da l’uno;

Его вполне в своем пространстве спертом.
Так и восьмой девятым был обвит,
И каждый круг тем медленней вращался,

e quello avea la fiamma più sincera
cui men distava la favilla pura,
credo, però che più di lei s’invera.

Чем дале круг от круга отстоит.
И тот мне круг всех пламенней казался,
Что к чистой Искре ближе всех вился.–

La donna mia, che mi vedëa in cura
forte sospeso, disse: «Da quel punto
depende il cielo e tutta la natura.

Всех более он Светом озарялся.
И, видя, как я думе предался.
Сказала Донна мне:– “От точки этой

Mira quel cerchio che più li è congiunto;
e sappi che ’l suo muovere è sì tosto
per l’affocato amore ond’ elli è punto».

Зависит небо и природа вся.
“Круг, сопредельный с сей предвечной метой,
Знай, потому так быстр, что вечно он

E io a lei: «Se ’l mondo fosse posto
con l’ordine ch’io veggio in quelle rote,
sazio m’avrebbe ciò che m’è proposto;

Вращается, огнем любви согретый”.
И я:– “Будь мир так точно учрежден,
Как и круги сего святого пира,–

ma nel mondo sensibile si puote
veder le volte tanto più divine,
quant’ elle son dal centro più remote.

Я-б сказанным вполне был убежден.
“Но в мире чувственном, среди эфира,
Мы тем быстрейшими планеты зрим,

Onde, se ’l mio disir dee aver fine
in questo miro e angelico templo
che solo amore e luce ha per confine,

Чем далее они от центра мира.
“Итак, чтоб мир желаньям дал моим
Здесь ангельский храм дивный, сограничный

udir convienmi ancor come l’essemplo
e l’essemplare non vanno d’un modo,
ché io per me indarno a ciò contemplo».

С любовию и светом пресвятым,–
Я должен знать: зачем идут различной
Дорогою там оттиск, здесь печать,–

«Se li tuoi diti non sono a tal nodo
sufficïenti, non è maraviglia:
tanto, per non tentare, è fatto sodo!».

Чего узреть не мог я самолично”.
– “Что узел сей твоим не развязать
Перстам – не диво! Тем трудней то дело,

Così la donna mia; poi disse: «Piglia
quel ch’io ti dicerò, se vuo’ saziarti;
e intorno da esso t’assottiglia.

Что не хотел никто здесь попытать”.
Так Донна мне; потом:– “Обдумай зрело,
Что я скажу, чтоб ты упиться мог,

Li cerchi corporai sono ampi e arti
secondo il più e ’l men de la virtute
che si distende per tutte lor parti.

И после разсуждай и сам уж смело.
“Круг сфер телесных узок иль широк,
Согласно с тем, вполне ли иль отчасти

Maggior bontà vuol far maggior salute;
maggior salute maggior corpo cape,
s’elli ha le parti igualmente compiute.

Разлился в нем небесных сил ноток.
“Чем больше благость, тем в ней больше власти;
Чем больше власть, тем ей и больше круг,

Dunque costui che tutto quanto rape
l’altro universo seco, corrisponde
al cerchio che più ama e che più sape:

Коль все равно в нем совершенны части.
“Чрез то – и круг, с кем мчится мир вокруг,
С тем кругом соответствен в полной мере,

per che, se tu a la virtù circonde
la tua misura, non a la parvenza
de le sustanze che t’appaion tonde,

Где боле знаний и любви заслуг.
“Итак, коль ты измеришь в этой вере
Достоинства, не внешний лишь объем,

tu vederai mirabil consequenza
di maggio a più e di minore a meno,
in ciascun cielo, a süa intelligenza».

Субстанций сих, подобных видом сфере,–
“То дивный переход найдешь во всем 7б
От больших к большим и от меньших к малыми.,

Come rimane splendido e sereno
l’emisperio de l’aere, quando soffia
Borea da quella guancia ond’ è più leno,

Во всех здесь сферах с каждым их вождемъ”.
Как блещущим становится кристаллом
Лазурь небес, когда дохнет Борей

per che si purga e risolve la roffia
che pria turbava, sì che ’l ciel ne ride
con le bellezze d’ogne sua paroffia;

От той щеки, где дует с меньшим шквалом,
Затем что вдруг весь прежний сумрак в ней
Светлеет так, что в радостном сапфире

così fec’ïo, poi che mi provide
la donna mia del suo risponder chiaro,
e come stella in cielo il ver si vide.

Смеется твердь во всей красе своей:
То-ж и в моем душевном стало мире,
Лишь в нем с ответом Донны разлился

E poi che le parole sue restaro,
non altrimenti ferro disfavilla
che bolle, come i cerchi sfavillaro.

Свет истины, как блеск звезды в эфире.
И вдруг – лишь смолкли Донны словеса –
Как в горне сыплет искры меч булатный,

L’incendio suo seguiva ogne scintilla;
ed eran tante, che ’l numero loro
più che ’l doppiar de li scacchi s’inmilla.

Заискрилась всех тех кругов краса.
И был пожар в тех искрах необъятный:
Число же искр обильней в сотни раз,

Io sentiva osannar di coro in coro
al punto fisso che li tiene a li ubi,
e terrà sempre, ne’ quai sempre fuoro.

Чем клеток счет двойной в доске шахматной.
“Осанна” – песнь из хора в хор неслась
К недвижной Точке, Ею же держимы

E quella che vedëa i pensier dubi
ne la mia mente, disse: «I cerchi primi
t’hanno mostrato Serafi e Cherubi.

Все те круги, как в их созданья час.
И Та, чьим взором все в нас мысли зримы,
Рекла: – Кругов ты первых видишь хор,

Così veloci seguono i suoi vimi,
per somigliarsi al punto quanto ponno;
e posson quanto a veder son soblimi.

Где – Серафимы все и Херувимы.
“Полет любви их для того так скор,
Да с Точкой той, сколь могут, все сольются;

Quelli altri amori che ’ntorno li vonno,
si chiaman Troni del divino aspetto,
per che ’l primo ternaro terminonno;

Возможно-ж то, насколько чист их взор.
“Парящие вкруг них сыны зовутся
Престолами Господних вечных сил;

e dei saper che tutti hanno diletto
quanto la sua veduta si profonda
nel vero in che si queta ogne intelletto.

Триаде первой в них дано замкнуться.
“И знай: тем жарче радости их пыл,
Чем глубже зрят и в большем совершенстве

Quinci si può veder come si fonda
l’esser beato ne l’atto che vede,
non in quel ch’ama, che poscia seconda;

Ту Истину, где каждый ум почил.
“Отсель пойми, что сущность жить в блаженстве
Заключена вся в свойство созерцать,–

e del vedere è misura mercede,
che grazia partorisce e buona voglia:
così di grado in grado si procede.

Любовь же с ним не состоит в равенстве.
“Виденья-ж меру шлет им благодать,
Плод благости и воли непорочной,

L’altro ternaro, che così germoglia
in questa primavera sempiterna
che notturno Arïete non dispoglia,

И дар сей льется здесь из рати в рать.
“Триада – та, что здесь в весне безсрочной
Рождает так все завязи цветков.

perpetüalemente ‘Osanna’ sberna
con tre melode, che suonano in tree
ordini di letizia onde s’interna.

Что не побьет их и Овен полнощный,–
“Песнь вешнюю”Осанна” в век веков
Поет в трех хорах, полных дивной страсти,

In essa gerarcia son l’altre dee:
prima Dominazioni, e poi Virtudi;
l’ordine terzo di Podestadi èe.

И радость трех слилась в единый зов.
“В сей иерархии три также части:
Господства в первом, Силы – во втором,

Poscia ne’ due penultimi tripudi
Principati e Arcangeli si girano;
l’ultimo è tutto d’Angelici ludi.

В порядке-ж третьем воспевают Власти.
“В двух предпоследних пиршествах кругом
Начала и Архангелы вскипают

Questi ordini di sù tutti s’ammirano,
e di giù vincon sì, che verso Dio
tutti tirati sono e tutti tirano.

И Ангелы в кругу последнем том.
“Порядки эти все горе взирают
И, действуя на нижних, в те края,

E Dïonisio con tanto disio
a contemplar questi ordini si mise,
che li nomò e distinse com’ io.

Влекомы к Богу, прочих увлекают.
“И в тайну их святого бытия
Так сильно Дионисий углублялся,

Ma Gregorio da lui poi si divise;
onde, sì tosto come li occhi aperse
in questo ciel, di sé medesmo rise.

Что разделил и назвал их, как я.
“Григорий с ним затем не соглашался;
Когда-ж ему отверз здесь очи Бог,

E se tanto secreto ver proferse
mortale in terra, non voglio ch’ammiri:
ché chi ’l vide qua sù gliel discoperse

Сам над собой он в небе посмеялся.
“И не дивись, что земнородный мог
О тайне сей так правильно поведать:

con altro assai del ver di questi giri».

Так тот открыл, кто видел сей чертога,

96 Paradiso · Canto XXIX

Quando ambedue li figli di Latona,
coperti del Montone e de la Libra,
fanno de l’orizzonte insieme zona,

В тот час, когда и сын и дочь Латоны
Войдут в Овен и в знак Весов, и свит
Вкруг них, как пояс, горизонт, – в час оный

quant’ è dal punto che ’l cenìt inlibra
infin che l’uno e l’altro da quel cinto,
cambiando l’emisperio, si dilibra,

Как долго в чашах весовых зенит
Их держит там до той поры, как снова,
Сняв пояс с них, места им обменит,–

tanto, col volto di riso dipinto,
si tacque Bëatrice, riguardando
fiso nel punto che m’avëa vinto.

Так долго, блеск лия с лица святого,
Молчала Донна, взор вперив туда,
Где мерк мой ум; потом рекла мне слово:

Poi cominciò: «Io dico, e non dimando,
quel che tu vuoli udir, perch’ io l’ho visto
là ’ve s’appunta ogne ubi e ogne quando.

– “Вот мой ответ на мысль твою, всегда
Мне зримую, зане все там взыскую:
Слились же там все где и все когда.

Non per aver a sé di bene acquisto,
ch’esser non può, ma perché suo splendore
potesse, risplendendo, dir “Subsisto”,

“Не с тем, чтоб мощь снискать себе иную
(Что невозможно), но да, блеском вновь
Воспросияв, заявить: “Существую”, –

in sua etternità di tempo fore,
fuor d’ogne altro comprender, come i piacque,
s’aperse in nuovi amor l’etterno amore.

“В предвечности Своей, вне всех веков.
Всех постижений, вольно проявилась
Любовью новой первая Любовь.

Né prima quasi torpente si giacque;
ché né prima né poscia procedette
lo discorrer di Dio sovra quest’ acque.

“Но и пред тем не в косности таилась:
Ни пред, ни после не была, пока
Вверху воды она как Дух носилась.

Forma e materia, congiunte e purette,
usciro ad esser che non avia fallo,
come d’arco tricordo tre saette.

“Материя и форма в те века,
В связи и чисты, в бытие возстали,
Как три стрелы от трех тетив лука.

E come in vetro, in ambra o in cristallo
raggio resplende sì, che dal venire
a l’esser tutto non è intervallo,

“Как в янтаре, в стекле или в кристалле
Луч блещет так, что промежутка нет
Меж тем, как он проник и как шел дале, –

così ’l triforme effetto del suo sire
ne l’esser suo raggiò insieme tutto
sanza distinzïone in essordire.

“Так от Творца трехвидной силы свет
Отбросил в бытие свой блеск лучистый
Так целостно, что скрыт начальный след.

Concreato fu ordine e costrutto
a le sustanze; e quelle furon cima
nel mondo in che puro atto fu produtto;

“Был соврожден, введен порядок истый
В создания, и им-то быть дано
Вверху миров, как силе самой чистой.

pura potenza tenne la parte ima;
nel mezzo strinse potenza con atto
tal vime, che già mai non si divima.

“Простой потенции путь дан на дно,
В средину-ж – той, что силою так дышит,
Как бы навек слилася с ней в одно.

Ieronimo vi scrisse lungo tratto
di secoli de li angeli creati
anzi che l’altro mondo fosse fatto;

“Иероним об ангелах вам пишет,
Что создались за множество веков
Пред тем, как мир возник, из бездны вышед.

ma questo vero è scritto in molti lati
da li scrittor de lo Spirito Santo,
e tu te n’avvedrai se bene agguati;

“Но подтверждают верность наших слов
Святого Духа книги в разном месте,
Как узришь сам, когда твой взор здоров.

e anche la ragione il vede alquanto,
che non concederebbe che ’ motori
sanza sua perfezion fosser cotanto.

“То подтверждает и ваш разум вместе,
Не веря, чтобы сонм вождей светил
Так долго жил, коль нет в нем полной чести.

Or sai tu dove e quando questi amori
furon creati e come: sì che spenti
nel tuo disïo già son tre ardori.

“Днесь – где, когда и как безплотных сил
Выл создан сонм – твоим открылось взорам,
Чем трех огней в тебе погашен пыл.

Né giugneriesi, numerando, al venti
sì tosto, come de li angeli parte
turbò il suggetto d’i vostri alimenti.

“Скорей чем двадцать счесть при счете скором
Возможно, как уж этих духов часть
Смутила ваш стихийный мир раздором.

L’altra rimase, e cominciò quest’ arte
che tu discerni, con tanto diletto,
che mai da circüir non si diparte.

“Но в остальных зажглась так сильно страсть
Вращать, как видишь, свой полет крылатый,
Что им вовек от хора не отпасть.

Principio del cader fu il maladetto
superbir di colui che tu vedesti
da tutti i pesi del mondo costretto.

“Виновником паденья был проклятый
Дух гордости: его ты видел в том,
Кто скрыт в Аду, всем грузом мира сжатый.

Quelli che vedi qui furon modesti
a riconoscer sé da la bontate
che li avea fatti a tanto intender presti:

“Но эти здесь в смирении своем
В себе той Благости создали долю,
Что создала их с светлым столь умом.

per che le viste lor furo essaltate
con grazia illuminante e con lor merto,
si c’hanno ferma e piena volontate;

“За то им взор взнесли к святому полю
Луч благодати и заслуга их.
Как твердую вполне соблюдших волю.

e non voglio che dubbi, ma sia certo,
che ricever la grazia è meritorio
secondo che l’affetto l’è aperto.

“Не усумнясь, верь в силу слов моих,
Что восприяли благодать в той мере,
В какой для ней любовь отверзлась в них.

Omai dintorno a questo consistorio
puoi contemplare assai, se le parole
mie son ricolte, sanz’ altro aiutorio.

“Коль примешь речь мою как твердый в вере,
То можешь сам без помощи понять
Уж многое о сонме в этой сфере.

Ma perché ’n terra per le vostre scole
si legge che l’angelica natura
è tal, che ’ntende e si ricorda e vole,

“Но как там, в школах, стали поучать
Об ангельской природе, что-де сродно
Ей созерцать, хотеть и вспоминать,

ancor dirò, perché tu veggi pura
la verità che là giù si confonde,
equivocando in sì fatta lettura.

“То я еще скажу, да зришь свободно
Всю истину, что искажают там,
Двусмысленно уча, что с ней несходно.

Queste sustanze, poi che fur gioconde
de la faccia di Dio, non volser viso
da essa, da cui nulla si nasconde:

“Хор сих существ, лишь только их очам
Блеснул лик Божий, уж очей не сводит
С Того, Кто все в природе видит Сам.

però non hanno vedere interciso
da novo obietto, e però non bisogna
rememorar per concetto diviso;

“А как их взор преграды не находит
В других вещах, то, стало быть, к чему
Им вспоминать, коль помысл их не бродит?

sì che là giù, non dormendo, si sogna,
credendo e non credendo dicer vero;
ma ne l’uno è più colpa e più vergogna.

“Итак, внизу там грезят наяву
И те, в ком есть, и те, в ком нет сей веры;
Но грех последних тягче, к их стыду.

Voi non andate giù per un sentiero
filosofando: tanto vi trasporta
l’amor de l’apparenza e ’l suo pensiero!

“Вы, философствуя, как маловеры,
Идете врозь: так восхищает вас
Страсть чем-то быть, к уму любовь без меры!

E ancor questo qua sù si comporta
con men disdegno che quando è posposta
la divina Scrittura o quando è torta.

“Но этот грех не так велик у нас,
Как грех того, кто ясность слов разстроил
В Писаниях иль кто отверг их глас.

Non vi si pensa quanto sangue costa
seminarla nel mondo e quanto piace
chi umilmente con essa s’accosta.

“Не помнит мир, сколь многой крови стоил
Посев тех слов, и как Господь хранит
Того, чей ум смиренно их усвоил.

Per apparer ciascun s’ingegna e face
sue invenzioni; e quelle son trascorse
da’ predicanti e ’l Vangelio si tace.

“Всяк пыжится казаться и творит
Ряд вымыслов, и вот вошла их сила
Уж в проповедь, Евангелье-ж молчит.

Un dice che la luna si ritorse
ne la passion di Cristo e s’interpuose,
per che ’l lume del sol giù non si porse;

“Тот говорит:”Луна назад ступила
В часы страстей Христовых, ставши так,
Что солнца свет земле загородила”;

e mente, ché la luce si nascose
da sé: però a li Spani e a l’Indi
come a’ Giudei tale eclissi rispuose.

“Другой – что”свет сам по себе изсяк,
Чем для испанцев, как и для арапов
С евреями простерт затменья мракъ”.

Non ha Fiorenza tanti Lapi e Bindi
quante sì fatte favole per anno
in pergamo si gridan quinci e quindi:

“Меж флорентинцев меньше Биндов, Лапов,
Чем сколько басней в год содержит бред,
Что кафедра подносит вам, состряпав.

sì che le pecorelle, che non sanno,
tornan del pasco pasciute di vento,
e non le scusa non veder lo danno.

“Овечки же, в неведеньи, ей вслед
Идут домой, пустым насытясь паром.
Но за незнание прощенья здесь им нет.

Non disse Cristo al suo primo convento:
‘Andate, e predicate al mondo ciance’;
ma diede lor verace fondamento;

“Апостолам Христос не молвил с жаром:
“Идите в мир на проповедь лганья”,
Но верный дал фундамент им недаром.

e quel tanto sonò ne le sue guance,
sì ch’a pugnar per accender la fede
de l’Evangelio fero scudo e lance.

“И так гремела с уст их речь сия
В борьбе с врагом, что стала под доспехом
Евангелья им в щит и в сталь копья.

Ora si va con motti e con iscede
a predicare, e pur che ben si rida,
gonfia il cappuccio e più non si richiede.

“В проповедях лишь басням да потехам
Теперь простор, и, хохот возбудив,
Надулся капишон, гордясь успехом.

Ma tale uccel nel becchetto s’annida,
che se ’l vulgo il vedesse, vederebbe
la perdonanza di ch’el si confida:

“Но ведай чернь, какой гнездится див
В мешке попов, – к покупке индульгенций
Не стала-б так бежать наперерыв.

per cui tanta stoltezza in terra crebbe,
che, sanza prova d’alcun testimonio,
ad ogne promession si correrebbe.

“Но глупы так земные поселенцы,
Что без проверки с помощью ума
Всем отпущеньям верят, как младенцы.

Di questo ingrassa il porco sant’ Antonio,
e altri assai che sono ancor più porci,
pagando di moneta sanza conio.

“Вскормил свинью Антоний, дабы тьма
Других свиней, и хуже той, жирела,
Платя за то монетой без клейма!

Ma perché siam digressi assai, ritorci
li occhi oramai verso la dritta strada,
sì che la via col tempo si raccorci.

“Но как мы слишком отошли от дела,
То взор спеши к прямой стезе возвесть,
Чтоб поскорей достичь того предела.

Questa natura sì oltre s’ingrada
in numero, che mai non fu loquela
né concetto mortal che tanto vada;

“Так умножается сей род, что несть
Ему числа, и смертный ум не знает
Таких идей и чисел, чтоб их счесть.

e se tu guardi quel che si revela
per Danïel, vedrai che ’n sue migliaia
determinato numero si cela.

“И коль вглядишься в то, что возвещает
Вам Даниил, то в тысячах своих
Он точное число их, верь, скрывает.

La prima luce, che tutta la raia,
per tanti modi in essa si recepe,
quanti son li splendori a chi s’appaia.

“Первичный свет, всех озаряя их,
Воспринят ими столь разнообразно,
Сколь для вхожденья встретил блесков сих.

Onde, però che a l’atto che concepe
segue l’affetto, d’amar la dolcezza
diversamente in essa ferve e tepe.

“А как к принятью мощь их сообразна
С их веденьем, то и любовь сладка
И пламенна во всех их столько-ж разно.

Vedi l’eccelso omai e la larghezza
de l’etterno valor, poscia che tanti
speculi fatti s’ha in che si spezza,

“Отсель пойми, насколько высока
Мощь Вечного: зерцал столь безпредельно
Создав и в них дробясь во все века,

uno manendo in sé come davanti».

“Он пребывает Тем же нераздельно”.

97 Paradiso · Canto XXX

Forse semilia miglia di lontano
ci ferve l’ora sesta, e questo mondo
china già l’ombra quasi al letto piano,

Эмпирей.– Светоносная река.– Роза.
Быть может, за шесть тысяч миль от нас
Шестой уж час горит и тень от нашей

quando ’l mezzo del cielo, a noi profondo,
comincia a farsi tal, ch’alcuna stella
perde il parere infino a questo fondo;

Земли на доля, склоняет. В этот час
Средина неба столь глубокой чашей
Становится, что мы уж с наших мест

e come vien la chiarissima ancella
del sol più oltre, così ’l ciel si chiude
di vista in vista infino a la più bella.

Не зрим всех звезд, и вслед затем, чем краше
Рабыня дня лить станет блеск окрест,
Она тем боле блеск у звезд отъемлет

Non altrimenti il trïunfo che lude
sempre dintorno al punto che mi vinse,
parendo inchiuso da quel ch’elli ’nchiude,

До самой той, что ярче всех меж звезд.
Так и триумф, чей глас вовек не дремлет
Вкруг Точки, помрачившей разум мой,

a poco a poco al mio veder si stinse:
per che tornar con li occhi a Bëatrice
nulla vedere e amor mi costrinse.

Быв Тем объят, что как бы сам объемлет,–
Стал понемногу гаснуть предо мной.
Тогда любовь и хоров удаленье

Se quanto infino a qui di lei si dice
fosse conchiuso tutto in una loda,
poca sarebbe a fornir questa vice.

Велели мне воззреть на лик Святой.
Все, что досель ей пелось в восхваленье,
Когда бы слил в одну хвалу певец,–

La bellezza ch’io vidi si trasmoda
non pur di là da noi, ma certo io credo
che solo il suo fattor tutta la goda.

Все было-б малым для её сравненья.
Такой я зрел на ней красы венец,
Что он не только выше нас, но, мыслю,

Da questo passo vinto mi concedo
più che già mai da punto di suo tema
soprato fosse comico o tragedo:

Его вполне постиг бы лишь Творец.
Себя здесь боле побежденным числю,
Чем автор, – трагик он, иль комик.– в час,

ché, come sole in viso che più trema,
così lo rimembrar del dolce riso
la mente mia da me medesmo scema.

Когда с своей вотще он бьется мыслью.
И, словно самый слабый глаз,
Так мысль о сладости её улыбки

Dal primo giorno ch’i’ vidi il suo viso
in questa vita, infino a questa vista,
non m’è il seguire al mio cantar preciso;

Весь гений мой лишает сил зараз.
Со дня, как сердце задрожало шибко
Пред ней в сей жизни, я досель везде

ma or convien che mio seguir desista
più dietro a sua bellezza, poetando,
come a l’ultimo suo ciascuno artista.

Шел с песнию за ней стопой незыбкой;
Но здесь мой шаг вслед дивной красоте
Уж отстает невольно, как не в воле

Cotal qual io lascio a maggior bando
che quel de la mia tuba, che deduce
l’ardüa sua matera terminando,

Художника достичь вершин в труде.
В красе своей – ее-ж да славит боле
Могучая труба, чем та, с какой,

con atto e voce di spedito duce
ricominciò: «Noi siamo usciti fore
del maggior corpo al ciel ch’è pura luce:

Кончая труд, иду в сем трудном поле, –
Она рекла, как некий вождь святой:
– “От большей сферы мы взнеслись к верховью

luce intellettüal, piena d’amore;
amor di vero ben, pien di letizia;
letizia che trascende ogne dolzore.

Святых небес, где чистый свет живой, –
“Свет умственный, исполненный любовью.–
Любовью к Благу, полному утех,–

Qui vederai l’una e l’altra milizia
di paradiso, e l’una in quelli aspetti
che tu vedrai a l’ultima giustizia».

Утех, ведущих к Божью славословью.
“Здесь райских воинств узришь сих и тех,
И тех из них здесь узришь в их одежде,

Come sùbito lampo che discetti
li spiriti visivi, sì che priva
da l’atto l’occhio di più forti obietti,

Как в день суда, когда осудят грехъ”.
Как молния, блеснув внезапно в вежды,
Так взор слепит, что меркнет для него

così mi circunfulse luce viva,
e lasciommi fasciato di tal velo
del suo fulgor, che nulla m’appariva.

И тот предмет, что всех ясней был прежде:
Так жизни свет, вкруг ока моего
Блеснув, повил меня, как тканью, светом,

«Sempre l’amor che queta questo cielo
accoglie in sé con sì fatta salute,
per far disposto a sua fiamma il candelo».

Так что уж я не видел ничего.
– “Всегда Любовь, луч мира в небе этом, –
Чтоб был готов светильник огнь приять,

Non fur più tosto dentro a me venute
queste parole brievi, ch’io compresi
me sormontar di sopr’ a mia virtute;

Приемлет всех в себя таким приветомъ”.
Едва успел я сердцем звуку внять
Тех кратких слов, как ощутил стремленья,

e di novella vista mi raccesi
tale, che nulla luce è tanto mera,
che li occhi miei non si fosser difesi;

Готовые сверх сил меня поднять.
Во мне зажглась такая сила зренья,
Что яркости столь сильной в мире нет,

e vidi lume in forma di rivera
fulvido di fulgore, intra due rive
dipinte di mirabil primavera.

Какую-б я не снес без затрудненья.
И в образе реки я видел свет,
Весь в молниях, меж двух брегов, богато

Di tal fiumana uscian faville vive,
e d’ogne parte si mettien ne’ fiori,
quasi rubin che oro circunscrive;

Одеянных весною в дивный цвет.
Вихрь искр взлетал с реки, пылавшей свято,
И падал вкруг среди цветков живых.

poi, come inebrïate da li odori,
riprofondavan sé nel miro gurge,
e s’una intrava, un’altra n’uscia fori.

Как бы рубины, вделанные в злато.
Потом, упившись ароматом их,
Вновь погружался в волны; где же, вышед,

«L’alto disio che mo t’infiamma e urge,
d’aver notizia di ciò che tu vei,
tanto mi piace più quanto più turge;

Взлетал рой искр, другой там падал в них.
– “Великий жар, которым ум твой дышит,
Желая знать о всем в державе сей,

ma di quest’ acqua convien che tu bei
prima che tanta sete in te si sazi»:
così mi disse il sol de li occhi miei.

Тем мне приятней, чем сильней он пышет:
“Но, чтоб ты жажду утолил, пеней
Сперва от вод сих, светлых как алмазы”.

Anche soggiunse: «Il fiume e li topazi
ch’entrano ed escono e ’l rider de l’erbe
son di lor vero umbriferi prefazi.

Так Солнце мне рекло моих очей.
И вслед затем: – “Река и все топазы,
Над ней и в ней, и роскошь сих лугов

Non che da sé sian queste cose acerbe;
ma è difetto da la parte tua,
che non hai viste ancor tanto superbe».

Суть истинных их свойств лишь прообразы.
“Не оттого, что вид их слишком нов,
Но потому, что ты не весь очнулся,–

Non è fantin che sì sùbito rua
col volto verso il latte, se si svegli
molto tardato da l’usanza sua,

Так высоко ты видеть не готовъ”.
Ребенок бы так быстро не тянулся
К родной груди, коль слишком в поздний час

come fec’ io, per far migliori spegli
ancor de li occhi, chinandomi a l’onda
che si deriva perché vi s’immegli;

Против обычья он от сна проснулся,–
Как быстро я,– дабы зерцала глаз
Очистились, – припал тех волн к потокам

e sì come di lei bevve la gronda
de le palpebre mie, così mi parve
di sua lunghezza divenuta tonda.

Струящимся, да просвещают нас.
И только лить краями век с их током
Я сблизился, как вдруг – о чудный вид!–

Poi, come gente stata sotto larve,
che pare altro che prima, se si sveste
la sembianza non süa in che disparve,

Из длинного он круглым стал пред оком.
Потом – как тот, кто, маской быв прикрыт,
Становится не тем, чем был, как скоро

così mi si cambiaro in maggior feste
li fiori e le faville, sì ch’io vidi
ambo le corti del ciel manifeste.

Прочь снимет то, что в нем меняло вид,–
Так изменились в больший пир для взора
Цветы и искры, так что я узрел

O isplendor di Dio, per cu’ io vidi
l’alto trïunfo del regno verace,
dammi virtù a dir com’ ïo il vidi!

Вдруг два двора небесного собора.
О блеск Господень, им же я узрел
Триумф в сем царстве истины, – с эфира

Lume è là sù che visibile face
lo creatore a quella creatura
che solo in lui vedere ha la sua pace.

Пошли мне мощь поведать, что я зрел!
Есть в небе свет, творящий зримым мира
Зиждителя для тех, кто все века

E’ si distende in circular figura,
in tanto che la sua circunferenza
sarebbe al sol troppo larga cintura.

В виденьи сем находят пристань мира.
И в виде круга светлая река
Так разливалась, что её окружность

Fassi di raggio tutta sua parvenza
reflesso al sommo del mobile primo,
che prende quindi vivere e potenza.

Выла-б, как пояс, солнцу широка.
Все, что я зрел, всю светлую наружность
Творил тот луч, что, в первокруг лиясь,

E come clivo in acqua di suo imo
si specchia, quasi per vedersi addorno,
quando è nel verde e ne’ fioretti opimo,

Давал ему и жизнь, и всеоружность.
И как гора, в зерцало вод глядясь
У нои своих, любуется собою,

sì, soprastando al lume intorno intorno,
vidi specchiarsi in più di mille soglie
quanto di noi là sù fatto ha ritorno.

Когда в цветы и зелень убралась, –
Так в свете том, подъемлясь вкруг стеною.
Мне отражались в тысячах рядов

E se l’infimo grado in sé raccoglie
sì grande lume, quanta è la larghezza
di questa rosa ne l’estreme foglie!

Все те, кто в рай взнеслись от нас к покою.
И коль в ряду уж низшем был таков
Великий свет, то какова громада

La vista mia ne l’ampio e ne l’altezza
non si smarriva, ma tutto prendeva
il quanto e ’l quale di quella allegrezza.

Сей Розы в внешнем крае лепестков?
Но высота её и ширь мне взгляда
Не затрудняли: ясно зреть я мог

Presso e lontano, lì, né pon né leva:
ché dove Dio sanza mezzo governa,
la legge natural nulla rileva.

И весь объем и роскошь Божья сада.
Что даль, что близь – не знает тот чертог;
Безсилен там земной закон правленья,

Nel giallo de la rosa sempiterna,
che si digrada e dilata e redole
odor di lode al sol che sempre verna,

Где без посредств Сам управляет Бог.
В центр Розы вечной, пышной без сравненья,
Что, вечно ширясь, льет перед престол

qual è colui che tace e dicer vole,
mi trasse Bëatrice, e disse: «Mira
quanto è ’l convento de le bianche stole!

Светилу жизни аромат хваленья,–
Ввела меня, как бы изречь глагол
Готовая, святая Беатриче,

Vedi nostra città quant’ ella gira;
vedi li nostri scanni sì ripieni,
che poca gente più ci si disira.

И:– “Зри, сказала, сколько белых стол!
“Зри, как обширен град наш, полн величий!
Уж так полны, ты видишь, в нем скамьи,

E ’n quel gran seggio a che tu li occhi tieni
per la corona che già v’è sù posta,
prima che tu a queste nozze ceni,

Что мало мест для новых здесь отличий.
“На троне том, где очи ты свои
Вперил в венец, возложенный там, прежде,

sederà l’alma, che fia giù agosta,
de l’alto Arrigo, ch’a drizzare Italia
verrà in prima ch’ella sia disposta.

Чем в брачный пир ты явишься с земли,
“Как дух возсядет в цезарской одежде –
Великий Генрих, кто придет помочь

La cieca cupidigia che v’ammalia
simili fatti v’ha al fantolino
che muor per fame e caccia via la balia.

Италии, не склонной к сей надежде.
“Слепая алчность так мрачит, как ночь.
Вас уподобя детям, что голодной

E fia prefetto nel foro divino
allora tal, che palese e coverto
non anderà con lui per un cammino.

Мрут смертию, а няньку гонят прочь.
“За ним придет на форум всенародный
Такой Судья, который с ним тайком

Ma poco poi sarà da Dio sofferto
nel santo officio; ch’el sarà detruso
là dove Simon mago è per suo merto,

И явно не пойдет дорогой сходной.
“Но долго он божественным судом
Терпим не будет: в ад его низринут –

e farà quel d’Alagna intrar più giuso».

Туда, где Симон-волхв налим огнем,

98 Paradiso · Canto XXXI

In forma dunque di candida rosa
mi si mostrava la milizia santa
che nel suo sangue Cristo fece sposa;

Итак, предстал мне в виде белой Розы
Небесных воинств тот святой синклит,
С кем обручен Христос чрез кровь и слезы.

ma l’altra, che volando vede e canta
la gloria di colui che la ’nnamora
e la bontà che la fece cotanta,

Другой же сонм летающих, что зрит
И славит Свет любви их непорочной
И благость ту, что их животворит,–

sì come schiera d’ape che s’infiora
una fïata e una si ritorna
là dove suo laboro s’insapora,

Как пчел рои, что к чашечке цветочной
То спустятся, то отлетают вновь
Туда, где сладость сот приемлет сочный,–

nel gran fior discendeva che s’addorna
di tante foglie, e quindi risaliva
là dove ’l süo amor sempre soggiorna.

Слетал в цветок, слиянье лепестков
Безчисленных, и возносился снова
Туда, где век витает их Любовь.

Le facce tutte avean di fiamma viva
e l’ali d’oro, e l’altro tanto bianco,
che nulla neve a quel termine arriva.

Выл лик у всех светлей огня живого,
Из злата крылья; весь же образ был
Так бел, что в мире снега нет такого.

Quando scendean nel fior, di banco in banco
porgevan de la pace e de l’ardore
ch’elli acquistavan ventilando il fianco.

С скамьи к скамье когда он нисходил,
Парящий сонм лил жар и негу мира,
Приемля их в себя волненьем крыл.

Né l’interporsi tra ’l disopra e ’l fiore
di tanta moltitudine volante
impediva la vista e lo splendore:

Но меж цветком и областью эфира
Летающих всех этих сонма след
Не преграждал очам всех блесков пира:

ché la luce divina è penetrante
per l’universo secondo ch’è degno,
sì che nulla le puote essere ostante.

Зане по всей вселенной льется свет
Божественный, насколько где достойно,
Так что ему ни в чем преграды нет.

Questo sicuro e gaudïoso regno,
frequente in gente antica e in novella,
viso e amore avea tutto ad un segno.

Весь этот мир, и радостный, и стройный,
Ветхозаветных душ и новых полн,
Вперял горе с любовью взор спокойный.

O trina luce che ’n unica stella
scintillando a lor vista, sì li appaga!
guarda qua giuso a la nostra procella!

О триединый Свет, что в райский челн
В одной звезде им блещешь лучезарный,
Блесни и нам средь бурь житейских волн!

Se i barbari, venendo da tal plaga
che ciascun giorno d’Elice si cuopra,
rotante col suo figlio ond’ ella è vaga,

Коль и дикарь, пришлец страны полярной,
Где Гёлика с возлюбленным своим
Арктуром ход творит свой светозарный.

veggendo Roma e l’ardüa sua opra,
stupefaciensi, quando Laterano
a le cose mortali andò di sopra;

Дивуется, увидя славный Рим,
Где Латеран меж зданий величавых
Возносится над смертным всем иным, –

ïo, che al divino da l’umano,
a l’etterno dal tempo era venuto,
e di Fiorenza in popol giusto e sano,

То я, пришед к небесным от лукавых,
От временных к безсмертным и от врат
Флоренции в мир праведных и здравых,–

di che stupor dovea esser compiuto!
Certo tra esso e ’l gaudio mi facea
libito non udire e starmi muto.

Как должен изумленьем быть объят!
И если я стал глух и нем от дива
И радости, тому и сам был рад.

E quasi peregrin che si ricrea
nel tempio del suo voto riguardando,
e spera già ridir com’ ello stea,

И как паломник, вшед благочестиво
В обетный храм, все озирает в нем,
Чтоб весть о нем принесть другим правдиво,–

su per la viva luce passeggiando,
menava ïo li occhi per li gradi,
mo sù, mo giù e mo recirculando.

Так, проходя во свете здесь живом,
Я взор водил с ступеней на ступени
То вверх, то вниз, то обводя кругом,

Vedëa visi a carità süadi,
d’altrui lume fregiati e di suo riso,
e atti ornati di tutte onestadi.

И лики зрел, полый благоволений,
В лучах Творца, с улыбкой уста святых,
С осанистым величием движений.

La forma general di paradiso
già tutta mïo sguardo avea compresa,
in nulla parte ancor fermato fiso;

Уж ясен стал вполне для глаз моих
Весь общий строй божественного Рая,
Хоть в нем нигде не приковал я их.

e volgeami con voglia rïaccesa
per domandar la mia donna di cose
di che la mente mia era sospesa.

И, вновь огнем желания сгорая
Спросить о том, чего разсудок мой
Не постигал, к Ней обратил глаза я.

Uno intendëa, e altro mi rispuose:
credea veder Beatrice e vidi un sene
vestito con le genti glorïose.

Я ждал Ее, ответ же дал другой,
Ждал Беатриче, и вот – Старец честный,
Одеянный как прочий сонм святой.

Diffuso era per li occhi e per le gene
di benigna letizia, in atto pio
quale a tenero padre si convene.

Разлита, в очах и лике был небесный
Блеск радости, свет Бога. Самого,
Как с нежностью родителя совместно.

E «Ov’ è ella?», sùbito diss’ io.
Ond’ elli: «A terminar lo tuo disiro
mosse Beatrice me del loco mio;

– “Где, где она?” я вопросил его.
И тот: – “Чтоб дать конец твоим недугам.
Я вызван ею с места моего.

e se riguardi sù nel terzo giro
dal sommo grado, tu la rivedrai
nel trono che suoi merti le sortiro».

“И коль воззришь под самым верхним кругом
На третий ряд, ее ты узришь там,
Где ей престол назначен по заслугамъ”.

Sanza risponder, li occhi sù levai,
e vidi lei che si facea corona
reflettendo da sé li etterni rai.

Не отвечав, я взор возвел к рядам,
И там увидел образ мной искомый
В венце лучей, взлетавших к небесам.

Da quella regïon che più sù tona
occhio mortale alcun tanto non dista,
qualunque in mare più giù s’abbandona,

Ничей взор смертный, в глубь морей влекомый,
Не так далек от высших тех небес,
Где наичаще раздаются громы.

quanto lì da Beatrice la mia vista;
ma nulla mi facea, ché süa effige
non discendëa a me per mezzo mista.

Как был далек тот образ для очес;
Но и на том безмерном разстоянье
Он для меня в пространстве не исчез.

«O donna in cui la mia speranza vige,
e che soffristi per la mia salute
in inferno lasciar le tue vestige,

– “О Донна, в ком мое все упованье!
Ты возмогла, спасая жизнь мою,
След стоп твоих оставить в адском зданье.

di tante cose quant’ i’ ho vedute,
dal tuo podere e da la tua bontate
riconosco la grazia e la virtute.

“Во всем, что зрел в небесном я краю
При помощи любви твоей и воли,
Твою я мощь и благость познаю.

Tu m’hai di servo tratto a libertate
per tutte quelle vie, per tutt’ i modi
che di ciò fare avei la potestate.

“К свободе я тобою из неволи
Выл выведен чрез средства и пути,
Какими лишь достичь той можно доли.

La tua magnificenza in me custodi,
sì che l’anima mia, che fatt’ hai sana,
piacente a te dal corpo si disnodi».

“Твою ко мне щедроту соблюди,
Чтоб и мой дух, через тебя лишь здравый,
Тебе угодным вышел из груди”.

Così orai; e quella, sì lontana
come parea, sorrise e riguardommi;
poi si tornò a l’etterna fontana.

Так я молил, и образ величавый,
Взглянув, казалось, улыбнулся мне
И взор вперил к истоку вечной славы.

E ’l santo sene: «Acciò che tu assommi
perfettamente», disse, «il tuo cammino,
a che priego e amor santo mandommi,

И Старец честный:– “Да свершишь вполне
Свой путь,– зачем и послан был мольбами
Святой любви на помощь я к тебе, –

vola con li occhi per questo giardino;
ché veder lui t’acconcerà lo sguardo
più al montar per lo raggio divino.

“Вкруг облети весь этот сад очами,
Да укрепишь тем взор, который слаб,
Чтоб вверх взнестись с небесными лучами.

E la regina del cielo, ond’ ïo ardo
tutto d’amor, ne farà ogne grazia,
però ch’i’ sono il suo fedel Bernardo».

“Царица неба, к ней же не ослаб
Я в пламени любви, нам да поможет;
Смиренный я Вернард, Ей верный рабъ”.

Qual è colui che forse di Croazia
viene a veder la Veronica nostra,
che per l’antica fame non sen sazia,

Как тот, кто из Кроации, быть может,
Чтоб видеть Веронику, в Рим проник
(Так древний слух о ней в нем дух тревожит!)

ma dice nel pensier, fin che si mostra:
‘Segnor mio Iesù Cristo, Dio verace,
or fu sì fatta la sembianza vostra?’;

И в сердце мнит, едва её достиг:
– “О Иисусе мой Христе, Бог вечный.
Так вот каков был Твой пречистый лик!” –

tal era io mirando la vivace
carità di colui che ’n questo mondo,
contemplando, gustò di quella pace.

Так мнил и я, взирая на сердечный
Восторг того, кто предвкушал с земли
В видениях мир жизни безконечной.

«Figliuol di grazia, quest’ esser giocondo»,
cominciò elli, «non ti sarà noto,
tenendo li occhi pur qua giù al fondo;

– “Сын милости, блаженств в сем бытии”,–
Так начал он,– “ты не поймешь, коль долу
Склонять все будешь очи здесь свои.

ma guarda i cerchi infino al più remoto,
tanto che veggi seder la regina
cui questo regno è suddito e devoto».

“Взведи же их чрез все круги к престолу,
Где возседит Царица всех щедрот
И весь сей мир ведет по произволу”.

Io levai li occhi; e come da mattina
la parte orïental de l’orizzonte
soverchia quella dove ’l sol declina,

Я взор возвел. И как поутру свод
Небес восточных ярче блещет взору,
Чем тот, где солнце сходит в лоно вод,–

così, quasi di valle andando a monte
con li occhi, vidi parte ne lo stremo
vincer di lume tutta l’altra fronte.

Так я, глядя как бы с долины в гору,
У края Розы в месте зрел одном
Светлейший блеск, чем по всему простору.

E come quivi ove s’aspetta il temo
che mal guidò Fetonte, più s’infiamma,
e quinci e quindi il lume si fa scemo,

И как восток, отколь мы дышла ждем
(Что Фаэтон вел дурно), пламень мещеть
Светлей, чем окрест, где он слабнет в нем,–

così quella pacifica oriafiamma
nel mezzo s’avvivava, e d’ogne parte
per igual modo allentava la fiamma;

Так здесь в сей мирной орифламе блещет
Сильнее центр, и от него кругом
Блеск постепенно все слабей трепещет.

e a quel mezzo, con le penne sparte,
vid’ io più di mille angeli festanti,
ciascun distinto di fulgore e d’arte.

И на простёртых крыльях в центре том,
Казалось мне, тьма тем духов взвивалась,
Отличные все видом и огнем.

Vidi a lor giochi quivi e a lor canti
ridere una bellezza, che letizia
era ne li occhi a tutti li altri santi;

На игры их и пенье улыбалась
Краса небес, и радость та стократ
У праведных во взорах отражалась:

e s’io avessi in dir tanta divizia
quanta ad imaginar, non ardirei
lo minimo tentar di sua delizia.

Будь так богать я словом, как богат.
И мыслями, я счел бы дерзновеньем
Изобразить хоть искру тех услад.

Bernardo, come vide li occhi miei
nel caldo suo caler fissi e attenti,
li suoi con tanto affetto volse a lei,

Бернард, узрев, с каким в душе волненьем
Я взор вперял в предмет его любви,
К Ней взор возвел с таким благоговеньем,

che ’ miei di rimirar fé più ardenti.

Что новый жар влил в помыслы мои.

99 Paradiso · Canto XXXII

Affetto al suo piacer, quel contemplante
libero officio di dottore assunse,
e cominciò queste parole sante:

И начал так, взор к небу вознося,
Сей Созерцатель, в добровольном сане
Учителя, святые словеса:

«La piaga che Maria richiuse e unse,
quella ch’è tanto bella da’ suoi piedi
è colei che l’aperse e che la punse.

– “У ног Марии, утоленье ране
Принесшей древней, зришь в красе ты ту,
Кто разбередила ту боль заране.

Ne l’ordine che fanno i terzi sedi,
siede Rachel di sotto da costei
con Bëatrice, sì come tu vedi.

“Под ней возсели в третьем том ряду
Рахиль и Беатриче, в эмпирее
Там Сару зришь, Ревекки красоту

Sarra e Rebecca, Iudìt e colei
che fu bisava al cantor che per doglia
del fallo disse ‘Miserere mei’,

“И Иудись, кем спасены евреи,
С прабабкою Певца, кто, каясь сам
В грехах, воскликнул: “Miserere me!”.

puoi tu veder così di soglia in soglia
giù digradar, com’ io ch’a proprio nome
vo per la rosa giù di foglia in foglia.

“Всех их ты видишь, книзу по скамьям
Сидящих так, как я, их именуя,
Схожу по Розе вниз по лепесткам.

E dal settimo grado in giù, sì come
infino ad esso, succedono Ebree,
dirimendo del fior tutte le chiome;

“С седьмой скамьи и вниз и вверх, ликуя,
Еврейки там возсели, из себя
Как бы гирлянду в Розе образуя.

perché, secondo lo sguardo che fée
la fede in Cristo, queste sono il muro
a che si parton le sacre scalee.

“Они, – насколько, с верой возлюбя
Христа, к Нему шли, – сели там, как куща,
Скамьи святые надвое дробя:

Da questa parte onde ’l fiore è maturo
di tutte le sue foglie, sono assisi
quei che credettero in Cristo venturo;

“С одной руки, где лепесткам присуща
Вся пышность Розы, тем даны места,
Кто уповали во Христа грядуща;

da l’altra parte onde sono intercisi
di vòti i semicirculi, si stanno
quei ch’a Cristo venuto ebber li visi.

“С другой руки, где зрится пустота
Меж полукружий, сели те по праву,
Чей взор узрел пришедшого Христа.

E come quinci il glorïoso scanno
de la donna del cielo e li altri scanni
di sotto lui cotanta cerna fanno,

“И как отсель престол одетой в славу
Царицы неба и скамьи граждан,
Под ней сидящих, делят всю державу,–

così di contra quel del gran Giovanni,
che sempre santo ’l diserto e ’l martiro
sofferse, e poi l’inferno da due anni;

“Так и оттоль великий Иоанн,
Святой везде: в пустыне, и в день страсти,
И в двухгодичном мраке адских стран,

e sotto lui così cerner sortiro
Francesco, Benedetto e Augustino
e altri fin qua giù di giro in giro.

“И что под ним сидят, по высшей власти,–
Франциск, и Венедикт, и Августин,
Весь рай с другими делят на две части.

Or mira l’alto proveder divino:
ché l’uno e l’altro aspetto de la fede
igualmente empierà questo giardino.

“Здесь Промысл Божий восхвали, мой сын;
В числе здесь равном двух Заветов слуги
Весь этот сад наполнят в день один.

E sappi che dal grado in giù che fiede
a mezzo il tratto le due discrezioni,
per nullo proprio merito si siede,

“Но знай, под гранью той, что две округи
Державы сей делит в средине их,
Сонм душ возсел не по своей заслуге,

ma per l’altrui, con certe condizioni:
ché tutti questi son spiriti ascolti
prima ch’avesser vere elezïoni.

“А по чужой, в условиях иных:
То сонм исшедших из плотской темницы,
Когда еще был выбор чужд для них.

Ben te ne puoi accorger per li volti
e anche per le voci püerili,
se tu li guardi bene e se li ascolti.

“В том убедят тебя и душ тех лица.
И голос их младенческий, коль слух
К ним напряжешь и в них вперишь зеницы.

Or dubbi tu e dubitando sili;
ma io discioglierò ’l forte legame
in che ti stringon li pensier sottili.

“Но высказать ты дум не хочешь вслух,
И я сниму теперь сию преграду,
Чтоб тонкость дум твой не томила дух.

Dentro a l’ampiezza di questo reame
casüal punto non puote aver sito,
se non come tristizia o sete o fame:

“Внутри сих царств и по всему здесь саду
Не может быть случайно данных мест,
Как места нет здесь скорби, жажде, хладу.

ché per etterna legge è stabilito
quantunque vedi, sì che giustamente
ci si risponde da l’anello al dito;

“Законом вечным создано окрест
Все так, что достигает все равенства
Одно с другим, как с перстом равен перст.

e però questa festinata gente
a vera vita non è sine causa
intra sé qui più e meno eccellente.

“Затем-то сим ушедшим в мир блаженства
До срока их, non sine causa, дать
Различное хотел Он совершенство.

Lo rege per cui questo regno pausa
in tanto amore e in tanto diletto,
che nulla volontà è di più ausa,

“Царь, в царстве сем разливший благодать
В такой любви, с таким безмерным светом,
Что выше благ нельзя и пожелать,–

le menti tutte nel suo lieto aspetto
creando, a suo piacer di grazia dota
diversamente; e qui basti l’effetto.

“Творит все души с радостным приветом,
Но милостью дарит их не одной:
Сего довольно, чтоб судить об этом.

E ciò espresso e chiaro vi si nota
ne la Scrittura santa in quei gemelli
che ne la madre ebber l’ira commota.

“И дан Писаньем вам тому прямой
Пример в тех Близнецах, которых злоба
Уж в чреве матери ввела их в бой.

Però, secondo il color d’i capelli,
di cotal grazia l’altissimo lume
degnamente convien che s’incappelli.

“Как разный цвет волос имели оба,
Так, по их свойствам, светом пресвятым
И благодать венчала их особо.

Dunque, sanza mercé di lor costume,
locati son per gradi differenti,
sol differendo nel primiero acume.

“Так и они не по делам своим
Прияли здесь блаженство в разной мере,
А по исконным свойствам, данным им.

Bastavasi ne’ secoli recenti
con l’innocenza, per aver salute,
solamente la fede d’i parenti;

“Для этих душ невинных в первой эре
Довольно было, дабы им спастись,
Принадлежать к родительской их вере.

poi che le prime etadi fuor compiute,
convenne ai maschi a l’innocenti penne
per circuncidere acquistar virtute;

“Когда-ж века той эры пронеслись.
Потребно стало детям мужска пола
Обрезанье, чтоб в небо вознеслись.

ma poi che ’l tempo de la grazia venne,
sanza battesmo perfetto di Cristo
tale innocenza là giù si ritenne.

“Потом, как Милость в мир сошла с престола,
Невинность без крещенья во Христа
Умерших мрак уже не поборола.

Riguarda omai ne la faccia che a Cristo
più si somiglia, ché la sua chiarezza
sola ti può disporre a veder Cristo».

“Воззри-ж на лик, что образу Христа
Всего подобней,– блеск его единый
Даст мощь тебе увидеть лик Христа”.

Io vidi sopra lei tanta allegrezza
piover, portata ne le menti sante
create a trasvolar per quella altezza,

Я зрел: такой дождь радости с вершины
Струили к Ней святые существа,
Рожденные летать чрез те пучины,

che quantunque io avea visto davante,
di tanta ammirazion non mi sospese,
né mi mostrò di Dio tanto sembiante;

Что, сколько чудного ни зрел сперва,
Не приходил в восторги я такие,
Не зрел таких подобий Божества.

e quello amor che primo lì discese,
cantando ‘Ave, Maria, gratïa plena’,
dinanzi a lei le sue ali distese.

И та Любовь, что пела Ей впервые:
“Ave Maria, gratia plena”,– здесь
Пред Ней простерла крылья вновь святые.

Rispuose a la divina cantilena
da tutte parti la beata corte,
sì ch’ogne vista sen fé più serena.

И песне той неизреченной весь
Блаженный двор окрест ответил в небе,
Став лучезарней, чем он был поднесь.

«O santo padre, che per me comporte
l’esser qua giù, lasciando il dolce loco
nel qual tu siedi per etterna sorte,

– “Святой мой отче, ты, кто, вняв потребе
Души моей, покинул светлый дом,
Где возседать тебе дан вечный жребий,–

qual è quell’ angel che con tanto gioco
guarda ne li occhi la nostra regina,
innamorato sì che par di foco?».

“Кто ангел тот, с блаженным торжеством
Вперивший взор свой в очи сей Царицы,
Так полн любви, что, мнится, стал огнем?”

Così ricorsi ancora a la dottrina
di colui ch’abbelliva di Maria,
come del sole stella mattutina.

Так я тому, чьей мудрости страницы
Красой Мадонны так озарены,
Как блеском солнечным звезда денницы.

Ed elli a me: «Baldezza e leggiadria
quant’ esser puote in angelo e in alma,
tutta è in lui; e sì volem che sia,

И он мне: – “Все, что Божии сыны
Должны иметь,– и прелесть, и отвагу,
Имеет он, что мы желать должны.

perch’ elli è quelli che portò la palma
giuso a Maria, quando ’l Figliuol di Dio
carcar si volse de la nostra salma.

“Он – тот, кто с пальмою предстал ко прагу
В Мариин дом в тот день, как Божий Сын
Понесть скорбь нашу восхотел нам к благу.

Ma vieni omai con li occhi sì com’ io
andrò parlando, e nota i gran patrici
di questo imperio giustissimo e pio.

“Но, следуя словам моим, на чин
Воззрев весь здешний, в сей заметь державе
Патрициев правдивейших дружин.

Quei due che seggon là sù più felici
per esser propinquissimi ad Agusta,
son d’esta rosa quasi due radici:

“Те двое там, сидящих в высшей славе,
Ближайшие к Монархине своей,
Корнями Розы сей назваться в праве.

colui che da sinistra le s’aggiusta
è il padre per lo cui ardito gusto
l’umana specie tanto amaro gusta;

“Ошую возседящий рядом с Ней
Есть Праотец: вкусивши в дерзновенье.
Он горечью насытил род людей.

dal destro vedi quel padre vetusto
di Santa Chiesa a cui Cristo le chiavi
raccomandò di questo fior venusto.

“Но одесную, весь в лице почтенье,
Есть Пастырь Церкви, коему ключи
От Розы сей вручил Христос в храненье.

E quei che vide tutti i tempi gravi,
pria che morisse, de la bella sposa
che s’acquistò con la lancia e coi clavi,

“С ним – тот, кто зрел при жизни слез ключи
Невесты свергшого весь ад коварный
Гвоздьми и копием; одет в лучи,

siede lungh’ esso, e lungo l’altro posa
quel duca sotto cui visse di manna
la gente ingrata, mobile e retrosa.

“С Петром он рядом, как и лучезарный
Тот вождь, при ком от манны вновь воскрес
Жестоковыйный род неблагодарный.

Di contr’ a Pietro vedi sedere Anna,
tanto contenta di mirar sua figlia,
che non move occhio per cantare osanna;

“Против Петра там – Анна, что очес
На миг не сводит с дщери светлоликой,
При пении “Осанна” средь небес.

e contro al maggior padre di famiglia
siede Lucia, che mosse la tua donna
quando chinavi, a rovinar, le ciglia.

“И против Праотца семьи великой
Лючию зри, кем двигнута в твой щит
Мадонна в миг, как в ров ты падал дикий.

Ma perché ’l tempo fugge che t’assonna,
qui farem punto, come buon sartore
che com’ elli ha del panno fa la gonna;

“Но как твоей дремоты час бежит,–
Здесь остановимся, как швец привычный,
Кто, сколько ткани, столько и кроит.

e drizzeremo li occhi al primo amore,
sì che, guardando verso lui, penètri
quant’ è possibil per lo suo fulgore.

“И очи возведем к Любви первичной,
Да, на Нее взирая, воспарить
Возможешь в Свет, столь блеском необычный.

Veramente, ne forse tu t’arretri
movendo l’ali tue, credendo oltrarti,
orando grazia conven che s’impetri

“Однако, чтобы ты не мог возмнить,
Что воспаришь, свои лишь движа крылы,–
Молитвой нужно милость испросить

grazia da quella che puote aiutarti;
e tu mi seguirai con l’affezione,
sì che dal dicer mio lo cor non parti».

“У Той, Кто дать одна нам может силы;
Следи-ж за мной, чтоб от моих речей
Не отставал и в сердце ты, безкрылый”.

E cominciò questa santa orazione:

И начал так святый акафист к Ней.

100 Paradiso · Canto XXXIII

«Vergine Madre, figlia del tuo figlio,
umile e alta più che creatura,
termine fisso d’etterno consiglio,

– “О Дева Мать, дщерь твоего же Сына!
Смиренная, Ты выше твари всей,
Предвечного Совета цель едина!

tu se’ colei che l’umana natura
nobilitasti sì, che ’l suo fattore
non disdegnò di farsi sua fattura.

“Ты еси та, что естество людей
Так вознесла, что жизнь подавший деве
Не возгнушался жизнь приять от ней.

Nel ventre tuo si raccese l’amore,
per lo cui caldo ne l’etterna pace
così è germinato questo fiore.

“Любовь в твоем так воспылала чреве,
Что дивный жар её раскрыл цветок
В сем вечном мире, здесь на райском древе.

Qui se’ a noi meridïana face
di caritate, e giuso, intra ’ mortali,
se’ di speranza fontana vivace.

“На небе Ты полуденный исток
Нам благости, а долу – до могилы
Для смертных Ты живой надежд поток.

Donna, se’ tanto grande e tanto vali,
che qual vuol grazia e a te non ricorre,
sua disïanza vuol volar sanz’ ali.

“Владычица, такой полна Ты силы,
Что кто ждет благ без помощи твоей,
Тот мнит лететь желаньями безкрылый.

La tua benignità non pur soccorre
a chi domanda, ma molte fïate
liberamente al dimandar precorre.

“Не только всех молящих ты людей
Помощница, но часто и моленье
Ты упреждаешь благостью своей.

In te misericordia, in te pietate,
in te magnificenza, in te s’aduna
quantunque in creatura è di bontate.

“В Тебе любовь, в Тебе благоволенье,
В Тебе могущество, в Тебе одна
Достойная часть Божьего творенья.

Or questi, che da l’infima lacuna
de l’universo infin qui ha vedute
le vite spiritali ad una ad una,

“Сей смертный муж, вознесшийся со дна
Вселенной всей к сему небес селенью
И духов жизнь всю видевший сполна,

supplica a te, per grazia, di virtute
tanto, che possa con li occhi levarsi
più alto verso l’ultima salute.

“Днесь молит Тя, да дашь под сею сенью
Ты мощь ему, чтоб выше возносил
Он очеса к последнему спасенью.

E io, che mai per mio veder non arsi
più ch’i’ fo per lo suo, tutti miei prieghi
ti porgo, e priego che non sieno scarsi,

“Я-ж. что вовек так жарко не просил
Себе тех благ, как днесь ему, шлю паки
К Тебе мольбы (о! не лиши их сил!):

perché tu ogne nube li disleghi
di sua mortalità co’ prieghi tuoi,
sì che ’l sommo piacer li si dispieghi.

“Разсей своей молитвой смертны мраки
Последние с очей его, да зрит
И высшого блаженства здесь он знаки.

Ancor ti priego, regina, che puoi
ciò che tu vuoli, che conservi sani,
dopo tanto veder, li affetti suoi.

“Еще-ж молю Царицу, Что творит
Все, что восхощет,– да по созерцаньи
Свое стремленье здравым сохранит.

Vinca tua guardia i movimenti umani:
vedi Beatrice con quanti beati
per li miei prieghi ti chiudon le mani!».

“Земным страстям поставь свои в нем грани,
Зри Беатриче, зри, как светлый хор.
Молясь со мной Тебе, слагают длани”.

Li occhi da Dio diletti e venerati,
fissi ne l’orator, ne dimostraro
quanto i devoti prieghi le son grati;

И пал очей, Творцу приятных, взор
К молящему, явив мне, как сердечный
Молитвы глас к Благой в полете скор.

indi a l’etterno lume s’addrizzaro,
nel qual non si dee creder che s’invii
per creatura l’occhio tanto chiaro.

Потом он вновь во Свет вперился вечный,
В тот Свет, в Него-ж немыслимо, чтоб кто
Из сущих зрел, столь чистый, безупречный.

E io ch’al fine di tutt’ i disii
appropinquava, sì com’ io dovea,
l’ardor del desiderio in me finii.

И, чувствуя, что близко царство то,
Где думы все кончаются, в мгновенье
Я пыл желаний обратил в ничто.

Bernardo m’accennava, e sorridea,
perch’ io guardassi suso; ma io era
già per me stesso tal qual ei volea:

Мне намекал Бернард улыбкой – зренье
Горе направить; но мой взор воздет
Был сам собой, как делал он внушенье.

ché la mia vista, venendo sincera,
e più e più intrava per lo raggio
de l’alta luce che da sé è vera.

Уже мой взор, летя за ним вослед,
Вступал, все чище становясь, в луч света,
Что сам в себе есть истинный наш свет…

Da quinci innanzi il mio veder fu maggio
che ’l parlar mostra, ch’a tal vista cede,
e cede la memoria a tanto oltraggio.

Отныне впредь сильнее взор поэта,
Чем наш язык; он пред виденьем нем,
И память не дает уж здесь ответа,

Qual è colüi che sognando vede,
che dopo ’l sogno la passione impressa
rimane, e l’altro a la mente non riede,

Как тот, кому сон снится; но затем,
Как сон пройдет, одно он впечатленье
Хранит от сна, забытого совсем,–

cotal son io, ché quasi tutta cessa
mia visïone, e ancor mi distilla
nel core il dolce che nacque da essa.

Так был и я: исчезло сновиденье,
Но по сердцу струилась сладость нег,
Рожденная в то дивное мгновенье.

Così la neve al sol si disigilla;
così al vento ne le foglie levi
si perdea la sentenza di Sibilla.

Так солнца луч уничтожает снег;
Так ветр листы Сивиллы нес далеко,
И смысл их слов терялся уж навек.

O somma luce che tanto ti levi
da’ concetti mortali, a la mia mente
ripresta un poco di quel che parevi,

О высший Свет, парящий так высоко
От смертных дум! дай памяти моей
Хоть часть того, как ты блеснул мне в око.

e fa la lingua mia tanto possente,
ch’una favilla sol de la tua gloria
possa lasciare a la futura gente;

И в мой язык хоть столько силы влей,
Чтоб искру лишь от всей Твоей он славы
Оставить для грядущих мог людей.

ché, per tornare alquanto a mia memoria
e per sonare un poco in questi versi,
più si conceperà di tua vittoria.

Вернув в мой ум твой отблеск величавый,
И отзвук твой в сих пробудя стихах,
Я-б уяснил победу сей державы.

Io credo, per l’acume ch’io soffersi
del vivo raggio, ch’i’ sarei smarrito,
se li occhi miei da lui fossero aversi.

Я думаю, что в ярких тех лучах,
Сносимых мной, я-б зренья вдруг лишился,
Когда-б от них отвел мне очи страх.

E’ mi ricorda ch’io fui più ardito
per questo a sostener, tanto ch’i’ giunsi
l’aspetto mio col valore infinito.

Но, помню, я смелей все становился
От блеска их. снося их до того,
Что с безконечной Силой взором слился.

Oh abbondante grazia ond’ io presunsi
ficcar lo viso per la luce etterna,
tanto che la veduta vi consunsi!

О дар безмерный Бога Самого!
Ты дал мне смелость в вечный Свет воззриться.
Так что мой взор угас в лучах его.

Nel suo profondo vidi che s’interna,
legato con amore in un volume,
ciò che per l’universo si squaderna:

В его пучине зрел я, как таится,
Слиянное с любовью в круг един,
Все то, что во вселенной вновь дробится:

sustanze e accidenti e lor costume
quasi conflati insieme, per tal modo
che ciò ch’i’ dico è un semplice lume.

Я сущность зрел, и случай и их чин,
Слиянные все в круги так неразрывно,
Что все, что рек я,– слабый свет один.

La forma universal di questo nodo
credo ch’i’ vidi, perché più di largo,
dicendo questo, mi sento ch’i’ godo.

Но общий образ этой связи дивной
Я, мнится, зрел, затем что все сильней,
То говоря, ликую безпрерывно.

Un punto solo m’è maggior letargo
che venticinque secoli a la ’mpresa
che fé Nettuno ammirar l’ombra d’Argo.

Мной в миг один забыта тот вид быстрей,
Чем в двадцать пять веков забылось диво.
С каким Нептун зрел Арго тень с морей.

Così la mente mia, tutta sospesa,
mirava fissa, immobile e attenta,
e sempre di mirar faceasi accesa.

Так дух во мне, дивясь без перерыва,
Усердно созерцал и, недвижим,
Сам пламенел, все созерцая живо.

A quella luce cotal si diventa,
che volgersi da lei per altro aspetto
è impossibil che mai si consenta;

При свете том становишься таким,
Что мнить нельзя, чтоб кто во всей вселенной
Взор от него отвел к вещам иным.

però che ’l ben, ch’è del volere obietto,
tutto s’accoglie in lei, e fuor di quella
è defettivo ciò ch’è lì perfetto.

И все добро, цель воли неизменной,
Все в нем слито, и что не в нем лежит –
Ничтожно так, как все в нем совершенно.

Omai sarà più corta mia favella,
pur a quel ch’io ricordo, che d’un fante
che bagni ancor la lingua a la mammella.

Теперь о всем, что помню, возвестит,
Язык мой хуже, чем язык дитяти,
Что у груди еще уста поэта.

Non perché più ch’un semplice sembiante
fosse nel vivo lume ch’io mirava,
che tal è sempre qual s’era davante;

Не потому, чтоб не в одной печати
Был свет живой, его-ж я созерцал
(Как был всегда един он в благодати).

ma per la vista che s’avvalorava
in me guardando, una sola parvenza,
mutandom’ io, a me si travagliava.

Но потому, что взор мой все крепчал,
Глядя на свет, и в смене безграничной,
Меняясь сам, мне образ тот являл.

Ne la profonda e chiara sussistenza
de l’alto lume parvermi tre giri
di tre colori e d’una contenenza;

В своих пучинах светлых свет первичный
Три круга мне тогда представил вдруг
Из трех цветов, но меры неразличной.

e l’un da l’altro come iri da iri
parea reflesso, e ’l terzo parea foco
che quinci e quindi igualmente si spiri.

Выл отражен, как отблеск радуг двух.
Один в другом; был третий – огнь трехсложный,
Из двух кругов равно лиясь как дух.

Oh quanto è corto il dire e come fioco
al mio concetto! e questo, a quel ch’i’ vidi,
è tanto, che non basta a dicer ‘poco’.

О, как слова тут слабы, невозможны
Для дум моих! а для того, что я
В то время видел,– боле чем ничтожны.

O luce etterna che sola in te sidi,
sola t’intendi, e da te intelletta
e intendente te ami e arridi!

О вечный Свет, вместивший Сам в Себя.
Себя постиг Ты и Собой постигнуть
И, Сам постигший, царствуешь любя!

Quella circulazion che sì concetta
pareva in te come lume reflesso,
da li occhi miei alquanto circunspetta,

Сей ход кругов, что, быв Тобою двигнут,
Предстал к Тебе как отраженный свет,
Едва моим он взором был достигнут,

dentro da sé, del suo colore stesso,
mi parve pinta de la nostra effige:
per che ’l mio viso in lei tutto era messo.

Внутри себя и в собственный свой цвет
Одеянный, наш образ мне представил.
Так что мой взор был весь к нему воздет.

Qual è ’l geomètra che tutto s’affige
per misurar lo cerchio, e non ritrova,
pensando, quel principio ond’ elli indige,

Как геометр, что весь свой ум направил
Чтоб круг измерить, и в уме своем
К тому найти не может нужных правил,–

tal era io a quella vista nova:
veder voleva come si convenne
l’imago al cerchio e come vi s’indova;

Таким я был при новом чуде том:
Желал прозреть, насколько соразмерен
Наш образ с кругом, как вместился в нем;

ma non eran da ciò le proprie penne:
se non che la mia mente fu percossa
da un fulgore in che sua voglia venne.

Но был бы крыл моих полета потерян,
Когда-б очей моих не поразил
Блеск молнии, и им я был уверен.

A l’alta fantasia qui mancò possa;
ma già volgeva il mio disio e ’l velle,
sì come rota ch’igualmente è mossa,

Мечте высокой тут не стало сил;
Но все желанья, дум моих все бездны,
Как колесо, уж дух Любви кружил,–

About this edition